Глава 2. Неожиданное дело.

Еле слышное шуршание простыни, осторожное движение рядом выкинуло из сна быстро и сразу. Бледная тень халата взметнулась у окна. Уличный фонарь прорезал бледное лицо в оправе ночной комнаты. — Аня! Что? Плохо? Послать за врачом? — Яша, — через силу улыбнулась, — ты забыл, что я врач. Всё хорошо. Лежи. Просто… Наверное, не надо было… Подожди, я сейчас. Лежать с таким же успехом можно было на битом стекле. Не выдержал. Из ванной комнаты по полу стелился свет. Анна сидела на краю медной чаши и вытирала мокрым полотенцем шею и грудь. Она уже поняла, что была не права. — Да ещё и жарко, — увидев его, вздохнула. — Аня, я прошу тебя, больше никаких духов. — Иногда я над этим не властна. Обреченное «я над этим не властна» заставляло глубоко дышать, чтобы унять иголки безысходности. «Не властна»… Она рассказывала, как в момент тяжёлой ссоры из-за Нежинской хотела уйти от духов, но они настигали в самых неожиданных местах. И ничего при этом не получилось. Как сказал доктор: «А у Вас есть выбор?». Но так не должно быть! «Не властна»… Быть может, эту власть придётся завоёвывать, отстаивать ради ребёнка, ради семьи? Не много ли он от неё хочет? Сможет ли отказаться от дела своей жизни? Должна. Пусть ненадолго. И она это понимает. Вдруг он понял, что безумно испугался. За неё, за ребёнка. Впервые за много месяцев забытое чувство чуть не сорвало с языка резкие упреки в необдуманности. Он не простил бы себе горечь жены. Но, действительно, много ли сказал упрямый дух? Показал, где произошла драка? И все? Раздражение непомерной ценой за разговор с лысым приведением поднимало бурю в душе на себя, на её дар. Измученная дурнотой любимая женщина, сидящая на краю ванны, с такой надеждой смотрела, что он мог только прижать к себе мокрое лицо и молча целовать душистую макушку. Как ей только это удаётся? Когда она рядом — любые нервы успокаиваются. А она, прижавшись щекой к упругому боку мужа, с наслаждением вдыхала родной терпкий запах кожи. Сухой сатин его рубашки приглушил испуг за ребенка. Резкая боль внизу живота медленно свертывалась в комочек. Узнав о беременности, в первую каденцию она сражалась с тошнотой, бойко заверяя Якова, что этот факт нормален и особых неприятностей не доставляет. Ему достается больше, чтобы еще из-за них болеть душой. Ведь привычное беспокойство за нее не оставляло Якова. Попытки преуменьшить, в конце концов, слегка смягчили голос инстинкта. И сейчас стыд, страх, волнение сдавливали грудь. Яков сердится, но, скорей, не на нее, а на себя. Как всегда, корит себя за то, что не справился с ней, уступил, не настоял. Духи в состоянии смерти теряют чувство сострадания. А, может, банально и бессознательно мстят живым, тем, до кого могут дотянуться, за то, что выкинуты из блаженной земной жизни. И сегодня удар под грудь задался особо жестоким. Мщением. Дурацкое упрямство вначале не позволило признать Якова правым. Пытаясь ее отговорить от сеанса, он чуть не за руки хватал. Но привычка помогать и желание убрать покойника, застрявшего в комнате, заглушило тихий голос интуиции. И вот теперь, в предрассветной тишине, маячила опасность срыва беременности. Врач в ней определил угрозу мгновенно. Но бесконечное тепло мужа коконом нежно укутывало душу. Успокаивало, отгоняя боль и страхи. Всем телом она потянулась к нему, надежному и бесконечно любимому. Отозвавшись на просящее движение, он бережно взял на руки и отнес в кровать к себе под бок.Что бы ни происходило, он и только он для них — опора и защита. Даже от нее самой. Рассвет мягко обнимал комнату, когда двое уже спали. Он прижал к себе жену со спины, обхватив руками ее округлившийся живот, инстинктивно защищая собой самых дорогих ему людей.

***

Нерешительный утренний ветер лениво шевелил мусором на тротуаре. Оглохшие от ночной тишины улицы почти не слышали неуверенный стук каблуков. Мимо плотных ставен первых этажей брела, пошатываясь, растрепанная, неопрятная женщина. Бледное лицо Жака все еще стояло перед глазами. Страх возможного убийства заплетал шаг. Сессиль злилась на себя за утреннее. Ну и что теперь? Полиция, вероятно, уже ищет ее, а в квартиру нужно попасть немедленно. Договорившись с подругой, ей нужно было просто перевести к ней вещи. И черт с ним, с этим сейфом. Черт с ним, с Жаком. Жизнь дороже.

***

По дороге в полицейское управление округа месье Штольман уже представлял предмет разговора, но не понимал его цели. Анри, которому принесли записку в дом Петра Ивановича, тоже не мог сказать ничего путного. Синий полицейский мундир на фоне желтоватых стен был до зубовного скрежета неприятен. С месье Полем они встречались пару раз на расследованиях, так или иначе, пересекавшихся друг с другом. Там и зародилось их взаимное отталкивание. Полицейский ревностно относился к службе и любых частников называл полевыми крысами, имея в виду, что те тащат все к себе. Будто бы ему преступлений не хватало. Месье Штольман раскрывал мелкие кражи и драки в два счета. Даже несмотря на официальное разрешение властей заниматься частной практикой, доходившие до конкурентов сведения такого рода не доставляли синим мундирам удовольствия. Что же теперь понадобилось похожему на жердь неприятному французу с тонкими, как проволока, усами? При виде русского конкурента худоба полицейского, казалось, вот-вот переломится. — Присаживайтесь, — буркнул мундир. — Чем обязан? — Вчерашнюю смерть мужчины Вы свидетельствовали? — Да, а в чем дело? — Видите ли, врач не может точно определить причину смерти. То ли от удушья, то ли от раны. Вы, месье Штольман, были последним, кто видел убиенного живым. Таким образом, можете перейти из свидетеля в подозреваемые. Воспитанность и многолетняя выдержка помогли не плюнуть в лицо этому лупоглазому нахалу. Но кулаки сыщик сжал до крови. Сейчас он присутствовал при грязном наглом шантаже. Некоторые частники предупреждали коллег, что такое практикуется, когда особо подлые блюстители порядка, не желая напрягаться в запутанном деле, перебрасывают его таким, как он. Сыщик ведет дело, а после его окончания подобный мерзавец переписывает дело к себе. А эта гнида, несмотря на разрешение частной практики, если не привлек бы, но нервы попортил. А при отказе вполне мог привлечь. Разговор с духом был кстати, хотя чуть не стоил Аннушке и ребенку здоровья. На двух тщедушных листиках отчета нацарапано было то, чего Штольман не увидел в больнице. Патологоанатом явно кем-то был устрашен. И вновь, взяв себя в руки, приказал себе забыть мерзавца. Предстояло работать. И без оплаты, к сожалению. Не страшно. Они с Анри еще какую-нибудь кражу по пути раскроют. В мелочи им его величество Случай пока не отказывал. А убийствами, как правило, занималась полиция. А частным сыщикам доставались кражи, адюльтер, избиения.

***

Часы на колокольне Сорбонны пробили час, когда ему навстречу со ступенек крыльца прямо в руки влетела раскрасневшаяся радостная жена. — Все! — радостно крутанулась на каблучке, — сдала последний. Послезавтра — вручение диплома. — Анна Викторовна, что за бравада? — он подхватил пошатнувшуюся мадам. — Яков Платонович, да бросьте вы. Сорбонна закончена! Через два дня я — официально практикующий врач! Обычно сдержанная жена сегодня недопустимо лихачествовала. Такой она была только с ним и только наедине. Укол непонимания заставил сжаться. — Аня! Что случилось? — согрел ушко вопросом-дыханием. — У меня все в порядке, я была на осмотре. Дух ничем не навредил, — ответный шепот коснулся его щеки. Она искрилась глазами, улыбаясь. Ох, значит, вчера их тревога была оправдана! — И завтра приезжает Танюша. Она принята на исторический, в Сорбонну. И это прекрасно! Да, это замечательно. Кузина Анечки — завтра в Париже. Теперь за нее можно в половину «не волноваться». Эти девушки найдут себе приключения. Сложив все сегодняшние неприятности в дальнюю коробку, а к себе придвинув хорошие моменты, он предложил пройтись. По крайней мере, на свежем воздухе, как советовал врач, мы будем подольше.

***

Последний колокол нехотя отбил положенную мелодию и затих. Школа опустела. В осиротевшей тишине вновь заговорили птицы и ветер с листьями. Положив подбородок на колени, к перилам лестницы прижался мальчик. Сумка валялась рядом, будто и не его совсем. Володя совершенно извелся и не тем, что тетя Аня задерживалась. Такое бывало. Ему нужно время подумать. И думы крутились в голове невеселые. Гербовая печать на разрешении усыновления отпечаталась в памяти и тревожила какой-то угрозой. Конечно, он был счастлив, что живет у Штольманов. Несмотря на общие спальни и общую столовую в прошлом, он оставался домашним мальчиком. И, наконец, Дом и Семья в его жизни уже случились. Документ разрешения, казалось, не нужен был. Но Анри рассказал ему новость куда более пугающую и неприятную. У Анны Викторовны будет малыш. Как, Анри не объяснил. Но, наверное, это связано с тем, что тетя Аня в последнее время резко поправляется. И, может быть, поэтому дяде Якову понадобился документ. А может, нет. Он не понимал зачем. Нет, скорей всего, нет. Только как они теперь жить будут? Он не ожидал такого поворота. Как-то не думалось, что он у них может быть не один. А он привык быть с ними. И тихонько получалось жить семьей. Глупый! Анри знает больше и правильно говорит, кому нужны чужие дети. Если логически подумать — он прав. Дядя Яков все время говорит, что в трудных вопросах нужно применять логику. Вот и новый друг ни за что не согласен искать родителей, ему и так хорошо. Володя вспомнил лицо матери в больнице. Глаза в слезах, взгляд, от которого хотелось и плакать, и смеяться. Мама никогда его не забывала! А что с ней случилось тогда в подвале? Почему светло-каштановые волосы вместо черных и странный вид — он так и не понял. Приемные родители не касались этой темы. Наверное, помнили, как он пережил ее смерть. Несколько раз он пытался поговорить с тетей Аней об этом, но всякий раз со страхом отступал первым. А дядя Яков сейчас редко бывал дома. Много работал. Поздно приходил. И почти сразу засыпал. Володя спрашивать боялся. Оторопь брала, что узнает о маме что-то такое, что не даст любить ее дальше. Без этого жить было бы сложно. А в последний месяц тете Ане вообще было не до него. Видимо, новый ребенок все больше занимал ее мысли. Вчера она плакала ночью. Он слышал. И дядя Яков успокаивал. Долго. Что именно — не разобрать, но заснули они поздно. И сейчас в груди ворочалось что-то больное и тяжелое, то ли обида, то ли сомнения или удивление. Он не понимал. Он не понимал себя. И боялся, что в новом счастье его заменит новый человек.

***

Не заметив в пылу разговора, они прошли школьные ворота. Яков еще досказывал разговор с парижским фараоном, как Анна увидела перед школьной лестницей одинокую фигурку. Володя, вопреки обыкновению, не бросился к ним, а остался на месте. Только поднял сумку. Слушая Якова, Анна встрепенулась. Что-то было не так, но на фоне новых неприятностей укол тревоги спрятался в глубине сознания с пометкой «поговорить позже».

***

Володя был предусмотрительно отправлен домой. Благо злополучная улица оказалась недалеко. И, несмотря на то, что дело происходило вечером, место, где нашли мужчину с разбитой головой, Штольман нашел сразу. Зрительная память никогда не подводила, даром, что тротуар был тщательно вымыт от крови. Никакой хозяин не потерпит такой «рекламы». А Дом был явно доходным и достаточно респектабельным. И это надо учесть. У парадного входа скучал консьерж в стареньком, аккуратно залатанном сюртуке. Отдельную комнату в таком доме могли позволить себе парижане со средним достатком. Перед входом на темную лестницу Яков остановился. Картины ночного недомогания и бледное измученное лицо тормозили дальнейший путь. — Аня, останься здесь, прошу. — И как ты себе это представляешь? — знакомо вздернулась правая бровь, возмущенный взгляд ожег лицо. — Здесь мне ничего не грозит. Тем более, с тобой. В конце концов, только я знаю, где эта комната. Ты искать будешь до утренних морозов. Он взял ее за руки. — Ты иногда бросаешься на амбразуры, совсем не думая ни о себе, ни о ребенке. Анри в этом районе каждую мышь знает. Найдем. И уже, как всегда, шестым чувством понимая, что победил, прижался к ее лицу в просящем жесте. — Анечка! — Хорошо, — она не могла долго выдерживать его атаки. — Давай так. Ты возьмешь меня за руки. Вот так, — она мило протянула руки, как для наручников. — И я покажу тебе дверь и сразу домой. Ладно? На утонувшей в запахе лукового супа лестнице пылинки танцевали в одиноком лучике мрачного окна. На площадке второго этажа квартира слева была чуть приоткрыта, пропуская шум возни и поскрипывания половиц. Кто-то быстро двигался по комнате. Штольман вовремя придержал Аню, когда дверь резко открылась. В проеме стояла крепкая сухопарая женщина с большим узлом в руке. Он пригибал ее на правую сторону, отчего ее фигура напоминала покосившийся гриб. На голове был завязан огромный платок, скрывавший половину лица. Но острый нос был все равно заметен.

***

— Мадам! — резкий хрипловатый тембр заставил ее вздрогнуть и уставиться на мужчину перед ней. — Мадам, куда Вы так спешите? — от неожиданности узел выпал из ее рук и развязался. — Позвольте Вам помочь, — он наклонился связать вещи. Женщина вдруг оттолкнула его и бросилась к лестнице и тут же была схвачена выступившей из-за спины мужчины изящной дамой. Несмотря на ее хрупкость, захват был крепким. По инерции беглянки даму сильно ударило об косяк двери. — Анна! — вдруг с каким-то странным акцентом закричал мужчина и, оттолкнув в глубь квартиры незнакомку с платком на голове, бросился к оседающей женщине. Ошпарив яростным взглядом тюрбан с длинным носом, он прижал чуть не упавшую мадам к себе, ласково-тревожно разговаривая с ней на незнакомом языке. Не выпуская ее рук, зашел в комнату и усадил пострадавшую на первый попавшийся стул. Еще раз проверил, все ли в порядке. Разворот к беглянке не обещал ничего хорошего. — Я так понимаю, Вы — мадам Сессиль, которая вчера утром хорошенько приложилась тяжелым предметом к голове лысого бородача вот в этой самой комнате, — он наклонился к полу у своих ботинок, — вот, даже кровь имеется. — Откуда Вы…. — Откуда я знаю? — жесткий прищур и сухие губы в мрачной улыбке. — Да потому, что он умер на моих руках, объяснив перед этим, кто так безжалостно раскроил ему череп. Платок давно слез с головы, рассказывая про седеющие реденькие волосы, собранные в жалкий поспешный пучок. Сессиль безнадежно опустилась на колени. Спутница месье охнула и потянулась к женщине. Месье остановил ее резким жестом. — Месье, прошу, не надо полицию, пожалуйста! — губы на широком лице дрожали. За глухим тяжелым голосом, не ожидаемым для такой женщины, слышалась истерика. — Я все скажу, пожалуйста. Она уже ползла на острых коленях к месье Штольману, молитвенно сжав руки. За косяк, по которому недавно стекала Анна, он готов ее упечь в тюрьму на десяток лет, но сейчас нужны были сведения и она их даст. Аккуратно подняв женщину с колен, жестом пригласил присесть на диван. Он поставил стул спинкой к себе и уселся на него. — Итак, я слушаю Вас. Жесткий голос заставил вздрогнуть всех в комнате.