Глава 24: Казнь

Долгий и утомительный путь по извилистым горным дорогам наконец завершился. Когда Вальдгард пришёл в себя, всё его тело ныло, цепи стягивали запястья и ноги так сильно, что кожа под ними была истёрта до крови. Он чувствовал каждую качку телеги, каждый резкий поворот на ухабах, как в далёком, отстранённом сне. Он понимал, что находится в плену, но его разум, всё ещё туманный от зелья, не давал полностью осознать, куда и зачем его везут. Но когда телега резко остановилась, а через мгновение его лицо ударило холодный воздух, воин понял: он прибыл на место. Его, ослабленного и полностью связанного, грубо схватили и вытащили из телеги. Перед глазами на мгновение всё померкло от яркого света. Когда же он наконец поднял голову, увидел картину, от которой холод прошёл по его венам. Вокруг него была толпа. Сотни, а может, и тысячи людей стояли плечом к плечу, заполняя пространство перед городской площадью, возвышенной, словно арена. Люди смотрели на него с ненавистью и яростью, которая могла бы воспламенить самого смиренного. Это были жители Вайрагета — беженцы, те, кто лишился близких, домов и всего, что имели, из-за его безжалостных кампаний. Их ряды заполняли не только старики и женщины, но и мужчины, дети — всех возрастов и рангов. Множество лиц смотрело на него, и каждое выражало смесь горя и презрения. Его волокли через площадь, держа на цепях, словно дикое животное. Цепи, намотанные на его руки и ноги, так сильно сковывали движение, что он едва мог подняться на ноги. Его опустившаяся голова позволяла лишь мельком видеть взволнованные лица людей вокруг, их кривящиеся рты, что кричали проклятия, сыпали оскорблениями. Одни плевали в его сторону, другие кидали камни, кто-то просто смотрел на него с пустыми глазами, словно на чудовище из древних легенд. Каждый шаг давался с трудом, но он по-прежнему оставался неподвижен и молчалив. Толпа жаждала мести. Она давно жаждала этого момента. В их глазах он был чудовищем, которое разрушило их города, уничтожило семьи и обесчестило их земли. Они срывали свои обиды и ненависть, изливали горечь, накапливавшуюся годами. Вопли и проклятия сливались в гул, который отскакивал от стен Вайрагета, создавая ощущение, что весь город сотрясается от одного только присутствия Вальдгарда. — Палач! Чудовище! Бесчестный ублюдок! — выкрикивали одни, пожилые женщины с растрёпанными волосами протягивали пальцы, словно хотели сами дотянуться и задушить его. — Ты убил наших братьев и сестёр, ты предал наш народ! — кричали мужчины с горящими глазами, а за ними раздавались крики детей, видевших в нём того, кто унес их родителей. В какой-то момент толпа зашумела особенно яростно, и двое охранников грубо толкнули его вперёд, заставляя поднять голову. Перед ним стояли три магистрата Вайрагета — они наблюдали за происходящим с высокомерной холодностью, явно наслаждаясь его унижением. Их одежда, тёмные, строгие мантии, и жёсткие взгляды выдавали в них власть, которой они были охвачены. — Вот он, Вальдгард из севера! — провозгласил один из магистратов громким, гулким голосом, перекрывающим гул толпы. — Тот, кто лишил наш народ мира, уничтожил наши дома и унес жизни многих! В толпе начался ропот. Он, на мгновение поймав их взгляды, заметил множество искажённых, униженных лиц, каждый на которых был живым свидетельством его прошлых действий. Он пытался сохранить равновесие, отрешённо глядя в пустоту, его мысли были как у человека, осознавшего, что каждый его шаг вел его в эту ночь, каждый приказ, каждое сражение. Вопреки оковам, Вальдгард едва слышно прошептал: — Вы говорите о чести, но честь сами уже давно предали… Однако эти слова утонули в воплях толпы, и стражники, ухмыляясь, поволокли его дальше. Из толпы вышла женщина, высокая и решительная, в доспехах, которые блистали в лучах утреннего солнца. Её взгляд был твёрд, а лицо, хмурое и безжалостное, ожесточённое годами службы и потерь. Вальдгард узнал её сразу — капитан Лира Моргенвельд, с которой он однажды пересекался в другом городе, в другой жизни, когда она ещё не носила шрам на щеке. Их взгляды встретились, и в её глазах, полных горечи и презрения, зажглись искры узнавания. — Ты, Вальдгард, — начала она громким, твёрдым голосом, — тот, кто никогда не знал чести. Как можно оправдывать разрушения и убийства, называя себя солдатом? Не солдат ты, а чудовище, оправдывающее свои преступления долгом и волей короля. Её слова проникли в самую суть толпы, и ропот стал громче, вновь зазвучали крики осуждения и ненависти. Люди вопили, когда Лира сделала шаг к нему, пристально вглядываясь в его лицо, словно ища остатки человечности, которые могли бы быть там когда-то. Рядом с ней стояли маги, те самые, что участвовали в поимке. Один из них, седовласый мужчина с тёмным, пронизывающим взглядом, который когда-то присутствовал при их давнем конфликте с королевским магом, также выступил вперёд, и его голос звучал так же злобно и холодно. — Помнишь ли ты, как расправился с нашим братом, Гельмутом Харальдсоном королевским магом? Он тоже выполнял долг, и ты убил его без малейшего колебания, потому что так захотелось тебе. Ты находил удовольствие в этом, не так ли? В своей жестокости, в своей неумолимой ярости? Вальдгард с безразличием посмотрел на каждого из них, его лицо оставалось каменным, взгляд — пустым. Ему было всё равно. За последние месяцы он осознал, что потерял всё, что его душа истощена до предела, и никакие слова, никакие обвинения не могли задеть его. Он был тенью человека, утонувшей в вине и воспоминаниях. — Мне уже всё равно, — тихо, но твёрдо произнёс он, его голос звучал так, словно жизнь медленно покидала его. — Я был лишь орудием воли, частью войны, призванной уничтожать. С меня хватит. Делайте, что хотите. Ваши обвинения мне безразличны, ваши слова не трогают меня. Если нужно оправдание, я его дам: всё это — лишь приказы, королевские приказы. Слова Вальдгарда вызвали короткое замешательство среди его обвинителей, но только на мгновение. Лира, гневно стрельнув взглядом, сделала шаг вперёд и, не выдержав, ударила его кулаком в лицо. Удар был жестким, но он не изменил его равнодушного выражения. Она дышала тяжело, не в силах унять ярость, глядя на него как на проклятого. — Честь, долг, приказы? — прорычала она, её голос срывался на крик. — Не прячься за этими словами, сволочь! Ты — убийца, предатель и орудие смерти, но ни капли чести в тебе нет. Ты сам выбрал этот путь, ты сам сеял ужас и разрушение. Ты мог бы остановиться, но ты не стал! Но он лишь устало отвёл взгляд, давая ей понять, что её слова, её обвинения, весь этот суд — пустой звук для него. Один из магов, мужчина с глазами, красными от напряжения, вдруг сделал шаг вперёд, его руки дрожали, пока он смотрел на Вальдгарда. Сдерживать его силу воли, казалось, было делом невероятной сложности, как будто на грани полного нервного срыва. Его взгляд наполнился слезами, слезами ярости и боли, когда он, прорываясь сквозь толпу, схватил Вальдгарда за ворот его одежды. — Во Фьялльборге была моя семья! — закричал он, его голос был охрипшим от боли и гнева. — Моя жена… мои дочери… ты уничтожал их с той же жестокостью, с которой рубил своих врагов. Ты смотрел на них, когда их увозили, и даже не дрогнул! Они все мертвы, и ты убил их… хладнокровно, без всякой жалости! Слёзы катились по его щекам, когда он, срываясь на шёпот, будто говорил самому себе, продолжал выливать всю свою ненависть: — Ты даже не знаешь, как это было, видеть, как твоих детей уводят на смерть. Ты не представляешь, каково это — чувствовать их руки, слышать их крики, их мольбы. А ты… ты просто стоял и наблюдал… чудовище! Лира и другие маги подскочили, пытаясь оттащить его, но маг сопротивлялся, не отпуская Вальдгарда, его лицо побагровело от эмоций, он как будто силой воли держался, чтобы не разорвать его на месте. Но когда Лира и ещё один стражник наконец оттащили его, он выкрикнул последнее проклятие, его голос прорезал толпу, как нож: — Ты должен был умереть тогда, во Фьялльборге! Умереть, как умерли они! Я хочу видеть, как ты мучаешься, как ты теряешь всё, что тебе дорого! Маг содрогнулся, его тело как будто ослабло от боли, и он закрыл лицо руками, пытаясь сдержать слёзы. Вальдгард остался стоять на месте, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень: он, возможно, знал, каково это, потерять всё, что было дорого, но не произнёс ни слова. Молчание его казалось ещё более оглушающим на фоне страданий, что окружали его. — Поймать тебя было настоящим испытанием, — процедил другой маг, его голос дрожал, но был исполнен решимости. — Тебя, Вальдгард, защитника королевства, зверя, за которым мы охотились, как за дикарем. Мы заключили договоры с теми, кого сами избегаем. И теперь, — его взгляд наполнился зловещей уверенностью, — скоро ты получишь кару за все свои деяния. Осталось подождать совсем недолго, и даже твои демоны не помогут тебе, когда наступит расплата. Он бросил последний взгляд на пленника, его лицо исказила мрачная улыбка. Остальные маги и стражи, разделившие тяжесть всей этой операции, словно склонились над ним, как судьи, ждущие лишь одного — момента, когда можно будет вынести приговор. Вальдгард стоял в окружении своих палачей, его глаза были пустыми, лицо — холодным. Смысл их планов оставался для него туманным, его единственным желанием было одно — чтобы это закончилось. Чтобы его жизнь наконец прервалась, как меч, который больше не нужен. — Сделайте это. Прекратите этот фарс и просто закончите, — произнёс он, стиснув зубы. — Окончите мою жизнь, раз уж вы этого так жаждете. Но Лира холодно усмехнулась, её взгляд полон презрения. — Какой в этом смысл? Если мы убьём тебя, ты умрёшь как воин, сохранишь остатки чести и уйдёшь в мир иной с лёгкостью. Нет. — Она произнесла слова с особой злобой. — Мы отнимем у тебя то, что тебе всего дороже. Зуб за зуб, чудовище. Как ты поступил с нашими семьями. По толпе пробежала волна одобрительных выкриков, люди разражались криками, в каждом из которых была жажда мести. Он почувствовал, как его сердце болезненно сжалось от предчувствия. Тени нависали над его разумом, отравляя сознание неведомой тревогой, словно далёким, но гнетущим воспоминанием. Из толпы начали выносить фигуру в лохмотьях, связанные руки и ноги обвивала грубая верёвка, а голова была накрыта мешком. Вальдгард замер, наблюдая за тем, как фигуру тащат на эшафот. Ему понадобилось мгновение, чтобы осознать, что в этом движении, в складках одежды и даже в положении тела было нечто знакомое, что-то, что его разум отказывался признавать. Лира подошла ближе и, глядя на его впервые дрогнувшее лицо, улыбнулась с холодным триумфом, будто готова была насладиться каждым мгновением его мук. — Забирайте всё, что хотите, но оставьте его! Он ни в чём не виноват, — выкрикнул Вальдгард, его голос был резким и отчаянным, впервые полным искренности. — Вы хотите возмездия — возьмите его у меня. Убейте меня, мучайте, если хотите, но его отпустите. Эти слова вызвали только смех, раздавшийся в толпе. Лира бросила на него взгляд, полный пренебрежения. — Виноват или нет, Вальдгард, он твоя кровь, твой сын, — сказала она с омерзением. — Его жизнь — это твоё единственное наследие. Ты ведь всегда хотел, чтобы он был частью твоей силы? Так пусть теперь разделит твою судьбу, когда ты предстал перед судом. Она кивнула, и один из стражников сдёрнул мешок с головы пленника. На коленях, перед измученным, стоял его сын — Эйрик. Лицо мужчины было покрыто синяками и кровью, запястья — грубо перевязаны, а глаза, устремлённые вниз, были полны отчаяния. На мгновение их взгляды встретились, и Вальдгард почувствовал, как всё внутри него рухнуло. Он, безжалостный командир, зверь, на которого вышли на охоту, ощутил себя беспомощным, слабым и опустошённым. — Эйрик, сынок… — голос его дрожал, но он не мог сказать больше. Эйрик не ответил, только смотрел на отца, а в его глазах горела смесь ужаса и отчаяния. В какой-то миг, он, кажется, осознал, что происходит, но даже не пытался вырваться. Лира стояла рядом, наслаждаясь моментом, и её лицо, казалось, светилось от удовлетворения. — Что, Вальдгард, — произнесла она с насмешкой, — каково это, потерять единственное, что осталось от тебя, после всех твоих сражений и побед? Твой сын будет твоим наказанием. Тебе придётся смотреть, как его жизнь прервётся из-за тебя, как и жизни тех, кого ты уничтожил. Толпа разразилась криками, одобряя её слова, и кто-то уже начал скандировать, требуя казни. Вальдгард, напрягаясь в цепях, пытался хоть как-то вырваться, но его тело не слушалось, он ощущал только удушающее отчаяние, которое, казалось, разрывает его изнутри. Он, охваченный паникой и горем, крикнул: — Нет! Он не должен страдать из-за меня! Это я… Я виноват! Я готов принять вашу кару, но, ради всего святого, не трогайте его! Но никто не слышал его. Толпа ревела, требуя возмездия, и Лира, не моргнув и не выражая ни капли сочувствия, приказала стражам положить Эйрика на пол перед его отцом. Лира взмахнула рукой, и два палача шагнули вперёд, их лица скрывались под тёмными капюшонами, а в руках были тяжелые молоты, которые пронзительно сверкнули в свете, бросаемом факелами. Их шаги эхом отдавались по камням, пока они приближались к Эйрику, который стоял на коленях, измождённый, измученный, его лицо было покрыто кровью и ссадинами, но он пытался держаться, хоть и в глазах его горело отчаяние. Вальдгард, стиснув зубы и сдерживая ярость, бился в своих цепях, но каждая попытка освободиться только сильнее врезала холодный металл в его кожу, оставляя кровавые следы. Цепи трещали и скрипели от напряжения. Его взгляд не отрывался от сына, от того единственного человека, которого он клялся защитить, но теперь вынужден был наблюдать, как над ним нависает неминуемая смерть. — Не смейте! Не трогайте его! Пусть ваша ярость падёт на меня, а не на него! — кричал он, его голос был охрипшим, переполненным отчаянием. Но никто не слушал, толпа ликовала, одобрительно выкрикивая, как в каком-то болезненном карнавале жестокости. Один из палачей поднял молот, и Вальдгард почувствовал, как его сердце рвётся на части, каждая секунда казалась ему вечностью, пока он наблюдал за тем, как молот взлетает в воздух, как сталь сверкает в свете. В глазах его сына мелькнул страх, но он пытался сохранить храбрость перед отцом, с трудом подняв голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Отец... помоги... — с трудом прошептал он, его голос был полон боли и страха, но, даже будучи на грани, он нашёл силы сказать это. Эти слова пронзили мага, словно тысячи кинжалов. Он смотрел на сына, слушал его мольбы, и его душа разрывалась от беспомощности. Ослеплённый гневом и отчаянием, он закричал, его голос заглушал гул толпы: — Вы все заплатите за это! Каждое мгновение, что вы отнимаете у него, обернётся против вас! Я приду за вами, слышите?! Я приду за каждым из вас, даже если мне придётся пересечь преисподнюю, подняться из самого ада! Проклинаю вас всех, проклинаю, клянусь, что отомщу! Но его слова не тронули толпу, не остановили палачей. Молот с силой опустился, ударившись о тело Эйрика, и юноша закричал, его крик был полон боли, страха и отчаяния. Ещё один удар, и ещё один, и каждый удар молота эхом разносился по площади, замирая в жуткой тишине, пока крики затихали, а толпа затаила дыхание, наблюдая за этим актом жестокости. Вальдгард бился в цепях, истерзан, его крик был почти нечеловеческим, пронзительным воплем, который неслись по всей площади. Весь его мир рухнул, каждый удар молота был ударом по его собственной душе, разрушая всё, что оставалось в нём. Он был лишён всего, что имел, но эти последние мгновения отняли даже ту единственную надежду, что давала ему силы. После страшной смерти сына, маг стоял на коленях, оковы на его запястьях и лодыжках были затянуты так сильно, что кровь сочилась по его коже. Он больше не пытался вырываться, его взгляд, казалось, устремился куда-то в пустоту, где его сын уже не существовал, а он сам остался только как сосуд для нестерпимой боли и ярости. Толпа всё ещё глумилась, злорадствуя, но их крики становились глухими и далекими для него. Лира, одержимая собственным мщением, подошла ближе, её глаза горели ненавистью. В руках она держала кинжал с узким лезвием, который, казалось, был предназначен для символического лишения его последнего чувства — зрения. — Ты не достоин даже последнего взгляда на этот мир, зверь, — прошипела она, наклоняясь ближе. — Вот тебе то, что ты заслужил, за каждый из разрушенных жизней и за каждую изломанную судьбу. Она с силой вонзила кинжал в его глаза, лишая его зрения в мгновении жестокого насилия. Вальдгард молчал, его лицо оставалось каменным, ни крик, ни стон не сорвались с его губ. Он чувствовал, как боль разрывает его изнутри, но даже эта мучительная утрата была ничем по сравнению с тем, что он уже пережил. Лира отступила, разочарованная его безмолвием, но не теряя куража перед толпой, и махнула палачам. — Пусть это закончится, раз вы не получили удовольствия, как надеялись, — сказала она, отступая. — Пусть хотя бы его тело узнает ту боль, которую он когда-то дарил другим. Палачи приблизились, поднимая тяжёлые молоты, которыми они начинали свой варварский труд. Удары были методичными, разносившимися по телу Вальдгарда с тяжестью камня. Кости ломались под их ударом, один за другим, каждый перелом напоминал свирепый грохот. И всё же он не кричал. Даже слепой, униженный, истекающий кровью, он продолжал молчать, его тело дрожало, но с его губ не сорвалось ни звука. Они продолжали ломать его, пока не дошли до позвоночника. Его тело больше не держалось само, палачи насильно поднимали его, заставляя выдерживать последний удар. В этом полубессознательном состоянии он, казалось, наконец обрёл нечто, что превратилось в яростное пламя внутри его души. Едва держась, задыхаясь от боли, он поднял голову, его лицо было изуродованным, но голос прозвучал на удивление громко и чётко. — Вы… — произнёс он, его голос был пропитан проклятием, которое казалось эхом, разносилось по всей площади. — Хотели монстра? Хотели чудовище? Так получите его. Моя кровь обагрила эту землю, и она поднимет меня вновь, чтобы я нашёл каждого из вас, уничтожил каждого, кто смеялся сегодня… и пусть сам ад не удержит меня от мести! Я вернусь. Чего бы это ни стоило. Последний удар палача в голову пронзил его тело, и он рухнул в темноту. На мгновение всё стало простым, лишённым сопротивления, и затем исчезло — не во тьму, а в состояние, где не было ни света, ни отсутствия света, ни даже самого понятия «есть». Сознание не погасло — оно распалось. Мысли начинались и тут же обрывались, не успевая оформиться; имя было где-то рядом, но не удерживалось, тело отсутствовало, боль не принадлежала ему. Он попытался вспомнить — лицо, голос, себя — и ничего не смог удержать. Среди этого распада оставалось только одно ощущение: не страх и не боль, а холодное, чуждое несоответствие. Что-то было неправильно — не в нём, а в самом факте его присутствия. В месте, где не было ни расстояния, ни формы, возникло искажение. Не фигура и не тень — скорее участок, где сама пустота становилась плотнее. Он не видел его — зрения не было, — но знал, что оно есть. Давление пришло сразу, не на тело — его не было, — а на сам факт существования, как если бы что-то проверяло: допустим ли он здесь. Слова он не услышал, но смысл был точен, холоден, лишён интонации. — Фиксация отклонения. Пауза, в которой не было времени. — Структурное несоответствие. Нарушение целостности. Смысл проходил сквозь него, не будучи адресованным, просто фиксируя происходящее. Он попытался удержать себя — не ответить, это было невозможно, — просто остаться. Это оказалось труднее любой боли: существование требовало усилия. — Источник ошибки… не локализован. Субъект нестабилен. Пауза. — Попытка устранения. Давление усилилось не как угроза, а как необходимость. Он чувствовал, как распадается — не тело, а само «я» теряло форму, ускользало, растворялось в этом присутствии. Он снова попытался вспомнить. Имя. …Валь… Мысль оборвалась. Снова. …дгард. На этот раз удержалось дольше. — Остаточная структура сознания обнаружена. Неполное разрушение. В этом «голосе» не было интереса — только фиксация. Он не думал о мести и не думал о жизни; он пытался не исчезнуть. Это было единственное, что осталось — не мысль и не решение, а рефлекс. Давление стало максимальным, и в этот момент он понял — не словами, а остатком восприятия: он не соответствует. — Устранение невозможно без полной дестабилизации среды. Пауза. — Применяется изоляция. Мир — если это был мир — начал смещаться не в сторону и не во времени; он просто переставал совпадать с ним, как если бы сама реальность отказывалась его удерживать. Он попытался удержаться — бесполезно. В этот момент произошло не решение, а прекращение сопротивления. И этого оказалось достаточно. Разрыв. Не движение и не падение, скорее будто вытолкнули из комнаты. Сквозь него пронеслись вспышки — не цвета, а нечто без названий; они не освещали и не ослепляли, просто проходили, не задерживаясь, как если бы он больше не принадлежал ни одному из состояний. Скорость не имела значения — он не двигался, это мир переставал его содержать. И затем — возвращение. Боль не вернулась — она была сразу, целиком. Не ощущение, а состояние, в котором он оказался. Тела не было в привычном смысле — лишь разрозненные сигналы, не совпадающие друг с другом; там, где должны были быть границы, оставались тупое давление, хрустящая тяжесть и пустоты, в которых не возникало даже боли. Он попытался понять, где он, — не получилось; попытался понять, есть ли он вообще, — мысль распалась, не дойдя до конца. Осталось только присутствие: слабое, неровное, ломающееся. Запах пришёл первым — густой, тяжёлый, чужой; он не мог связать его ни с чем и потому он казался слишком реальным. Воздух был рядом — он знал это, — но вдохнуть не мог: тело не слушалось, не откликалось, как будто не принадлежало ему. Он попытался открыть глаза — ничего не произошло; попытался снова — пустота осталась пустотой, и в этой пустоте не было даже темноты. Мысль всплыла обрывками: это… не… сон. Имя пришло позже, не сразу и не полностью: Валь… …дгард. Оно удержалось на мгновение — этого хватило, чтобы понять: он всё ещё здесь. Что-то было не так — не с миром, с ним. Он попытался вдохнуть. Сначала — ничего. Затем тело дёрнулось, будто изнутри, и воздух ворвался резко, грубо, с хрипом, разрывая горло, наполняя лёгкие болью вместо облегчения. Звук вышел вместе с ним. Не голос. Не крик. Хрип. И на этом всё оборвалось.