Глава 23: Чужой среди своих

Вальдгард шёл по улицам столицы, его шаги были медленными, словно он боялся, что город, которому он посвятил так много лет своей жизни, станет ему чужим. За плечами он ощущал груз прошедших десятилетий, но магия, что текла в его венах, держала его тело почти таким же, как и тогда, когда он впервые приехал сюда, молодым, полным огня. Его лицо, его тело — всё оставалось прежним, и это вызывало в нём болезненное раздражение. Его память услужливо возвращала его к далёкому прошлому, когда он гулял по этим улицам рука об руку с Линнет. Её смех, звонкий и искренний, как будто вновь зазвучал в его голове, и он едва не улыбнулся, вспомнив, как она увлекала его за собой, замирая перед каждой лавкой, заглядывая в уличные витрины с наивной любопытностью. Он помнил, как она увлекалась простыми радостями: горячими пирожками, свежими фруктами, блестящими лентами на торговых лотках. Но сейчас улицы были другими, словно сами стены и дороги отразили ход времени и перемены. Узкие улочки, некогда переполненные народом, теперь казались шире, а дома — молчаливыми и отстранёнными. Он шёл вдоль длинного ряда каменных зданий, и на мгновение ему показалось, что все эти изменения подчёркивали лишь одно: он уже не принадлежал этому месту. Люди проходили мимо, многие — молоды, занятые своими делами, с такой жаждой жизни, что он почувствовал лёгкую зависть к их беззаботности. Их разговоры, смех, заботы, все они были далеки от его мира, и всё же он не мог не замечать, как сильно он отличался от них. Он смотрел на их лица, порой даже задерживаясь, словно всматриваясь в образы собственного прошлого. Но в его взгляде не было ни любви, ни сожаления — только холодное принятие того, что время уже не могло вернуть. Он повернул на одну из центральных улиц и оказался в районе, где собирались музыканты и актёры. Это место напоминало ему не только о супруге, но и о сыне, которого он не видел долгие годы. Вальдгард не мог сказать, зачем поехал в столицу, зачем пришёл сюда, но какая-то часть его надеялась… на что-то. Хотя бы на мимолётный взгляд на сына, которого он потерял. В его глазах мелькнуло сожаление. Он знал, что Эйрик давно вырос, стал взрослым, что у него, возможно, своя жизнь и собственные успехи. Но, несмотря на всё это, отец чувствовал неистовую потребность хотя бы раз увидеть его, узнать, как сложилась его судьба. Он словно искал самого себя, пытаясь найти в сыне ту частицу, которую давно утратил. Проходя по улицам, он всё больше погружался в воспоминания. Город жил и менялся, как и всегда, но внутри он оставался для Вальдгарда тёмной картиной прошлого. Он вспоминал каждый угол, каждую улочку, где когда-то они с женой смеялись и мечтали. А теперь он шёл один, окутанный тишиной, словно прошлое окружило его коконом, затягивая в бесконечный круг собственных ошибок и потерь. Внезапно ему показалось, что он услышал отдалённые звуки музыки — мелодию, живую и светлую, которая пробивалась сквозь тишину города, словно зовя его за собой. Вальдгард вышел на маленькую площадь, где звуки музыки разливались мягкой волной. Там, под сенью фонарей, играла молодая девушка. Её пальцы с лёгкостью скользили по струнам, и мелодия, мягкая и меланхоличная, наполняла воздух. Экс командующий застыл, его глаза сузились в попытке уловить каждую ноту. Ему казалось, что он уже слышал эту песню раньше, и с каждым тактом в его сердце начинало разгораться какое-то давно забытое чувство. Это была песня Эйрика. Безошибочно. Толпа, постепенно собираясь вокруг девушки, слушала её молча, как заворожённые. Песня, написанная его сыном, была пронзительной и чистой, как тихая молитва. Она доносила нечто, что никто не мог передать словами, и это что-то захватывало людей вокруг. Внезапно к нему подошла старушка, оторвав его от погружения в мелодию: — Сынок, можешь помочь мне подняться на парапет? Слишком темно и узко, а я хочу увидеть эту чудесную девицу, так красиво поёт! На мгновение Вальдгард замер. Слово «сынок» — старушка произнесла его так просто, так обыденно, что в его сердце зашевелилась неясная печаль. В тот же момент он подумал: «Сынок... Я, которому больше трёх столетий, вероятно, старше всего её рода». Но, не выказывая своих мыслей, он кивнул и осторожно подал ей руку. Старушка с благодарностью ухватилась за его крепкую ладонь и, несмотря на свою немощь, изо всех сил старалась подняться, вставая на парапет. Когда она наконец уселась, она шутливо похлопала его по плечу. — Спасибо, дорогуша! — сказала она, улыбаясь. — Так приятно, когда в наше время ещё находятся такие сильные и добрые мужчины! Он кивнул, улыбнувшись из вежливости, но внутри всё ещё оставался где-то далеко, там, где эхом разносилась эта мелодия. Девушка продолжала играть, и её музыка тянула его за собой, утягивая в глубины воспоминаний. Он снова видел Эйрика — ещё мальчишкой, с лицом, полным удивления и энтузиазма, вцепившегося в первые струны своего инструмента. Тогда Вальдгард не придавал этому значения, полагая, что с возрастом всё это станет всего лишь увлечением, что жизнь научит его искать силу в битве, а не в музыке. Но, глядя на эту девушку, так страстно передающую душу его сына, маг начал ощущать, что когда-то не разглядел в сыне чего-то очень важного. Песня завершилась тихо, мелодия затихла в последний раз, но её отголоски всё ещё были внутри воина. Он осознал, что эта мелодия была не просто музыкой. Это было послание, и в этот момент он понял, что всё, что его сын когда-то вложил в эту музыку, было воплощением той боли и радости, которую маг когда-то презирал. Толпа начала хлопать, а девушка улыбнулась, принимая цветы и слова благодарности. Вальдгард стоял, не двигаясь, его лицо было неподвижным, но сердце отзывалось на каждую мелодию, как на вспышки чего-то нового и тёплого. Он, охваченный неожиданным чувством, протянул руку к земле у края площади. Камень под его пальцами зашевелился, подчиняясь магии, и постепенно, изгибаясь и завиваясь, принял форму цветка — идеально выточенного, с лепестками, изящно открывающимися кверху. Это был цветок не обычный: он сиял едва заметным блеском, в его очертаниях угадывались годы опыта и тщательной работы, каждый завиток лепестка говорил о мастерстве и искусстве, которым маг некогда владел. Поднявшись, он протянул каменный цветок артистке, которая смотрела на него с удивлением и благодарностью, не до конца понимая, кто этот таинственный даритель. Не сказав ни слова, он слегка поклонился, и её лицо отразило благоговение перед этим странным, но прекрасным подарком. Девушка прижала цветок к груди, удивлённо глядя ему вслед, когда он повернулся и молча удалился, затерявшись в тени улиц. Он шёл всё дальше, его шаги эхом разносились по узким переулкам столицы. В голове крутились мысли, в которых сплетались воспоминания и неясное, новое понимание. «Почему этот цветок мне так легко дался?» — думал он. — «Почему мне захотелось оставить его, передать что-то… без слов?» Ему казалось, что этот подарок был выражением чего-то глубже, чем простой благодарности, — словно в нём заключалось желание понять и связать те разорванные нити, что когда-то держали его с сыном вместе. Каждый его шаг отзывался пустотой, но в этой пустоте теперь скрывалось нечто большее, чем просто холод. Маг шагнул в мрачное освещение таверны, где тихий гул голосов и аромат табака смешивались с запахом крепких напитков. Он сразу почувствовал, как на него устремились взгляды; несколько завсегдатаев вскинули головы, а таинственные фигуры в дальнем углу зала — те самые, что следовали за ним с улицы, остались неподвижными, пытаясь не привлекать к себе внимания. Но Вальдгард не обратил на них особого внимания, словно это не имело для него значения, и направился к стойке, где под взглядом недоверчивого трактирщика заказал самое крепкое из того, что было. Его голос прозвучал тихо, но со скрытой силой, и трактирщик с мгновенной покорностью налил ему кружку тёмного крепкого напитка. Воин не испытывал жажды и знал, что это ничего не изменит. И всё же, когда он поднёс кружку к губам и сделал первый глоток, едва почувствовал легкий привкус горечи, но, как всегда, ни намёка на ожидаемое жжение. Он знал, что крепость напитка здесь была настоящей проверкой для любого, но его организм, закалённый годами тяжёлых испытаний, словно отказывался впускать в себя хмельное помутнение. Глоток за глотком, кружка за кружкой, он продолжал пить, наблюдая за толпой в зеркале за стойкой. Посетители таверны, люди простые и грубые, были поглощены разговорами, песнями и шутками. В какой-то момент на сцену вышел бард, и его тихая, немного меланхоличная мелодия заполнила таверну. Песни разносились по залу, погружая всех в атмосферу умиротворения и печали. Это было чем-то знакомым, и мелодия словно была написана для таких душ, как у него: уставших, переживших слишком много и не нашедших покоя. Он пил, слушая эту простую и одновременно искреннюю музыку, глядя на отражение таинственных фигур в зеркале, и понимал, что его бдительность никуда не делась. Лица тех, кто следил за ним, были скрыты под капюшонами, но взгляд, тяжёлый и изучающий, ясно говорил ему, что это не случайные прохожие и не те, кто хочет навредить ему напрямую. Они изучали его. Оценивали. В какой-то момент один из них, видимо, решивший, что его присутствие осталось незамеченным, повернулся к своему товарищу, что-то шепнул, но тут же поймал взгляд Вальдгарда в зеркале. Острая тишина повисла в воздухе, и фигура быстро отвела взгляд, будто поняв, что её план провалился. Маг усмехнулся про себя. Он знал, что мог бы разоблачить их, выследить, узнать, что им нужно, но вместо этого просто продолжал пить, в который раз пытаясь поймать хотя бы тень опьянения. Однако его магия, эта внутренняя защита, словно броня, не позволяла ни алкоголю, ни другим слабостям одержать над ним верх. Это осознание приносило горечь, ещё более горькую, чем любое выпитое зелье. Пару дней спустя, он сидел за небольшим столиком в углу одной из самых престижных таверн города, погруженный в тень и тишину, скрывающие его от тех, кто привык осуждать и наблюдать. Пламя свечей плясало, отбрасывая мягкий свет на стены, а гул голосов перекрывался мелодией нежной арфы где-то в глубине зала. Его никто не узнавал, и он почти ощущал некое странное облегчение, словно мог стать просто одним из тех, кто нашёл приют среди аристократии и убегающих от скуки богатых гостей. Он целенаправленно затерялся среди этой массы, лишённой настоящей боли и тревог, среди людей, которых, как казалось, он давно перестал понимать. Официантка подошла к нему, поставив перед ним бокал вина глубокого рубинового цвета. Она смотрела на него с лёгким интересом и даже легким смущением, но лицо его оставалось холодным и отрешённым. На её лице отразилось легкое разочарование: ни слова благодарности, ни улыбки, ничего, кроме едва заметного кивка. Она ушла, оставив его наедине с бокалом, и в этот момент он уловил короткий смешок от соседнего столика, где несколько молодых аристократов — скорее всего, сыновья каких-нибудь богатых купцов или чиновников — наблюдали за ним с лёгким высокомерием. Один из них усмехнулся, переговариваясь с товарищем: — Вино такое обычное… Деревенщина приехал в большой город и смакует простецкое пойло- Вальдгард поднял на них взгляд, его глаза горели льдом и силой, которой они едва ли могли противостоять. Аристократы тут же умолкли, мгновенно осёкшись и отворачиваясь, будто страх, дрожащий в их глазах, был самой сильной эмоцией, что они испытывали в тот момент. Он снова перевёл взгляд на бокал, поднося его к губам и делая медленный глоток. Едва вино коснулось его губ, он ощутил на языке нечто странное, неожиданное. Вкус отличался от обычного вина, был резким, с нотками миндаля, который сразу заполнил рот лёгкой горечью. Яд. Он ощущал вкус отравы, как будто это был простой и ничем не выделяющийся ингредиент, но его сердце и мысли оставались спокойными. Он был слишком уставшим, слишком опустошённым, чтобы бояться. Даже отрава — сама смерть — теперь казалась ему ничем иным, как очередной попыткой разрушить то, что уже было сломано. Он спокойно допил вино, поставил бокал обратно на стол и посмотрел на дверь, словно ожидая чего-то. Но никто не пришёл. Никто не выскочил из-за угла и не бросился на него, никто не остановил его. Официантка, снова подходя к столику, с тревогой взглянула на его пустой бокал, её взгляд блуждал, словно она ждала, что он скажет что-то или хотя бы как-то отреагирует. Но он снова лишь кивнул и не произнёс ни слова. Над ним словно нависала аура загадочности и силы, затягивающая каждого, кто смотрел на него, но в тоже время пугающая. Вино с примесью, замешательство вокруг, тишина — всё казалось ещё одним напоминанием, что он находился между жизнью и смертью, но ни та, ни другая не могли дать ему успокоения. Вальдгард вышел из таверны, окружённый холодной тишиной ночи. Его шаги эхом разносились по пустым улицам, и каждый поворот, каждое здание казалось бесконечным продолжением его собственных мыслей. В этот поздний час улицы были безлюдны, и в свете лун город выглядел мрачно и чуждо. Далеко позади смутно мерцал свет таверны, но вокруг него было только безмолвие и тени. Когда он повернул на один из узких переулков, где каменные стены казались старыми и запущенными, его шаги замедлились. Вперёд шагнул человек — незнакомец, одетый в тёмную, неопрятную одежду, с лицом, скрытым тенью капюшона. Маг едва обратил на него внимание, двинулся было дальше, но что-то в его внутреннем ощущении изменилось. Этот человек не был просто прохожим. Он был приманкой. Едва воин остановился, как с двух сторон из-за зданий появились шесть фигур, одетых в простые, неброские одеяния. Но в их взгляде, в каждом движении ощущалась уверенность и скрытая сила. Он знал их: это были маги королевства. На лицах у них были надменные, холодные выражения, словно они пришли не для боя, а для вынесения приговора. — Вальдгард, — произнёс один из них, выступая вперёд. — Ты должен ответить за всё, что совершил. За Фьялльборг, за все свои преступления перед королевством и людьми. Маг усмехнулся, в его глазах мелькнуло холодное презрение. — Предатели, — бросил он в их сторону, не скрывая своей ярости. — Вы, маги короля, стоите здесь, как судьи, но сами совершили предательство, раз позволили себе отправиться за мной. Вы знали, что я выполнял приказ, и знали, что поступили бы так же, будь вы на моём месте. Маги стояли спокойно, их лица оставались бесстрастными, словно слова были не больше чем пустой звук. Один из них сделал шаг вперёд, его рука медленно поднималась, начерчивая в воздухе символ, сверкающий едва заметным светом. Он накладывал ловушку — заклинание, которое использовалось в редчайших случаях. Вальдгард почувствовал внезапное сопротивление, как будто само пространство сжалось вокруг него, сковывая его движения. Магия охватила его, обвив, словно невидимые путы. Его мышцы напряглись, но он не мог пошевелиться. Всего на несколько секунд, но маги знали, что им этого достаточно. В то же мгновение один из них бросился вперёд, и остальные повторили движение, окружая его. Пока заклинание удерживало его, они успели приблизиться вплотную. В руках у одного из магов появился пузырёк с мутной, тёмной жидкостью. Маг видел её краем глаза, его сердце заколотилось от ощущения неминуемой угрозы. Он понял, что они хотят сделать, но был бессилен сопротивляться. Маг открыл его рот силой, сжав его челюсти, и быстро вылил зелье ему в глотку. Жидкость обожгла горло, тяжёлый вкус сковал его внутренности, и вскоре его сознание стало затуманиваться. Ловушка ослабла, но зелье уже проникало в его кровь, и каждое мгновение уносило остатки его осознанности. Он видел лица магов — холодные, непоколебимые, даже с каким-то мрачным удовлетворением, когда его глаза начали закрываться, и он терял контроль над собственным телом. Мир вокруг затихал, и он последний раз бросил взгляд на звёздное небо над головой, прежде чем его сознание погрузилось в полную темноту.