Свитер

      Хогвартс после войны был другим.       Не стены — они остались прежними, сложенными из древнего камня, хранящего магию веков. Другим было всё остальное. Тишина в коридорах, где когда-то звенел смех. Тени в углах, которых раньше не замечали. И люди.       Восьмой год стал испытанием для всех, кто решил вернуться.       Гермиона Грейнджер вернулась, потому что не представляла своей жизни без библиотеки, без скрипа половиц в гостиной Гриффиндора и без утреннего запаха тыквенного сока в Большом зале. Она вернулась, чтобы закончить то, что начала, и, может быть, научиться дышать заново — без постоянного ожидания катастрофы.       Драко Малфой вернулся, потому что дома его ждал судебный процесс, тишина в особняке и мать, которая смотрела на него глазами, полными неслышных слёз. В Хогвартсе хотя бы можно было притвориться, что всё идёт как прежде.       Но «как прежде» не работало.       Он сидел на дальней скамье Слизеринского стола, ближе к выходу, и почти не поднимал глаз. Его мантия была старой — не новой, сшитой у мадам Малкин, а прошлогодней, из домашних запасов. Под ней — тонкая рубашка и чёрный жилет, которые грели ровно настолько, чтобы не замёрзнуть насмерть.       Но он всё равно мёрз.       Слизеринские подземелья всегда были холодными — это было частью их эстетики. Но теперь Драко спал в дальней комнате, которую никто не хотел занимать. Она располагалась у самой стены, выходящей на Чёрное озеро, и сквозняки гуляли там такие, что вода в кувшине у кровати покрывалась тонкой корочкой льда.       Он мог бы попросить другую комнату. Мог бы наколдовать огонь в камине — старых чар Малфоев хватило бы на целую зиму. Но Драко упрямо терпел холод, как будто это было единственное наказание, которое он считал заслуженным.       Гермиона заметила это не сразу.       Сначала она просто обрадовалась, что он не смотрит на неё с привычным презрением. Потом — удивилась, что он вообще вернулся. А потом начала замечать детали.       На зельеварении его пальцы дрожали, когда он резал корни мандрагоры. Слизнорт сделал замечание — мягкое, почти извиняющееся. Драко промолчал, сжал нож крепче, но пальцы всё равно не слушались.       На трансфигурации Макгонагалл вызвала его к доске. Он встал, сделал три шага, и Гермиона увидела, как побелели его костяшки, когда он сжал край кафедры.       Она отвела взгляд. Не её дело.       Но на Защите от тёмных искусств, когда профессор Грейвз попросил всех отрабатывать щитовые чары в парах, Драко остался без партнёра. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в пол. Никто из Слизерина не захотел с ним работать — старые обиды не забылись. Никто из Гриффиндора — тем более.       Гермиона работала с Невиллом, который неуклюже, но старательно отбивал её заклинания. А через двадцать минут, когда все разошлись по комнатам отдыха, она заметила, что Драко всё ещё стоит у стены.       Он не отрабатывал щитовые чары. Он просто стоял, сжавшись, и дышал через раз.       — Малфой, — окликнула его Гермиона. — Ты в порядке?       Он поднял голову. Его лицо было бледным, как пергамент, а губы — почти синими.       — Не твоё дело, Грейнджер, — ответил он хрипло и быстро вышел.       Она хотела окликнуть его снова, но остановила себя. Не её дело. Правда.       Но в ту ночь она не могла уснуть.

***

      Гермиона лежала в кровати и смотрела в потолок.       В спальне девушек Гриффиндора было тепло — в камине всё ещё потрескивали дрова, под одеялом лежала грелка с согревающим заклинанием, и подруга Джинни, которая спала через две кровати, тихо посапывала во сне.       Но Гермиона думала о его пальцах.       О том, как они дрожат. О том, как он сжимает кафедру, чтобы не упасть. О том, как его губы синеют от холода, а он даже не пытается наколдовать тепло.       «Почему?» — спрашивала она себя. — «Почему он не попросит помощи?»       И тут же отвечала: потому что он — Малфой. Потому что его научили, что просить помощи — это слабость. Потому что он считает, что заслуживает мёрзнуть.       Гермиона села на кровати, откинула одеяло и спустила ноги на пол. Ноги коснулись холодного камня, и она вздрогнула.       «Ладно, — подумала она. — Раз он не попросит, я не буду предлагать».       Она вышла в общую гостиную, где догорал камин. Присела на диван у окна и долго смотрела на звёзды, отражающиеся в Чёрном озере.       А потом достала из сумки нераспакованную коробку.       Она привезла её из дома ещё в сентябре — мама сунула в чемодан «на всякий случай». В коробке лежали вязальные спицы — старые, алюминиевые, бабушкины — и три мотка шерсти. Мама выбрала цвет «медовый», мягкий и тёплый, как осеннее солнце.       Гермиона никогда не вязала хорошо. Она умела делать только прямое полотно — лицевые и изнаночные петли, без узоров и косичек. Но ей всегда казалось, что в этом есть что-то успокаивающее.       Она взяла спицы и самый толстый моток.       «Это просто для практики, — сказала она себе. — Я давно не вязала. Мне нужно отвлечься».       Она связала первый ряд. Второй. Третий.       К трём часам ночи у неё в руках был неровный прямоугольник, который отдалённо напоминал часть свитера.       «Глупость, — подумала она, но спицы не отложила. — Это глупость. Он даже спасибо не скажет».       Она вязала вторую ночь. Третью.       К концу недели у неё получилось нечто, что можно было назвать свитером. Он был слишком широким в плечах и слишком свободным в рукавах, но шерсть была мягкой, а петли — ровными, если не присматриваться.       В пятницу вечером, когда весь Хогвартс готовился к выходным, Гермиона сидела в гостиной Гриффиндора и распутывала последний узелок на манжете.       — Что это? — спросила Джинни, заглядывая через плечо.       — Свитер, — коротко ответила Гермиона.       — Для кого? Ты же не носишь такие цвета.       Гермиона промолчала.       Джинни посмотрела на неё, потом на свитер, потом снова на Гермиону. Её рыжие брови взлетели вверх.       — Нет, — сказала Джинни. — Ты серьёзно?       — Я не знаю, о чём ты.       — Ты вяжешь свитер для Драко Малфоя.       — Я вяжу свитер, — поправила Гермиона, аккуратно откусывая нить, — для того, кому холодно.       Джинни открыла рот, закрыла, снова открыла. Потом медленно выдохнула и села рядом.       — Ты сумасшедшая, — сказала она беззлобно. — Он даже не поблагодарит тебя.       — Я и не жду благодарности.       — А чего ты ждёшь?       Гермиона посмотрела на свитер. Медовая шерсть мягко блестела в свете камина. Она провела пальцами по воротнику — толстому, тёплому, почти пушистому.       — Чтобы он перестал дрожать, — тихо сказала она.       В полночь, когда гостиная опустела, Гермиона сложила свитер аккуратным квадратом и завернула в кусок пергамента. Сверху прикрепила записку — всего одну строчку.       Она прошла в подземелья Слизерина, стараясь не шуметь, её впустил Тео, без всяких вопросов и она была благодарна. Дверь в спальню Драко была третьей слева. Гермиона случайно услышала как об этом говорили младшие курсы.       Гермиона присела на корточки, подсунула свёрток под дверь и выпрямилась.       На секунду ей показалось, что за дверью кто-то вздохнул. Но она не стала ждать.       Она вернулась в Гриффиндор, залезла под одеяло и долго смотрела в потолок, слушая, как бьётся сердце.

***

      Драко проснулся от того, что его нога наткнулась на что-то мягкое.       Он сел на кровати, потирая замёрзшие пальцы. В комнате было темно — даже свет от озера не пробивался сквозь запотевшее окно. Он щёлкнул палочкой, зажигая огонёк на конце.       На полу у двери лежал свёрток.       Драко нахмурился. Первая мысль была — розыгрыш. Близнецы Уизли, даже закончив школу, всё ещё могли провернуть что-то подобное. Вторая — ошибка. Кому-то перепутали двери.       Но развернуть свёрток всё же решился.       Внутри был свитер.       Драко замер.       Он смотрел на него, не веря своим глазам. Свитер был медового цвета — тёплого, почти оранжевого оттенка, который он никогда в жизни не надел бы добровольно. Он был связан вручную — петли местами отличались по размеру, один рукав был чуть длиннее другого, а воротник выглядел так, будто его вязали с закрытыми глазами.       Но шерсть была мягкой.       Драко провёл по ней пальцами и почувствовал, как кончики пальцев перестали зудеть от холода. Он поднёс свитер к лицу и вдохнул. Пахло лавандой — той самой лавандой, которую сушили в Гриффиндорской башне для ароматических подушечек.       Рядом лежал клочок пергамента.       Он развернул его. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим — Гермиона Грейнджер всегда писала так, будто готовилась к экзамену по чистописанию.       «От Грейнджер. Носи, не смей отказываться».       Драко перечитал записку три раза.       Гермиона Грейнджер вязала для него свитер.       Вязала. Вручную. Спицами. Потому что заметила, что ему холодно.       Он сидел на кровати, держа свитер в руках, и не знал, что делать. Часть его — та, что была воспитана отцом — кричала: «Выброси это. Это оскорбление. Грязнокровка смеет дарить тебе одежду?»       Но другая часть — та, что просыпалась в последние годы всё чаще — молчала. И смотрела на шерсть медового цвета. И чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, совсем не похожее на холод подземелий.       Он надел свитер в три часа ночи.       Он был велик. Рукава закрывали пальцы, воротник упирался в подбородок, а подол спускался почти до колен. Драко выглядел в нём как ребёнок, надевший отцовскую одежду.       Но ему было тепло.       Впервые за два месяца ему было по-настоящему тепло.       Он лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Свитер пах лавандой. И, может быть, корицей.       Драко уснул без снов впервые с мая.

***

      В субботу утром Драко долго стоял перед зеркалом.       Свитер висел на нём мешком. Он попытался закатать рукава — они тут же сползли обратно. Попытался заправить подол в брюки — выглядело ещё хуже.       «Я похож на пугало», — мрачно подумал он.       Но снимать свитер не стал.       Он спустился в Большой зал на завтрак, стараясь идти быстро, чтобы никто не успел рассмотреть его как следует. Но Хогвартс — маленькое место, а сплетни распространяются быстрее летучего пороха.       Первым его заметил Блейз Забини.       Блейз сидел за Слизеринским столом, попивал тыквенный сок и делал вид, что читает «Ежедневный пророк». Когда Драко сел напротив, Блейз опустил газету и уставился на него.       — Что это? — спросил Блейз.       — Свитер, — ответил Драко, беря тост.       — Я вижу, что свитер. Какого Мерлина он на тебе?       — Холодно.       Блейз открыл рот, закрыл и переглянулся с Теодором Ноттом, который сидел через два места. Тео промолчал, незачем всем знать.       — Малфой в вязаном свитере, — медленно сказал Блейз. — Мамочки.       — Заткнись, Забини.       Драко откусил тост и поднял глаза. И сразу пожалел об этом.       Гермиона Грейнджер сидела за столом Гриффиндора — на своём обычном месте, между Гарри и Джинни. Она пила чай и разговаривала о чём-то с Невиллом.       Она не смотрела на него.       Но Драко знал, что она видела. Потому что её щёки слегка порозовели, а пальцы сжали кружку чуть крепче, чем нужно.       Он отвернулся первым.       Прошло пять минут. Десять. Драко почти доел завтрак, когда понял, что на него смотрит весь Гриффиндор.       Гарри Поттер перестал жевать и смотрел на свитер так, будто видел перед собой тёмного лорда. Рон Уизли поперхнулся соком и закашлялся так громко, что профессор Макгонагалл обернулась.       А Пэнси Паркинсон, которая сидела в конце Слизеринского стола, поперхнулась тыквенным соком и зашипела:       — Драко Абраксас Малфой! Что это на тебе?!       — Свитер, Пэнси, — устало ответил он.       — Я вижу! Это… это… это цвета Гриффиндора!       — Это цвет мёда, — холодно поправил он. — И он тёплый, а мне холодно.       Панси замолчала. Блейз тихо присвистнул.       Драко встал, взял свою сумку и направился к выходу. Он не хотел идти к выходу. Он хотел пройти мимо Гриффиндорского стола. Потому что внутри всё кричало: «Скажи ей спасибо. Подойди. Скажи хоть что-нибудь».       Он прошёл мимо. Остановился. Повернулся.       Гермиона смотрела на него. Её глаза были карими и спокойными, как будто она ждала этого момента три дня.       Драко открыл рот. Закрыл. Потом сказал — тихо, так, чтобы только она могла услышать:       — Грейнджер, спасибо.       В Большом зале стало тихо. Даже совы перестали шуршать крыльями.       Гермиона смотрела на него секунду. Две. Потом её губы дрогнули в лёгкой улыбке — не насмешливой, не победной. Простой. Тёплой.       Драко вышел из Большого зала быстрым шагом. Его сердце колотилось где-то в горле. Руки в рукавах свитера вспотели.       «Идиот, — думал он. — Полный идиот».       Но свитер он не снял.

***

      Драко носил свитер каждый день.       На зельеварении, когда его пальцы больше не дрожали. На трансфигурации, когда он мог спокойно держать палочку, не сжимая кафедру. На Защите, когда он наконец отработал щитовые чары в паре с Блейзом.       Свитер стал его броней — тёплой, мягкой, пахнущей лавандой и почему-то ещё корицей. Он стирал его руками, чтобы не отдать эльфам, и каждое утро надевал с таким чувством, будто это был не свитер, а что-то гораздо более важное.       Через неделю на его кровати появилась записка.       Он вернулся с ужина, щёлкнул палочкой — и увидел на подушке сложенный листок. Почерк был знакомым, но на этот раз он не сразу понял, чей.       Драко развернул записку и прочитал:       «Ты что, совсем идиот? Она вязала его три ночи. Я видел. Г.П.»       Он узнал почерк Поттера.       Драко сжал записку в кулаке, потом разжал и перечитал снова.       «Три ночи».       Она вязала три ночи. Для него. Для того, кто называл её грязнокровкой. Для того, чей отец хотел её смерти.       Он сел на кровать и закрыл лицо руками.

***

      Прошёл месяц.       Драко и Гермиона не стали друзьями. Они не разговаривали в коридорах, не сидели вместе за завтраком и не делали домашние задания в паре. Но что-то изменилось.       Она больше не отводила взгляд, когда их пути пересекались. Он больше не сжимал кулаки при виде её растрёпанного пучка. Между ними установилось что-то хрупкое и невысказанное — как нить, которую нельзя потянуть, но можно бережно держать в руках.       Однажды, в конце октября, Гермиона вернулась в свою спальню после вечерней библиотеки и замерла на пороге.       На её кровати лежал свёрток.       Он был перевязан серебристой лентой — слизеринские цвета, даже не спрашивайте. Гермиона развернула его дрожащими пальцами.       Внутри лежал шарф.       Не купленный в магазине — связанный вручную. Из серебристо-синей шерсти, мягкой и пушистой, как облако. Длинный, широкий, с аккуратными косами по краям. Кто-то потратил на него не одну неделю.       Рядом лежала записка — на плотном пергаменте, с вычурными закорючками на буквах.       «Грейнджер. Гриффиндорский шарф не согревает твою шею. Я умею вязать узлы. И косы. И даже кельтские орнаменты, если надо, но ты не заслужила. Малфой».       Гермиона прочитала записку один раз. Второй. Третий.       Потом прижала шарф к лицу и вдохнула.       Он пах мятой. И ещё чем-то горьковатым, как корица без сахара. И, может быть, совсем чуть-чуть — страхом. Тем самым страхом, который заставляет человека вязать для кого-то шарф, вместо того чтобы просто подойти и сказать: «Ты мне нравишься».       Гермиона вытерла глаза тыльной стороной ладони.       «Идиот, — подумала она с нежностью. — Настоящий идиот».       Она надела шарф поверх пижамы, закуталась в него и легла спать.       На следующее утро в Большом зале все заметили, что у Гермионы Грейнджер появился новый шарф — серебристо-синий, с косами, слишком дорогой для простой покупки.       И что у Драко Малфоя больше не было свитера.       Потому что свитер теперь был под мантией, прямо у сердца.       А шарф Грейнджер пах лавандой и корицей.       И никто, даже самый проницательный Поттер, не мог сказать точно, кто из них кого согрел первым.

***

      Они сидели на подоконнике в заброшенном классе на седьмом этаже.       За окном догорал последний день августа. Хогвартс готовился к новому учебному году — первому без восьмого года, без дополнительных занятий, без комендантского часа. Драко и Гермиона приехали рано, чтобы помочь профессору Макгонагалл с подготовкой библиотеки.       На Гермионе был серебристо-синий шарф — несмотря на жару. На Драко — медовый свитер, который уже потерял форму, стал мягче и ещё теплее.       — Знаешь, — сказала Гермиона, глядя в окно. — Я боялась, что после войны всё будет серым.       Драко молчал. Он смотрел на её профиль — на родинку у виска, на кудряшку, выбившуюся из пучка.       — А теперь? — спросил он.       Гермиона повернулась к нему. Посмотрела на его руки — одну, с выжженной надписью «Грязнокровка», которую он всё ещё не убрал, и другую — с потускневшей Меткой, которая уже не болела по ночам. Потом перевела взгляд на свитер. На шарф. На его глаза — серые, как осеннее небо, но тёплые. Она улыбнулась. — Теперь вижу цвет мёда, — тихо сказала она. Драко моргнул. Отвернулся к окну, пряча улыбку, но его пальцы нашли её пальцы и переплелись с ними — осторожно, будто спрашивая разрешения. Гермиона сжала его руку в ответ. За окном медленно загоралась первая звезда.