Глава 1 Смерть на дороге

В углах унылой комнатушки терялся тусклый свет. Здесь, как и во всех меблированных комнатах на «La ru de Rouge», помещения не отличались разнообразием. Молодая женщина, с отмеченным жизнью лицом в панике выбежала на лестничную клетку. Истерика не дала ей забрать платок со стула и закрыть дверь. На полу комнаты грузной горой застыло тело мужчины, которому она только что разбила голову. Рядом валялась тяжелая болванка для отпаривания воротников. Мужчина был совершенно лыс, как морская галька. Из примечательного поражала шикарная раскидистая борода, стыдливо закрывшая грубое лицо. Спустя пару минут незадачливый любовник зашевелился. Со стоном приложив руку к затылку, обнаружил источник боли. Окровавленные пальцы испачкали рукав. Он с трудом сел, безнадежно сплюнул и выругался. — Ну, Сесиль, мерзавка. Подожди, я до тебя доберусь! И двумя руками тяжело опираясь на стены, зашатался к выходу. Париж — странный город. Кто не жил там, этого не поймёт. Овеянный романтикой вечных чувств, воспетой всеми, кто любил Францию, он поражал бесхитростной грубостью нравов. Роскошные улицы и широкие бульвары, модные дамы в шляпах с претензиями, галантные цилиндры, покрывающие низкие желания буржуа, и вечная борьба с бедностью в пригороде. Модные салоны и тряпичники в бедных кварталах. Дорогие рестораны и булочные для малоимущих. Парфюмы знати и «запахи народа». Перед новым столетием город изменил своим привычкам. Нет, кафе все также на улицах и заполнены до вечера. Все также завсегдатаи любят посидеть за чашечкой кофе, посмаковать красное, остановив на минутку течение жизни. Но дыхание нового уже слышится в нервных окриках жандармов. В ритме бегущей толпы, в тени башни Эйфеля, обилием bicyclette как женских, так и мужских, в клаксонах новых колесных машин. Новый век спешит высказаться и показать стойкое желание к непримиримости. Средний парижанин не стеснен в выражении чувств. Он прост и искренен. Улыбаясь утром, может, не стесняясь, чистосердечно облить грязью вечером. Что по обыкновению и происходит в средних и бедных кварталах Парижа. В одном из таких среднего достатка районов в разгар летнего вечера на пыльной улице появились котелок и широкая кепка. Обладатель элегантной шляпы задерживал взгляд прохожих выдержанными манерами и безупречным костюмом. Рядом с ним чёрная, неуправляемая шевелюра под потерявшей размеры кепки выглядела ядовито-подозрительно. Тем не менее, они бодро шагали рядом. И подросток рассказывал что-то бойко-весёлое. Его спутник сдержанно улыбался тонкими сухими губами, хотя мышцы лица не выражали ни намёка на движение. Только в серых живых глазах горели искорки острого ума и веселья от души. На углу парочка замерла перед телом мужчины. Тот лежал поперек тротуара вниз лицом. На затылке гнездилась широкая рана. Хорошо одетый господин склонился над трупом, осторожно перевернул его. Профессиональным движением измерив пульс на запястье и проверив зрачки, он крикнул невысокому партнеру-галденышу. — Анри, экипаж, быстрей, он жив! Через полчаса не обремененного деньгами неизвестного осматривал брезгливый эскулап в несвежем халате. Так как у бедолаги вместо денег в карманах были бечевка, платок, ключ и клочок бумаги, доктор не проявлял особого рвения. Поинтересовавшись, кто оплатит осмотр, он равнодушно объявил двум свидетелям, что раненому осталось максимум час, и быстро исчез. Лысый в сознании лежал на боку и тяжело дышал. Мальчик и прохожий в шляпе пытались узнать хотя бы имя. Но, похоже, тот уже никого не узнавал. Когда же стало понятно, что остались минуты, неизвестный приподнялся и заговорил, обращаясь в пустоту. — Гадина, я найду тебя! Сесиль, ты мне заплатишь и за сейф, и за обман. Грегори, знаю, ключ не оставил. Последние слова утонули в бормотании. Он свалился кулем на несвежие простыни и затих. Господин в шляпе её снял и закрыл рукой глаза покойному. Вызвав санитара, натолкнулся на жандармский китель у входа в убогую палату. — Месье, с кем имею честь? — Месье Штольмáн, частный сыск. При слове «сыск» жандарм нахмурился, а слово «частный» заставил его переступить порог. — И что вы здесь делаете у трупа, месье. Разрешение есть? — Мы с моим помощником нашли этого мужчину на улице. — А мне сказали, ещё жив был… — Да, испустил дух пару минут назад. — Свидетели есть? — Доктор ушёл, здесь только мы, — понимая, куда клонит полицейская крыса, сыщик окаменел лицом. Отношения с местными ищейками напоминали отношения двух сторожевых псов по разные стороны забора. — Вы или берете показания, или предъявляете обвинения! — сложный день, отсутствие времени на пустые разговоры мелкой пылью поднимали раздражение у сыщика. — Месье Штольман, обвинения предъявим в участке, если будет необходимость, а пока что показания — будьте любезны. Сухой тон въелся в нервы. Пока придирчивый зануда записывал «все со слов свидетеля», Анри маялся от безделья, стреляя чёрными глазами на ненавистного жандарма. С законниками у него были давние счеты. А время поджимало. Он не находил места, ведь месье ещё кое-куда зайти надо. Отпустив помощника, сыщик еле успел к закрытию кондитерской, в которой утром был сделан заказ.

***

Вечер уже совсем лег на крыши домов, придавив красноватый закат своим душным брюхом. Еще в июне парижское лето не грозило такой жарой. Но духота не мешала месье Штольману улыбаться своим мыслям, не замечая неудобств. И забывая неприятности, толпой обступившие с утра, он спешил домой, к жене, с которой любые проблемы превращались в катышки грязи на подошве ботинок. Торопился в семью, которой сегодня ровно полгода. С новым состоянием он свыкался, как с новой непривычной одеждой. Теперь — это не только Ее руки и взгляд. Дом — это встречи каждый день, шаги в соседней комнате, звонкие вопросы. Звук ее голоса за стеной, рядом, в квартире. Смех, как глоток воды, стакан из рук в руки. Семейные ужины, совместные завтраки. Её нежные пальчики на тонкой ручке чашки кофе, вечерние разговоры в обнимку и сказочные невероятные ночи. И, как спелое яблоко, наполненная приятными заботами жизнь. Перед домом из светлого кирпича с железным кружевом балконов он остановился проверить свой хрупкий сверток. Вход на лестничную клетку вдруг вспыхнул открываемой дверью. — Яков Платонович! Что же так поздно? — затихающую улицу прорезал чистый мелодичный русский. — Анна Викторовна, я здесь. Значит, ждала и выглядывала… Легкие женские каблучки простучали в коридоре в такт широкой мужской поступи, скрипнула и захлопнулась дверь. Все успокоилось. Только мадам Tucleau с угловой квартиры, как всегда, проверила порядок в подъезде, высунув любопытный нос. Соседи уже два месяца наблюдали за семьей русских, неожиданно поселившихся в их доме. Очень приятная пара. Даже в скандалах не замечены. Очень вежливы, с хорошими манерами и весьма неплохим французским. И, что очень важно, всегда безупречно одеты. Придраться не к чему. И посплетничать тоже. Что очень огорчало энергичную старушку. Кто-то сказал, что это — та самая пара, с венчанием которой было связано Знамение. Но те люди были состоятельны, а эта семья снимает маленькую квартирку в районе среднего достатка, да еще с мальчиком одиннадцати лет. Как бы ни хотелось вездесущей мадам увидеть, что делается в квартире напротив, это было невозможно. А в то же время за дверью номера три месье, осторожно держа сверток на вытянутой руке, с упоением целовал свою драгоценную жену. Со вздохом оторвавшись от приятного занятия, женщина лукаво посмотрела в затуманенный взгляд. — Яков Платонович, что так поздно? Я уже заждалась. И, пожалуй, не с вашим ли опозданием связан гость, который вот уже полчаса беспардонно торчит в гостиной. — Лысый и с бородой? — Яков Платонович, метнув внимательный взгляд на жену, безрезультатно вытряхивал руку из рукава сюртука, так и не решаясь другой оставить сюрприз. Анна Викторовна тихонько взяла за плечи: — Давай помогу. Торт был бережно освобождён от бумаги так же, как и любимый муж от сюртука. — Никак не могу привыкнуть, что каждый день тебя вижу вот уже ровно шесть месяцев, — сюртук был отправлен на крючок. Анна оказалась в кольце крепких мужских рук. — И прости, родная, за духа. Наш маленький юбилей, наверное, не мог пройти иначе, — он усмехнулся и повернул к себе свое сокровище, — и я люблю тебя. Закрыв глаза, прикоснувшись лицом к лицу, они немного постояли. Ритуал приносил им покой и наслаждение друг другом. Как нечаянная радость, как заряд сил, как ощущение цельности. Аня оторвалась первой. — Все, все, пойдем. А иначе Володя просто умрет от ожидания сладкого. Юбки зашуршали, опять напоминая о волшебном женском духе в доме. Проходя мимо зеркала, она по привычке поправила непослушный завиток на виске и одернула платье на животе. В мимолетных жестах было столько очарования и новой женской мягкости, что он затаил дыхание и, как всегда, залюбовался округлившейся линией талии. Любимый голос ручейком вернул из мечтательного ступора, который частенько с ним теперь случался. — Может, что-нибудь поешь перед сладким? Мадам Жаклин оставила. Жаркое ещё тёплое. А потом расскажешь ваших приключениях. — Нет, спасибо, родная. Мы с Анри пообедали у Петра Ивановича. Дверь распахнулась. Подросток лет одиннадцати, по-взрослому протянув руку для приветствия, вдруг сорвался и жарко кинулся к мужчине. — Дядя Яков. Мы волновались. Женщина светло улыбнулась. Глаза вдруг стали солнечными и, мягко сняв неловкость обнаруженными чувствами мальчика, легко напомнила: — Ну что, Володенька, пойдем чай пить. Ступай, пожалуйста, на кухню за чашками. А я приготовлю стол. У нас тоже есть новости. Маленькая гостиная из роскоши могла похвастать только овальным обеденным столом, доставшимся хозяевам квартиры от каких-то там революций. Мореный дуб придавал изогнутым ножкам массивность и великолепие, а овальность столешницы — изысканность. Арочные высокие окна комнаты. Почти дворцовые потолки. Дом старый. Но, тем не менее, в квартире было уютно. То ли благодаря особому характеру парижских домов, то ли присутствию удивительной, любящей и просто красивой женщины. Разливая чай, Анна беспокойно поглядывала куда-то в угол. Лысый здоровяк все также торчал столбом, терпеливо дожидаясь внимания. Она понимала, что заводить беседу с духом сейчас они не будут. Прожив с ними полгода, Володя до сих пор не знал, что живёт с медиумом. А они, не сговариваясь, желали продлить это неведение как можно дольше. Для себя Яков давно определил, что именно это качество его жены столкнуло с привычного пьедестала и перевернуло всю его жизнь. Хотя, в конце концов, сделало его самым счастливым мужчиной в мире. Ароматные чашки тянули к себе бронзовой жидкостью. Сняв последнюю бумагу с торта, Анна ахнула. На тёмной кремовой поверхности поблескивали шоколадные буквы «Люблю». Слово из их незабываемого первого парижского свидания. Посмаковав эффект, произведённый тортом, и улыбнувшись ее воспоминаниям, он, отхлебнув горячую терпкость, спросил: — И чем вы меня решили поразить сегодня? — Пришло письмо из Санкт-Петербурга. Похоже, это разрешение. На легкую летнюю скатерть легли конверты с важными массивными печатями. Звонкий разговор чашек затих. Под первым сургучом действительно определилось высочайшее разрешение на усыновление Нежинского Владимира Александровича надворным советником Штольманом Яковом Платоновичем с передачей оному фамилии и прав усыновителя. Вторая бумага сухо излагала о повышении в чине до статского, минуя коллежского советника, за заслуги перед Императором и Отечеством. Что предполагало, между прочим, прибавку в содержании. Володя непонимающе смотрел на приёмных родителей. К своим годам он потерял всех родных, но дядя Яков и тетя Аня заменили ему родителей. И было непонятно, кто еще может разрешить им быть его семьей, как не они сами. Лицо ушедшей недавно мамы больно кольнуло и тихо растаяло за праздничным столом в уютной гостиной. Видимо что-то заметив, тётя Аня тихо взяла его за руку. Под внимательным взглядом дяди Якова стало легче.