Глава 3. Превыше памяти (часть 2)

В день, когда они покинули знакомый ему мир, Сэм не заметил ничего, что отличало бы этот день от любого другого, а море — от того моря, к которому он привык за время их размеренного и спокойного плавания. Но Маглор, распознав что-то неуловимое во времени или пространстве, а может, просто отвечая на неслышный зов, оживился, охваченный странным воодушевлением. Он позвал Сэма помочь ему управиться с кораблем: поднять паруса и закрепить снасти. Когда они закончили, он встал на носу и воздел обе руки к безоблачному небу. Сэм с любопытством огляделся по сторонам. И тогда Маглор запел. Как и прежде, Сэм не понимал слов, но чувствовал тоску, звучавшую в его голосе. Песня была об утрате и неизбывной скорби, о долгих годах сожалений; но также Сэм слышал — или ему хотелось в это верить — слова о надежде. В этой музыке мир виделся ему таким, каким он впервые предстал перед глазами наделенных речью народов: погруженным во тьму под звездами. Он услышал отчетливый зов и узрел край, залитый неугасимым, трепетным светом, серебряным и золотым, и он был прекраснее, чем он мог вообразить. Но свет померк, все поглотила тьма, и он увидел — или скорее услышал — разлад, исказивший музыку. Величественные и ужасающие темы сменяли одна другую, пока первозданная красота угасала и терялась. И все же она не исчезла окончательно: снова и снова он улавливал отголоски ее переливчатых нот, словно что-то смутно знакомое или мельком увиденное вдали. Затем музыка изменилась: она заговорила о сердце изгнанника, тоскующем по дому, о бремени медленно тянувшихся столетий в чужих землях и о переменах, что приносили время и неумолимый ход событий. Совершенно неожиданно Сэм мысленно перенесся в дни собственных странствий и вспомнил свою любовь к дому, в который тогда еще не мог вернуться — любовь, что приносила боль, но и придавала сил. Это чувство вновь пробудилось в его сердце под песню Маглора. Сэм вцепился в борта лодки, вглядываясь вдаль за горизонт, и сам не знал, почему так жжет глаза: от слез или от соленых морских брызг. В ушах стоял нарастающий шум — и ветра, и воды, — а в животе все замерло и сжалось, словно он падал или, напротив, стремительно поднимался ввысь. Вокруг, казалось, ничего не изменилось — ярко светило солнце высоко в небе, волны сверкали серебром, зеленью и темной синевой. Но Маглор закончил песню и опустил руки, глубоко дыша. — Мы оставили искаженный мир позади, — сказал он, — и теперь плывем прямым путем домой. В тот вечер Маглор, глядя на заходящее солнце, громко вскрикнул: на горизонте он мельком увидел землю. Сэм пристально посмотрел туда, куда он указывал, но ничего не разглядел, а ослепительный блеск резал глаза. И все же, когда солнце зашло, он подумал, что впереди и вправду что-то есть — огни, бывшие ниже и сиявшие тусклее, чем звезды; такие родные и уютные посреди этой водной пустыни и звездного света. К утру это стало очевидным даже для него. Острые вершины гор изрезали горизонт, и он узнал их мгновенно, хотя видел лишь однажды — и то во сне. Впереди вырос низкий зеленый остров. И пусть Сэм видел его нечетко и размыто, вид земли наполнил его чем-то великим и торжественным — чувством, которое, по его ощущениям, было сродни радости. Маглор же легко запрыгнул на носовой борт и устремил взгляд к острову. Хотя лодку бросало и качало на волнах, он балансировал на самом краю без малейшего усилия, словно стоял на каменном мысу. Он простоял так довольно долго, как вдруг издал сдавленный крик и спрыгнул обратно на палубу. Сэм, решив, что тот поранился, поспешил к нему, но Маглор стоял, пошатываясь, а на его лице застыло изумление и непонимание. — Возможно, в самом конце я сбился с пути, — в ужасе пробормотал он. — Неужели именно это имел в виду Владыка Вод, когда говорил о том, что кровь можно смыть? Прости меня, друг Сэмуайз. Я не понимаю, как такое возможно — разве что мы и впрямь отошли в мир иной. Но ни в одной из наших песен смерть не описывается как океан... — В наших — описывается, — сказал Сэм. — Но я уже говорил это раньше и скажу снова: мы не плывем ни к какой смерти, неважно, что там пишут в стихах и поют в песнях. О чем вы вообще толкуете? Маглор нащупал плечо Сэма и, казалось, немного успокоился, ощутив его твердость. — Если я жив и если я не сплю, — сказал он, — но при этом вижу такие видения… Я не понимаю, как это возможно, разве что мы приблизились к концу этого мира, и все сущее будет сотворено заново. — К концу мира? Ну, так оно и есть, разве нет? Или, по крайней мере, очень похоже; не то чтобы за этим всем был еще какой-то мир. — Сэм кивнул в сторону гор на горизонте, которые становились все выше по мере их приближения. — Ох, или вы имели в виду что-то вроде Последней Битвы, когда волки поглотят Солнце и Луну, а горы рухнут? — Он снова кивнул на пики, на этот раз многозначительно. — Мне показалось, я увидел своего отца, — тихо сказал Маглор. — Своих братьев. Своих… и других тоже. Они ждут нас на берегу. — Он снова обернулся к острову. — Нас заметили. Разве ты не видишь? Они зажгли маяки у входа в Восточную Гавань. — Я на таком расстоянии вообще ничего не вижу, — сказал Сэм. — да и в любом случае, толку гадать нет, пока не причалим. Так что давайте, ради всего святого, доберемся туда как можно скорее и во всем разберемся, когда будем в безопасности на суше! Он не сказал этого вслух, но, когда Маглор упомянул «других», в сердце Сэма вспыхнула надежда, которая была сильнее ветра, надувавшего их паруса, и теперь ему не терпелось скорее сойти на берег. И надежда его не была обманута: когда «Саэрлинд» наконец вошел в порт, среди встречающих, теснившихся на краю причала, — большинство из которых были очень высокими и крайне оживленными, совсем не похожими на то чинное и величественное собрание, что он себе представлял, — он увидел маленькую фигурку. А затем рука Фродо потянулась к его руке, и Фродо обнял его, вытягивая на берег; и в тот же миг он снова стал тем крепким молодым хоббитом, который некогда прыгнул в Великую Реку вслед за своим хозяином, даже не умея плавать. Звуки плача, смеха и песнопений, радостные крики и приветствия — все вокруг слилось в единый гул, подобный звону колоколов целого города. Но перед ним стоял его старый друг — невредимый, исцеленный и полный жизни, с сияющими глазами и лицом, не омраченным тенью; и Сэм вдруг понял, что у него совсем нет слов, да они ему и не нужны. — Сэм! — сказал Фродо, когда они наконец отстранились друг от друга. — Лучший из друзей, самый дорогой мой хоббит! Я и надеяться не смел, что увижу тебя снова. — И впрямь не смел, — вмешался Гэндальф, подходя к ним сзади. — Он едва поверил на слово даже мне, когда я сказал, что тебя стоит ждать. Сэм, я думаю, ему очень не хватало твоего влияния: даже после стольких лет на этих берегах он, очевидно, так и не научился прямо просить о том, чего хочет, а уж тем более — ожидать, что он это получит! — Но ведь ты был счастлив дома, в Шире, — беспомощно проговорил Фродо, — и, ну, ты ведь никогда не любил лодки, и… — Попробовал бы кто меня удержать! — возмутился Сэм. — Вы же позвали меня, верно? Вот я и пришел. Во взгляде Фродо было что-то странное. — Значит, это был не просто сон? — спросил он, обращаясь и к Гэндальфу, и к Сэму, но волшебник лишь вскинул брови и промолчал. — Видишь ли, Сэм, я подумал, что это ты звал меня, — сказал Фродо. — Мне снилось, как я иду ночью по Благословенному Краю и прихожу в сады Лориэна. Я был совсем один, но вдруг мне почудилось, что позади кто-то есть — и там оказался ты. Ты выглядел точь-в-точь как сейчас. Я испугался, решив, что это значит… ну, что ты умер там, дома, в Бэг Энде, и что это наша последняя встреча. Я слышал, как ты звал меня, и внезапно проснулся, и… — И тут опять про смерть! — воскликнул Сэм. — Да что ж вы все за нее цепляетесь как за единственное объяснение? Вы и представить себе не можете, чего мне стоило убедить Маглора, что он не сбился с пути и не завез нас в земли мертвых, когда он завидел эту толпу на берегу. И это притом, что уж он-то вроде как должен разбираться в кораблях, — добавил он. — Да и в поэтических иносказаниях тоже. Он повернулся к стоящей рядом группе — те все еще обнимали странника и что-то восклицали, переговариваясь друг с другом, а певучие слоги Высокого Эльфийского Наречия мелодично звенели, словно струи водопада. — Это, по всей видимости, его семья, — словно в пояснение, добавил Сэм. — Вы их знаете? — Знаю ли я их! — Фродо рассмеялся. — Они мои… ну, конечно, не семья в буквальном смысле, но они… приняли меня в своем доме. Мы получили вести одновременно: им нужно было отправляться встречать его, а мне — тебя, вот мы и пришли сюда вместе… — Да, мистер Гэмджи, твой миролюбивый хозяин поселился у самой печально известной семье убийц в Амане, — сказал Гэндальф. — Полагаю, я должен извиниться перед тобой за то, что недоглядел за ним. — Перестань! — сказал Фродо. — Сэм только что прибыл; дай ему хоть несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем снова пытаться его огорошить! Но ты ведь знаешь о доме Феанора, Сэм? Я думал, за время плавания Маглор рассказал тебе хотя бы эту историю. — Десятки! — воскликнул Сэм. — Историй, я имею в виду. Хотя встречающих тут, похоже, тоже десятки. — Сэм с сомнением окинул взглядом толпу. — Но он-то, кажется, считал, что они все мертвы. — Ну, так оно и было. — Гэндальф, казалось, вовсю наслаждался происходящим. — И даже мудрецы не чаяли, что Феанор вернется, пока в один прекрасный день твой мистер Бэггинс не вышел из леса как ни в чем не бывало, ведя за собой могущественнейшего из Нолдор. Я едва не упал там же, где стоял, когда первые слова, сорвавшиеся с уст Феанора, оказались на Всеобщем Наречии, да еще и с безупречным ширским акцентом. «Гэндальф! — сказал он мне, когда я пришел его навестить, и уже одно это было в высшей степени удивительно, ведь в этих краях ко мне никогда так не обращались. — Кажется, я должен тебя поблагодарить!» «Если кого и нужно благодарить, так это Фродо, — сказал я. — Впрочем, я и сам перед ним в долгу, ведь, если бы не Фродо, ты годами держал бы меня на пороге, как всех тех бесчисленных лингвистов, математиков и кузнецов». — Погоди-ка! — воскликнул Сэм. — Ты хочешь сказать, что это Фродо вернул отца Маглора? — Я, честно, имел к этому очень мало отношения… — начал Фродо, но Гэндальф уже указывал кивком на группу эльфов на берегу. — Именно так. Феанор. Это он, вон там. Сэм уже хотел было возмутиться насчет столь неопределенного и туманного описания, но, взглянув на высоких и радостных эльфов, многие из которых были так похожи статью и чертами, что явно приходились друг другу ближайшей родней, он вдруг понял, что его взгляд прикован к одному из них. Тот не выделялся ни богатством одежд, ни каким-либо иным знаком власти, но в том, как он держался и, возможно, в том, как другие вели себя рядом с ним, было нечто, что позволяло узнать короля и без короны. И все же не царственность выделяла его среди остальных, а сила иной природы. Это было все равно что смотреть на яркий свет, и Сэм почувствовал, как у него заслезились глаза. — Да, это Феанор, и он наконец-то вернулся! — сказал Гэндальф. — Это лучшее, чего я только мог желать. Рана от кражи Сильмарилей и последовавших за этим бед была глубочайшей из всех, нанесенных Арде. И, если она наконец исцелена, значит, возрождение мира началось раньше, чем смел ожидать даже я. К тому же, — добавил он, — миру его возвращение только пойдет на пользу. Но только не вздумайте ему об этом говорить — не хватало, чтобы он возгордился собой еще больше. Феанор, судя по всему, прекрасно его слышал, потому что бросил на волшебника пронзительный взгляд. Но Сэм, рассматривая обступивших Маглора эльфов, узнал еще одного и подался вперед, вскрикнув от изумления и восторга. — Надо же, Элронд! Господин Фродо, это же Элронд! Элронд услышал его слова и обернулся к ним. — Именно так, господин Сэмуайз! Остальные примолкли, переключив на него свое внимание, и тут Маглор, растрепанный после объятий с братьями, тоже обернулся к нему и замер, как вкопанный, не в силах шевельнуться, раздираемый радостью и горем. Однако Элронд, глядя ему прямо в глаза, быстро шагнул вперед и взял обе его ладони в свои; если Маглору и было больно от этого прикосновения, он не подал виду. Так они стояли какое-то время, вглядываясь в лица друг друга. Затем Элронд заговорил на старинный лад их древнего языка, таким тоном, какого Сэму никогда не доводилось от него слышать; и хотя Фродо позже полностью перевел их беседу, Сэм обнаружил, что сама суть их слов и без того была кристально ясна. — Мой второй отец, — сказал он. — Второй по очередности в ходе времени, но не второй в моем сердце. Слишком долго ты был потерян для меня. И Маглор, которому легко давались сильные и красивые слова, едва смог заговорить. — Дитя мое, — произнес он наконец. — Драгоценный мой. У меня нет права называть тебя сыном. — Нет права, — сказал Элронд, и Сэм не мог понять, был ли это вопрос. — Между нами не может быть и речи о правах. Ты мой отец, а я твой сын, и ты вернулся ко мне из-за пределов мира. И тогда они бросились друг другу в объятия; Маглор плакал, и Элронд плакал вместе с ним, но не казалось, будто они горюют. Наконец они разомкнули руки, посмотрели друг на друга и рассмеялись. Но Сэм все еще был поражен до глубины души. — Постойте, вы хотите сказать, что Маглор — отец Элронда? Но я думал, отцом Элронда был… был… — Он не смог сразу вспомнить имя, но кивком указал на небо. — Нет, вы совершенно правы, господин Сэмуайз, — ответил Элронд на Всеобщем Наречии, снова поворачиваясь к нему. — Эарендиль дал мне жизнь, но вырастили меня Маглор и его брат. Отцов у меня было больше, чем кто-либо мог ожидать, и все же мне их всегда не хватало. За разговором они приблизились друг к другу, и Сэм оказался — вместе с Фродо и Гэндальфом — среди эльфов, в самом сердце их группы, опьяненный своей радостью и их ликованием. — О звездный свет, и восход солнца, и весенняя пора! — воскликнул он, сам не понимая, что говорит, но чувствуя, что здесь не обойтись без поэзии. — Да приходит конец всем печалям! Его возглас привлек внимание братьев Маглора. — Будем учтивы с гостем! — воскликнул один из них. — Давайте говорить на Всеобщем Наречии! Гул их голосов тут же изменился, и, хотя музыкальности в нем ничуть не поубавилось, Сэм обнаружил, что понимает каждое слово. Более того, в их речи теперь отчетливо слышался родной ширский выговор, чего он никак не мог ожидать от эльфов. — Брат, ты тоже привез с собой хоббита? — спросил самый высокий из братьев Маглора, переводя взгляд с Сэма на Фродо и обратно. — Это что же, новый порядок в мире? — осведомился другой с притворной серьезностью. — Все наши возвращающиеся родичи будут теперь привозить с собой по одному представителю этого народа из Шира? — Что ж, я-то знаю, почему я привез своего, чего не могу сказать о тебе, — ответил Маглор. — И мой, кажется, знаком с твоим! Меня долго не было — слишком долго, — и я не чаял снова увидеть кого-либо из вас в этом мире, а уж тем более в такой компании! — Но раз твой спутник — хоббит, он наверняка проголодался, тем более если ему пришлось пересекать море в твоем обществе. — Сэм предположил, что темноволосый эльф должен быть еще одним братом Маглора. — Прошу у тебя прощения, маленький друг эльфов! — продолжил тот. — Ведь если за все время пути ты не ел ничего лучше стряпни моего брата, ты, должно быть, очень голоден. Разве что долгие века изгнания подправили его кулинарные навыки. — Это уж вряд ли, — вставил тот, что говорил первым, самый острый на язык. — Ну разве можно так отзываться о родном брате? — произнес Сэм, в котором, как по щелчку, проснулся ворчливый хоббитский дед. — Он и вправду почти все время готовил сам, — вмешался Маглор, — но я уверен, он будет рад чему-нибудь, что не отдает морской солью... Это, похоже, было воспринято как общий призыв расходиться. Какая-то женщина из эльфов, обладавшая, видимо, некоторой властью, обратилась к подручным смотрителя гавани с просьбой найти якорную стоянку для «Саэрлинда». Затем неспешно — их было немало, и никто, казалось, никуда не торопился — группа покинула длинный пирс с его цветными маяками и направилась от причалов вглубь острова. Младшие братья Маглора толкались, стараясь идти рядом с ним — что ничуть не прибавляло процессии скорости, — и в конце концов Сэм увидел его между двумя, столь похожими внешне, что он не был до конца уверен, видит ли он двоих эльфов или просто стал жертвой одного из тех странных зрительных искажений, что часто случаются, когда смотришь на представителей этого народа. Оба были рыжеволосыми — как и почти половина всей группы; эту черту Сэм не раз замечал у хоббитов, но никогда прежде — у Эльдар. С трепетом, который, казалось, стряхнул с него груз прожитых лет, он осознал, как же ничтожно мало он знает об эльфах и как много тайн этой чужой страны ему еще только предстоит постичь. Он понятия не имел, куда они направляются. Город вокруг был выстроен из камня — белого, серого и розоватого — и обсажен благоухающими деревьями. Здания и улочки круто уходили вверх по склону холма, на вершине которого высилась сверкающая белая башня; однако родичи Маглора, судя по всему, решили держаться поближе к берегу, а не идти в самое сердце города. Сэм никогда не видел, чтобы город возводили у самой кромки океана, хотя и слышал рассказы о подобных местах на юге Гондора. Он внимательно огляделся, но остров был так велик, что он совершенно не понимал, где может быть другой его край — единственным ориентиром служили вздымавшиеся на западе горы Амана, немыслимо огромные и увенчанные снежными шапками. — На этой стороне Моря есть и другие гавани. — Один из братьев Маглора, тот самый, что обращался к нему прежде, заметил его интерес к окрестностям. — Аваллонэ лишена той необузданной и сверкающей красоты, что присуща жемчужному Алквалондэ, но, уверен, ты понимаешь, почему мы не выбрали его для встречи с вами. Но посмотри вокруг! Здесь сохранились одни из древнейших творений Эльдар, перемешанные с искусством более поздних эпох. Сэм не был до конца уверен, что сможет отличить один период эльфийской архитектуры от другого, но все же постарался изобразить на лице подобающее случаю восхищение. — Значит, это Аваллонэ? Очень красиво. И кто же здесь правит? — Абсолютно никто. Это место в каком-то смысле промежуточное: оно принадлежит одновременно и Аману, и Арде. Оно не относится всецело ни к одному из миров, и по этой причине остров называют Одиноким. Сейчас это гавань для кораблей, но во времена Великого Похода сам остров был кораблем. Многие из возвращающихся Изгнанников живут здесь — по крайней мере, какое-то время. Затем, если они пожелают занять свои места в чертогах Эльдар на берегах самого Валинора, они могут отправиться дальше. Некоторые так и не уходят. Смотрительница и ее подручные присматривают за гаванями и зажигают маяки, но в остальном это место не нуждается в правителях. Сэму такое устройство показалось на удивление похожим на порядки в Шире, и он это одобрил. — Это чертоги странников, — продолжал его спутник, указывая на невысокие здания, к которым они приближались. Дома возвышались над чередой поросших травой и затененных деревьями террас, спускавшихся к самой морской дамбе. — Здесь мы жили в ожидании вас, и здесь вы поселитесь вместе с нами — если только у твоего друга или волшебника нет в отношении тебя иных планов. Быстро, шумно и суетливо братья перенесли скромные пожитки путников в дома, откуда начали выносить все необходимое для великолепного пира. Они расстелили на траве скатерти грубого плетения, разложили низкие столики из искусно вырезанного дерева, вынесли легкие металлические тарелки и тяжелые стеклянные кубки. Вскоре Сэм уже сидел среди эльфов на невысокой траве под сенью древних деревьев, наслаждаясь гостеприимством Бессмертных Земель, которое приняло форму самого чудесного пикника в погожий летний денек на Праздничной Поляне. Еда и вино передавались по кругу, а затем настало время расспросов и вестей — черед историй, объяснений и извинений за целых две эпохи жизни мира. По сбивчивой просьбе Маглора, подкрепленной требованием Феанора, Фродо поднялся и пересказал всему собранию ту странную историю о том, как он неожиданно попал к Чертогам Мертвых и как вернулся оттуда в сопровождении Феанора, которого все Эльдар считали навеки потерянным. Сэм и Маглор слушали это с изумлением, в то время как Феанор с явным трудом удерживался от комментариев. Как только Фродо закончил, Маглор, перейдя на Высокое Наречие, голосом, почти срывающимся от боли и удивления, потребовал дальнейших объяснений — а быть может, и извинений — от отца, которого он не видел со времен, что предшествовали рождению Солнца. Фродо же вернулся к Сэму, и они вместе с Гэндальфом в полном умиротворении сидели под деревьями. — Ну, Сэм Гэмджи! — Волшебник посмотрел на него задумчиво, но с глубокой любовью. — Вот ты наконец и здесь. Ты случайно не прихватил с собой трубочного зелья? — Я ждал, когда ты спросишь, Гэндальф. Да, разумеется, прихватил! Сам-то я теперь почти не курю, но зато запасов хватит надолго. Оно в моих вещах, там, в доме. О! И для вас у меня тоже кое-что есть, господин Фродо. Подождите меня! Он резво взбежал по склону обратно к их гостевым покоям и принялся рыться в вещах, пока не отыскал свой сундучок. Вещей в нем было совсем немного. С собой он не взял ничего, кроме сменной одежды, своих котелков и сковородок, а на самом дне лежал сверток, бережно обернутый в два слоя — в коричневую бумагу и клеенку. На нем его твердым, угловатым почерком было выведено: «НА ПОТОМ». Он вернулся со свертком обратно к Фродо и Гэндальфу и, изрядно повозившись с узлами, извлек большой кисет с лучшим табаком Южной Чети, который и вручил волшебнику. Гэндальф провозгласил, что титул мэра слишком скромный для того, кто столь явно проявил себя истинным владыкой среди хоббитов, затем извлек откуда-то из рукава трубку, набил ее, раскурил и принялся пускать колечки из дыма к вящему интересу и легкому недоумению всей компании. Но Сэм повернулся к Фродо с остальным содержимым сокровища, которое привез с другого конца мира. — А это я привез для вас, — сказал он, осторожно разворачивая сверток, внутри которого оказалась горсть сморщенных коричневых клубней. — Конечно, потребуется некоторое время, прежде чем вы сможете ими насладиться, но я подумал, ну, в Эльфийском-то Краю время не проблема… Фродо с любопытством посмотрел на него. — Вы что же, старую добрую картошку не признали? Да это же семенной картофель, и еще каких трудов мне стоило не сварить его во время плавания, когда из еды были одни сушеные овощи в рыбном соусе или рыба в соусе из сушеных овощей — ничего, что идет впрок! Я не знал, есть ли здесь картошка, видите ли, и подумал, что должен привезти вам какой-нибудь подарок, частичку дома, раз уж мы навсегда покинули Средиземье… Фродо был тронут до глубины души. — Ох, Сэм, и ты тащил их всю дорогу? Но ведь здесь растет абсолютно все. — Только не эта картошка, сударь, с вашего позволения! Это мой собственный сорт; я сам его вывел в саду Бэг Энда. На это ушло пять сезонов, но теперь это гордость всех садовников Шира. — Он взял сморщенную картофелину и ласково погладил ее. — Мякоть ярко-желтая, вкус насыщенный, маслянистый; хороша и для жарки, и для пюре, и для запекания с травками. И урожай всегда дает больше, чем ждешь. «Золото Безумного Бэггинса» — так прозвали этот сорт в Хоббитоне, так что сами понимаете, почему я должен был ее привезти. Фродо восторженно рассмеялся. — Сэм, ты просто чудо. Как только доберемся до дома, мы посадим их у Сарнахериона и покажем всем этим эльфам, что такое настоящий ширский обед. — У чего, простите? Я, может, и попал прямиком в песню — по крайней мере, чувства именно такие, — но нельзя же ждать от меня, что я упомню все эти имена и названия. Особенно когда у каждого здесь, кажется, по три-четыре имени, и это только для начала! — Конечно! Я слишком забегаю вперед, Сэм, просто я так рад видеть тебя снова. Оромар Сарнахерион — это чертоги Нерданэли. Вон она, между теми двумя рыжеволосыми. Сэм взглянул на эльфов: те двое, что шли по бокам от Маглора, теперь стояли по обе стороны от женщины, чьи волосы сияли на солнце, словно медь. Будто услышав слова Фродо или почувствовав на себе взгляд Сэма, она посмотрела на них и улыбнулась. В ней не было той отстраненной, величественной и почти пугающей красоты королев Эльдар, но она обладала тем же качеством, которое позволяло мгновенно выделить Феанора среди его могучей родни. В ее лице читались мудрость, стойкая сила, тихая забота и глубокое понимание. Сэму она сразу понравилась. — Их мать, да? — сказал он. — Ну, чья-то мать, во всяком случае? — Это верно! Большинство присутствующих здесь — ее сыновья; Феанор — ее муж, и я живу там вместе с ними уже… должно быть, годы. Десятки и десятки лет. — Он смотрел на Сэма, пытаясь — без особого успеха — высчитать, сколько времени прошло с их последней встречи. — Там, в Валиноре, — продолжил он, — так что мы отправимся туда… ох, ну, через какое-то время, осмелюсь сказать; здесь никто никуда не спешит. — Постойте, Валинор? А я думал… разве это не Валинор? — Он махнул рукой на цветущие деревья и каменный город, имея в виду весь этот остров в целом. — Ну, и да, и нет. Это Тол Эрессеа — главный остров у берегов самого Валинора. Это тот самый остров, на который, по преданиям, смотрели нуменорцы, полагая, что видят сам Аман. Но дом Нерданэли — наш дом — находится в, собственно, Валиноре, прямо за горами. — Его голос стал мягче и тише, словно он зачитывал им же сочиненные строки. — Это удивительное место, Сэм; вся страна удивительная. Оромар Сарнахерион выстроен у реки, в неглубокой долине у самого подножия гор. Это край народа кузнецов Аулэ, место, где владения Творца встречаются с землями его могучей супруги, Владычицы Земли. Фродо смотрел куда-то вдаль, и движение его руки словно очерчивало контуры страны, которую он описывал. Но, заметив вопросительный взгляд Сэма, он вздрогнул и вернулся к реальности. — Там растет все — абсолютно все. Я думаю, тебе бы там понравилось, — произнес он с тревогой в голосе. — Скажи, что поедешь со мной, хотя бы ненадолго. — Господин Фродо, — ответил Сэм со всей торжественностью, став в этот миг (и выглядя со стороны, пусть и не знал об этом) ужасно похожим на своего старого наставника Бильбо, — если вы думаете, что я проделал такой далекий путь, чтобы найти вас, пересек весь мир и даже больше, провел столько времени на лодке, только чтобы отпустить вас опять куда-то одного, — ну, значит, все эти годы в Эльфийском Краю вы не иначе как только спали или грезили наяву! Фродо хотел было что-то сказать, но передумал, снова открыл рот и, так и не произнеся ни слова, просто протянул руку и накрыл ею ладонь Сэма, в которой лежал клубень картофеля. — Мы посадим их вместе, — сказал он, и ему почти удалось скрыть дрожь в голосе. — А когда соберем первый урожай, мы пошлем за Бильбо, чтобы он спустился к нам с гор и отведал своего золота. Из всех чудес, что Сэм видел и слышал этим утром, это по-настоящему застало его врасплох. — Бильбо? — переспросил он. — Неужели вы говорите о… старом господине Бэггинсе? О том самом, что ушел с вами давным-давно! Значит, легенды не врут — все, что говорят об этой стране, правда! Фродо улыбнулся, но Сэм не на шутку встревожился. — Я-то твердил, что все это — и Море, и корабль, и Эльфийская Страна — вовсе не означает смерть. Но вы что же, хотите сказать, что мы здесь совсем не умрем? Ох, ну уж нет, не уверен я, что это хорошая затея. Я сюда не умирать пришел, ни капельки! Но я не для того здесь, чтобы... ну, совсем не умирать! Это ведь неестественно, да и Рози-то моя ушла раньше меня... Нет, нет. Долгий срок, спокойная жизнь и мирная смерть — вот и все, о чем я прошу. — Ты просил — и получил куда больше, Сэм Гэмджи! — вставил Гэндальф, на миг перестав пускать колечки из дыма. — Но будь спокоен. Даже Валар не могут отнять Дар Людей. Хотя они могут наделить своими собственными дарами в придачу или же сами принять их, если уж на то пошло… И он рассказал ему всю историю о той странной судьбе, что выпала на долю Бильбо Бэггинса, и Сэм слушал его в полнейшем изумлении. — Но да, — добавил Фродо в качестве пояснения, на случай если Сэм упустил это из рассказа Гэндальфа об окутанных тенью чертогах Мандоса, орлах Верховного Правителя и дерзости Вора в Валиноре, — мы, разумеется, по-прежнему смертны, и в конце концов нам суждено насовсем покинуть этот мир. Но мы умираем в свой срок и, как мне кажется, по собственной воле. Насколько я понял из объяснений Бильбо, мы просто чувствуем, когда наш путь завершен, и уходим. И он говорит, что тоже когда-нибудь уйдет — на этот раз окончательно. «Как только этот старина научится справляться тут без меня, — сказал он, имея в виду самого Манвэ, представь себе! — Но я ума не приложу, когда это случится. Знаешь, Фродо, он, кажется, совершенно не знает, что такое страх. Я ему всю неделю объясняю, почему меня бросает в дрожь при виде орлов, какого бы высокого мнения я ни был о них в целом!» Но ты будешь жить, Сэм, жить здесь, с нами, ровно столько, сколько захочешь. Время не заставляет нас покидать мир. Не здесь. Сэм внимательно посмотрел на Фродо. Казалось, годы обошли его стороной, хотя было в нем что-то — Сэм не мог понять, во взгляде или в поведении, — что больше напоминало эльфа, чем хоббита. Как и с эльфами, по нему трудно было определить его возраст, он не был ни молодым, ни старым, но мог казаться одновременно и юным, и пожилым. — Что ж, похоже, Эльфийский Край пошел вам на пользу, — сказал он. — А Гэндальф — батюшки, Гэндальф, ты что, молодеешь? Кажется, я теперь самый старый из всех вас! — Возраст здесь трудно измерить, — сказал Гэндальф с превеликим спокойствием, глядя на завитки дыма из своей трубки. Но Сэм снова повернулся к Фродо. — Глядя на всех этих великих, собравшихся вот так вместе... — начал он, неопределенно махнув рукой в сторону эльфов, — не могу сказать, чтобы я вообще когда-либо представлял, что у Владыки Элронда есть отец, а уж тем более — дедушка! — Странно, правда? — согласился Фродо. — Я и сам долго привыкал к этой мысли. Конечно, мне кажется, Элронд называет Феанора дедушкой отчасти просто ради того, чтобы посмотреть, как окружающие, слыша это, из последних сил пытаются сохранить самообладание. В этом плане он почти такая же заноза, как Гэндальф, хотя по его виду этого ни за что не скажешь! А вот Нерданэль он называет бабушкой совершенно искренне. Он уже несколько раз навещал нас в ее чертогах, хотя теперь выстроил и собственный город. Уверен, он сам тебе обо всем расскажет, как только закончит допрашивать Маглора обо всем, что тому известно о делах в Средиземье. Фродо откинулся на траву и задумчиво посмотрел на собравшихся. — Но, я думаю, именно поэтому они кажутся нам такими молодыми — ну, то есть одновременно и древними, и юными. У них все иначе, в отличие от нас: к тому времени, как у наших детей появляются собственные дети, наши деды остаются лишь воспоминанием. Кстати, о детях и внуках: сколько в итоге у вас с Рози? — На семь больше, чем вы предполагали, господин Фродо. — Погоди, я предполагал? О чем ты? — Я помню каждое слово, что вы сказали мне в тот день, — произнес Сэм с ноткой упрека в голосе. — И Шир тоже помнит; это записано на последних страницах Алой Книги. Вы назвали мне имена еще пятерых детей, помимо малютки Эланор, и все они появились на свет, как вы и предсказывали, а следом за ними — еще семеро. — Тринадцать детей? Силы небесные, Сэм, как же вы с Рози все успевали? — Ну, я не знаю — а так ли сильно мы отличаемся от этой семьи? Они… ну, их, конечно, слишком много в каком-то смысле, это словно оказаться среди смеющихся звезд или спорящих рек. Но, когда к этому привыкнешь, все не так уж отличается от моей собственной семьи, когда мы все собирались в Бэг Энде: тот же шум, та же веселая кутерьма, еда и питье рекой, и все говорят одновременно. — Пожалуй, ты прав! — Фродо рассмеялся. — Я живу с ними уже много лет, и это похоже на жизнь внутри фейерверка — даже когда не все они дома. Но вот что, Сэм, давай-ка я представлю тебя всем как следует. — Чтобы я хотя бы знал, кто говорит, если уж не понимаю, о чем, — пробормотал Сэм себе под нос. Но Фродо поднял Сэма на ноги и подвел его к эльфам. Все собравшиеся на склоне холма представлялись по очереди — столь обстоятельно и с такой степенью торжественности, что это вполне удовлетворило как хоббитское чувство приличия, так и самые смелые ожидания Сэма от эльфийской поэтичности. У каждого, казалось, было не менее трех имен, даже если не брать в расчет родословные и титулы, так что под конец у Сэма голова пошла кругом. — Вот! — сказал Маглор, видя его замешательство. — Моя мать, мой отец. — Он указал на Нерданэль и Феанора, сидевших в окружении своих детей. — Мои братья. — Он нараспев продекламировал несколько знакомых строк на Всеобщем Наречии, поочередно указывая на каждого из них: — «Сыновья подле него, семеро родичей / Враги Моргота, непоколебимые и грозные: / Искусный Куруфин, Келегорм Прекрасный, / Маэдрос Левша, предводитель и владыка, / Амрод, и Амрас, и Карантир Темный» — теперь ты узнаешь нас? — Это что, одна из песен Людей? — потребовал ответа тот, кого Маглор только что назвал Куруфином. — Ты хочешь сказать, они каким-то образом добрались до «Песен Белерианда»? Нет, не говори, я не хочу знать, как они умудрились их исковеркать. — И почему я всегда «Темный»? — проворчал Карантир, вспыхнув. — Люди ведь называли меня и по-другому, знаете ли. Есть хоть какая-то причина, по которой я не мог остаться в памяти как «Карантир, великий владыка» или «щедрый Карантир»? — В размер стиха не ложится… — Маглор был явно готов прочесть целую лекцию о стихосложении на Вестроне. — Могло быть и хуже: я вот всегда просто «и Амрас», — вставил один из близнецов. — Однако ты пропустил одну строчку, — сказал старший брат Маглора, Маэдрос, сидевший рядом с отцом, высокий, молчаливый и серьезный. — Разве там не должно быть чего-то вроде «Маглор могучий, чей глас подобен морю»? К тому же не все в твоей песне правда. — Он показал свою правую руку, и Сэм увидел, что на глазах Маглора снова выступили слезы. — Ты пропустил больше, чем одну строчку, — вмешалась темноволосая женщина с сияющими глазами и тонкими, изящными чертами лица. — Некоторые из нас были исключены из песен вовсе. Или попали в другую — как мой сын. — В другую песню? — с любопытством спросил Сэм. — В какую же? Хотя, надо сказать, я теперь столько их слышал, что не могу обещать, что узнаю ее. Она, казалось, удивилась его вопросу. — Но ведь это твоя собственная песня или, по крайней мере, вступление к ней. Мой сын — тот, кто выковал Кольца Власти во Второй Эпохе, Тельпэринквар Куруфинвэ, третий, носящий это имя. Услышав свое имя, тот повернулся к ним, словно ожидая, что Сэм что-то скажет. Но Сэм, внезапно осознав, что значили слова «твоя собственная песня», не смог подобрать ответа, который счел бы уместным в приличном обществе. — Нет, Сэм! — поспешно вмешался Фродо. — Все в порядке! Мы… мы уже все между собой уладили. Лицо Сэма угрожающе потемнело, и на мгновение Фродо испугался, что тот может наброситься на эльфа с кулаками. Но Келебримбор из Эрегиона задумчиво смотрел на Сэмуайза из Шира, и Сэм, который сам недолгое, но мучительное время носил Кольцо, узнал в его глазах ту же утрату, тень былой боли и древней скорби. В конце концов он понял, что не может по-настоящему злиться на него, пусть учтивые слова и застряли у него в горле. — Ох, ну ладно! — буркнул он. — Но не думайте, что я все забыл! Это, вероятно, напомнило Маглору о чем-то, или же он просто хотел отвлечь Сэма и направить его мысли в более мирное русло. — Господин Сэмуайз! Не ты ли говорил мне, что из всех сказаний Первой Эпохи больше всего любишь историю о том, как Фингон спас принца? — Он окликнул кого-то в кругу эльфов: — Финдекано! У тебя есть поклонник, доблестный кузен! — У тебя все вокруг поклонники, доблестный кузен, — съязвил Куруфин. Фингон вскочил на ноги и тут же подошел к Сэму, а тот, страшно засмущавшись, принялся кланяться и бормотать положенные в таких случаях слова о великой чести. Он честно пытался призвать на помощь все достоинство, накопленное за несколько десятилетий на посту мэра, но его целиком захлестнул мальчишеский восторг — почти такой же сильный, как в тот миг, когда он впервые осознал, что эльфы — это не просто герои детских сказок. Однако Фингон, который, очевидно, уже успел кое-что разузнать об обычаях Шира, опустился на одно колено и пожал ему руку. — Но ведь ты и сам прославленный воин, — сказал он. — Ох, господин, не стоит так шутить, — запротестовал Сэм. — И не думал! — Фингона, казалось, это даже задело. — Твой друг поведал нам о твоих деяниях, и, пусть твои враги и заблуждались, называя тебя эльфийским воином, они были правы, что спасались бегством. Доблесть, неугасимая надежда и мужество в темных землях — мы несли свет Амана в своих глазах, но ты нес его в руке и в сердце. Такая похвала — да из таких уст — привела Сэма в совершенное замешательство. Он посмотрел на Фродо в поисках поддержки, но Фродо, видимо, был полностью согласен со сказанным. — Неужели ты забыл, каким почетом окружено твое имя за пределами Шира? Теперь разговор снова пошел на Всеобщем Наречии, и внимание всех вновь обратилось к Сэму. — Рад поговорить с еще одним носителем Вестрона! — произнес Феанор, глядя на него с таким вниманием, что Сэму стало не по себе: он почувствовал себя книгой, в которой кто-то вот-вот начнет делать пометки. — Здесь, среди нашей родни, многие, разумеется, говорят на нем свободно, но тот, для которого это родной язык, представляет особую ценность. — Да, — вставил Куруфин, — и у нас уже имеется целый ряд предложений по его улучшению. Сэм, смутившись, снова посмотрел на Фродо. — Ох, батюшки. Боюсь, я совсем не тот хоббит, который вам нужен для такого дела. Видно, у вас сложилось о нас не совсем верное представление — мы ведь не все писатели да ученые, как господин Фродо или господин Бильбо. Я-то всего лишь садовник. — Но разве садовники не величайшие среди вас? — сказал Фингон, который теперь, к глубочайшей тревоге Сэма, сидел у его ног. — Это верно и в буквальном, и в переносном смысле, — подтвердил Фродо, для которого разъяснение лингвистических тонкостей явно стало глубоко укоренившейся привычкой. — Гарднер — это сокращение от его рода занятий, ставшее именем его Дома, и оно будет одним из величайших имен в Шире на протяжении... ну, до тех пор, пока Шир существует. Сэм думал, что он уже слишком стар для того, чтобы краснеть, но почувствовал, как от этих слов запылали его щеки. — Кроме того, Сэм, — сказал Фродо, вернувшись к прежнему тону, — ты ведь и сам писатель, не так ли? Сэм посмотрел на него, не вполне понимая, что тот имеет в виду. — Алая Книга, Сэм… ты когда-нибудь… ты закончил ее? — Вы еще спрашиваете. Будто в этом были хоть какие-то сомнения! Вы же сами отдали ее мне, верно? Последние страницы. Разве я не говорил, что Шир помнит ваши слова? Я написал о том, как вы ушли за море и в конце концов прибыли в эту страну. И теперь наша история хранится у Эланор в Башнях и при дворе Короля в Гондоре, где ее, верите ли, перевели на столько же языков, на скольких там говорят, хотя, — поспешно добавил он, заметив, что Куруфин готов задать вопрос, — и не спрашивайте меня, сколько их там, я понятия не имею. Поняв, что от новоприбывшего хоббита помощи не дождаться, Куруфин довольствовался тем, что принялся излагать свои идеи по улучшению Вестрона Маглору. Тот большинство предложений отверг, другие оспорил, а некоторые удостоил серьезного рассмотрения, цитируя строки из песен или преданий — память его, казалось, охватывала большую часть великих трудов всех трех эпох мира. Феанор следил за их спором то с огромным интересом, то забавы ради, время от времени цепляясь за процитированные строки и требуя пояснить их происхождение или контекст. Компания снова устроилась поудобнее, готовясь к новому кругу угощений, напитков и новостей. — Я знаю, Сэм, что на тебя все навалилось разом, — произнес Фродо, — и, должно быть, это куда больше того, на что ты рассчитывал. Но скажи, ты уже хоть немного разобрался, кто есть кто? — Кажется, да! В смысле, ваш Феанор и те двое прямо на одно лицо, а еще я готов поклясться, что либо двое других назвались мне одним и тем же именем, либо кто-то один представился дважды. Но я разберусь, обязательно разберусь. Конечно, на это нужно время. И теперь у нас его много. Он откинулся на пологий склон, ожидая почувствовать привычную ломоту в спине и скованность в стареющих суставах, но вместо этого ощутил лишь колкость короткой травы и прикосновение легкого, бодрящего ветра, принесшего с собой ароматы морской соли и благоухание цветущих деревьев. Кое-что пришло ему в голову, и он заговорил с Фродо вполголоса: — Мне как-то неловко спрашивать его самого, — сказал он, кивнув в сторону Маглора и стараясь сделать это незаметно, — но вы-то знаете это семейство, так что, может, подскажете. Разве у Маглора не было жены? Она… с ней что-то случилось? Почему она не пришла его встречать? Фродо задумался. — Она должна была знать, что он возвращается домой. Гэндальф пытался туманно намекнуть на это Элронду — «Скоро прибудет кое-кто, с кем тебе, возможно, захочется встретиться» и все такое таинственное в его духе, — но со мной он не стал ничего такого выдумывать, когда сказал, что ты едешь, и вся семья догадалась быстрее, чем я успел рассказать. Но жена Маглора… я думаю, она ждет, когда он сам придет к ней. По крайней мере, если ее логика хоть сколько-нибудь похожа на логику Нерданэль. — Это, получается… — Сэм старательно продирался через десятки имен в своей голове. — Мать Маглора, верно? Жена вашего Феанора? О! И та самая, в чьем доме вы живете, если я ничего не перепутал? — Нет, ты все правильно понял! А я ведь так и не рассказал тебе, как мы попали домой после того, как мы с Феанором ушли от Чертогов Мертвых, верно? Этот день словно был создан для долгих историй, а потому, осушив еще один кубок прохладного бледно-зеленого напитка, который эльфы готовили из цитрусов и трав, настоянных на солнце, Фродо начал: — После того как мы покинули Лес, — сказал он, — и встретили на его опушке брата Феанора — он Верховный Король в Тирионе, — мы с Феанором вместе поехали через равнины Амана к горам. — К тем самым горам? — Сэм вывернул шею, чтобы посмотреть назад, в сторону берегов Валинора за пустынным океаном. — Да, рядом с ними вряд ли можно назвать горой что-либо еще! Даже сейчас... — Фродо поднял взгляд на вершины, что вздымались далеко и грозно над высотами Тол Эрессеа, а их масштаб почти не поддавался осмыслению, — даже сейчас на них трудно смотреть по-настоящему. Они... какие-то пугающие. В смысле, внушающие трепет. Словно они принадлежат какому-то совсем другому миру... Не знаю, понятно ли я выражаюсь. Сэм вгляделся в них, щурясь от яркого дневного света и слепящей белизны пиков. — Я понимаю, о чем вы. Трудно поверить, что я вижу их наяву. Кажется, они не умещаются даже в моих мыслях, слишком уж огромные, чтобы уложиться в голове. — Защитные Горы, — сказал Фродо, — Пелори. Знаешь, они не всегда были такими. Когда мы выбрались на открытую равнину, Феанор посмотрел на них, затем на свою тень на земле и что-то прикинул в уме. «Это не обман зрения из-за расстояния, — сказал он. — Эти горы стали выше, чем были прежде». «Это так, или ты забыл, что Валар озаботились защитой этой земли после того, как в ней посеяли убийство и грабеж? Они приложили немало усилий, чтобы не пускать никого в свои владения», — сказал Король Финголфин. Он все еще был с нами, и, хотя он всегда очень спокойный, рассудительный и, можно сказать, беспристрастный, его сдержанность порой говорит больше, чем самые громкие слова. Но Феанор бывает покорным лишь тогда, когда ему это выгодно, но это был не тот случай. «Валар порой действуют настолько прямолинейно и очевидно, что их сложно понять! Неужели из страха они решили сделать все, чтобы это место соответствовало тому имени, которое я дал ему в гневе, — Клетка?» «Дабы даже эхо ваших рыданий не перешло гор», — холодно произнес Финголфин, цитируя слова, сказанные Валар, когда Нолдор впервые покинули эту землю давным-давно. И тут я внезапно вспомнил, что он тоже увел свой народ в изгнание, и меня пробрало до костей от одной жуткой мысли. «Неужели вы хотите сказать, что эти горы были воздвигнуты против вас? — пробормотал я, запинаясь. «Да», — отозвался Феанор, и одновременно с ним Финголфин произнес: «Не совсем», так что четкого ответа я не получил. Но это засело в моей голове, и теперь я вспоминаю об этом каждый раз, когда смотрю на эти горы. Как раскололся мир, как Владыки отгородились от него… Сокрытие, бегство, оборона… Здесь, в этих землях, не знающих тени, это кажется чем-то мрачным. И я не хочу верить, что все должно быть именно так. Разве не может быть величия без угрозы? Он тряхнул головой. — Но я отвлекся от своего рассказа! Как бы то ни было, Король вернулся в Тирион, а мы с Феанором пересекли равнины и оказались в одном из прекраснейших краев, что я только видел в этой стране красоты. В том самом, о котором я тебе рассказывал — в садах у подножия гор. Возделанные земли и нетронутая природа там переплетаются воедино: пашни и рисовые поля сменяются рощами красной сосны, дуба и бамбука. Мы держали путь туда, где обосновалась Нерданэль; она вернулась к народу своего отца после того, как они с Феанором рассорились еще на заре мира. Она ведь не последовала за ним в изгнание, понимаешь, хотя прежде они были очень близки. Сэм снова обернулся к ней и увидел, что она смотрит на них обоих с легкой улыбкой, следя за рассказом Фродо в общем потоке беседы. Сам Фродо, казалось, и не заметил, что слушателей у него прибавилось; он воскрешал события в памяти и, похоже, полностью в них погрузился. — Чем ближе мы подъезжали, тем больше Феанор говорил о ней, — продолжил Фродо. — Не об их расставании и даже не об их совместной жизни до раздора, а о ней самой. Ты же знаешь, как ведут себя эльфы, когда говорят о чем-то, что глубоко их трогает: слова очень красивые, но уследить за мыслью не всегда просто. А Нолдор, как я выяснил, в этом плане хуже всех. Представь себе то, что в нашем понимании является песней о любви: мы бы вплели туда сравнения, ну, скажем, с цветами, птицами, весной или чем-то в этом роде. Однако Феанор самозабвенно говорил об уравнениях, оптике и астрономии, сравнивая свою жену с диагональю квадрата и призмой, расщепляющей свет; и я не мог понять, то ли он воодушевлен, то ли нервничает, то ли и то, и другое сразу. До этого он все твердил о прежней горечи и старых обидах, но в тот момент он не казался печальным. Будто скорбь больше не имела над ним власти или ее поглотило нечто иное. В конце концов я спросил его, какого приема он ожидает. «Никакого, — ответил он. — Я утратил право на ожидания. Да и на теплый прием тоже, если говорить честно. — И все же он не выглядел подавленным. — Может случиться так, что она прогонит меня, и это ее право. Но даже если бы я вернулся в мир только ради этого, оно бы того стоило: чтобы я мог еще раз предстать перед ней и снять с нее клеймо «неверной», которой я ее незаслуженно назвал. Мы начали наши расставания очень давно. Мы оставляли друг друга так часто и так основательно, что, возможно, — кто знает, — мы сумеем снова друг к другу вернуться». И вот мы миновали гребень холма, и перед нами открылась широкая неглубокая долина у подножия гор. У меня дух захватило. Так можно сказать о многом в этой стране — здесь столько красоты, что не всякое смертное сердце способно ее вместить, — но там все было не просто красиво. Долина была живой, наполненной трудом и его плодами. Вокруг большого центрального чертога на дальней стороне долины были выстроены дома и башни из дерева и камня. Это нельзя назвать городом в прямом смысле этого слова. Казалось, между помещениями и улицей, тропинками, жилищами и скульптурами нет четкой границы. Дорожки перекидывались со склонов гор тонкими каменными мостами, на крышах били фонтаны, вода из которых стекала прямо в сады. По склонам долины спускались ступенчатые поля, орошаемые затейливыми ручьями и родниками, а через самый центр всего этого великолепия проходил широкий канал. На полях и в мастерских кипела работа. Над некоторыми пристройками вился дым, а с берегов канала, где женщины разгружали большие каменные блоки с баржи, доносилось пение. Я просто лишился дара речи, и даже Феанор, казалось, был удивлен. «Это не поместье! — воскликнул он. — Это владение, это цитадель, это целое королевство! — А затем он рассмеялся. — Да и что еще ей оставалось делать? Не в ее привычках было изводить себя бездельем». Когда мы спустились в долину, я увидел бегущих впереди нас вестников: новость о нашем прибытии распространялась повсюду. Но Феанор не останавливался ни ради приветствий, ни ради расспросов. Казалось, он точно знает, куда идет — к одному из дальних полей, где женщина высаживала рассаду в свежую темную землю. Она не прервала работу и даже не подняла глаз, когда Феанор спрыгнул с коня. Затем он повернулся ко мне, чтобы помочь спешиться, и я поймал его взгляд — думаю, никогда, ни до, ни после, я не видел его таким — он казался почти испуганным. Но он все же нашел в себе силы предстать перед женой. Она закончила высаживать росток, выпрямилась, посмотрела на него и замерла в ожидании, спокойная и изучающая. Судя по тому, как Феанор ее описывал, я ожидал увидеть кого-то… ну, ослепительно прекрасного. Конечно, для нас все эльфы очень красивые, но ты понимаешь, о чем я. На ней же были свободные, практичные одежды из выцветшего на солнце льна, а широкие рукава были забрызганы водой и перепачканы сажей и пылью. Но, когда я взглянул на нее, то внезапно понял, что имел в виду Феанор, сравнивая ее с речью и светом. Спокойно и неторопливо она поставила на землю корзину с рассадой. Она не шевелилась, просто ждала, пока Феанор встретится с ней взглядом, и продолжала ждать, пока он шел к ней. Приблизившись, он тоже в ожидании остановился перед ней. Наконец он протянул ей руки, и она приняла их, и так они стояли — рука в руке, неподвижно, всматриваясь друг в друга. Кто-то коснулся моего плеча. Я подпрыгнул — я и не замечал, что все это время задерживал дыхание. Позади меня стояли двое молодых эльфов, настолько похожих друг на друга, что можно было с уверенностью сказать, что они близнецы, и настолько похожих на Нерданэль, что я сразу понял, что это ее сыновья. — Близнецы? — воскликнул Сэм. — Я так и подумал, но потом испугался, что у меня в глазах двоится. Значит, их и вправду двое! — Ну, в некотором роде, хотя дома к ним обоим обращаются по одному имени. Говорят, их можно различить по волосам — один из них чуть-чуть темнее, — но они так и не дали понять, кто есть кто, и, по-моему, им так даже больше нравится. Беседовать с ними немного жутковато: каждый подхватывает мысль другого прежде, чем тот успеет договорить. И я практически уверен, что они могут видеть глазами друг друга, когда только пожелают. Но все это я узнал уже позже. А тогда я просто догадался, что это, должно быть, те самые младшие сыновья, о которых Феанор так тепло отзывался, пока мы шли через лес. «Идем, странник! — сказал один из них. — Оставим их наедине». «Это может затянуться на годы», — согласился его брат. «Но мы не забыли о гостеприимстве, в отличие от них». «Судя по всему, они забыли и про три эпохи мира». «Как и собственные имена». Раздался раскатистый взрыв смеха со стороны двух младших сыновей Феанора; разговор постепенно затих, и, пока Фродо говорил, его аудитория стала еще больше. Хотя Амбарусса смеялись, слыша пересказ собственных слов, Фродо, казалось, ничуть не был смущен. Он взглянул на них и продолжил: — На самом деле это не растянулось на годы, как они грозились, но длилось определенно достаточно долго, чтобы стать довольно неловким — по крайней мере, для меня. Я ведь всего лишь хоббит, в конце концов, и я полагал, что все эти рассказы о том, как эльфы не замечают смену сезонов, глядя друг на друга, — просто лирика. Наконец, в одно прекрасное утро, когда эти двое закончили измерять глубины душ друг друга — или чем там еще занимаются Эльдар, когда вот так смотрят друг на друга, — они вошли в главный зал рука об руку, и вид у них был на редкость беззаботный. Они больше смеялись, чем говорили, хотя и говорили немало. — А Амбарусса, — он кивнул в их сторону, — тем временем были совершенно счастливы принять меня в своих чертогах и все мне там показать. — Оромар Сарнахерион! — сказал Амбарусса, без промедления подхватывая повествование. — Чертоги Каменных Женщин. Не то чтобы гильдия нашей матери состояла из одних только женщин, но их большинство. И не все работы матери только из камня! Так что официально считается, что название появилось из-за колонн в доме. — Большая крытая галерея центрального чертога, — продолжил его близнец, — одно из чудес Благословенного Края, первое в своем роде, хотя позже этот стиль распространился по всей этой земле. Все опоры дома — женщины, вырезанные из белого камня и несущие на себе тяжесть крыши. Пока он говорил, перед мысленным взором Сэма внезапно возник образ: ему показалось, что он видит то самое место, о котором они рассказывали, и могучие каменные фигуры под сводами стен. Все они были разными и по-своему изящными, но одни словно готовы были пуститься в пляс под своей ношей, в то время как другие удерживали ее из последних сил. — Великий труд, — тихо сказал Феанор, поворачиваясь к жене. — Ты так считаешь? Я создавала и нечто более великое прежде, и после — тоже. И впервые даже Сэм смог разглядеть, что за светом каждого из этой семьи все еще скрываются мрачные тени прошлого. Ее голос был низким и звучным, он дрожал от слез, пролитых и сдержанных за три долгие эпохи. — Тебе ли не знать, каково это, когда у тебя отнимают величайшие творения твоих рук, — сказала она. — Но как насчет величайших творений твоей плоти? Ты не оставил мне ни одного, Феанаро, ни единого, даже самого младшего. Один из близнецов напрягся, явно собираясь встать, но его брат положил руку ему на плечо. — У меня было лишь одно желание до скончания мира, и я знала, что оно никогда не сбудется. Я не могла подчинить вашу волю своей. Я любила тебя тогда, как люблю и сейчас. Во имя этой любви я покинула тебя однажды, во имя нее же смотрела, как вы покидаете меня один за другим. Феанор склонил голову. — Я не могу изменить прошлое, — сказал он, — да и мало что стал бы менять. Но мне жаль. О, моя вторая половина, моя несравненная, мне жаль, что когда-то я собственными руками сделал то, чего хотел мой Враг, разрушив доверие между нами. Тот, кто говорил эти слова, исчез, рассыпался прахом во тьме Эред Ветрин. — Я знаю. Как знала, когда один за другим погибали мои дети: связанные своей клятвой, павшие от мечей своих сородичей. — А я-то думал, что даже эхо наших рыданий не долетает до этих гор? — голос Келегорма прозвучал лениво и пугающе. — Я не Вала, — пылко произнесла она, — кто может отвернуться по своей воле. Я — ваша мать. Я не могла отгородиться от вас. «Вы можете быть сражены и сражены будете — оружием, муками и скорбью…» На нас, оставшихся, не лежал рок этого проклятья, но мы все равно умирали. Народ умирал здесь, в Бессмертных Землях, после Изгнания — когда мы познали, что значит быть разлученными с теми, кого любили; разлученными с лучшей частью нашего народа; разлученными, как казалось, без надежды на исцеление. Глаза всех присутствующих были прикованы к ней, но она смотрела во мрак минувшего. Ее руки сжимали и перебирали ткань на коленях, складывая и расправляя ее, создавая формы, которые тут же исчезали. — Они приходили ко мне, — сказала она, — просили изваять портреты их утраченных близких. Долгое время я отказывалась. Многие годы при свете нового Солнца я вовсе не бралась за работы, изображавшие Нолдор. У меня сердце разрывалось при мысли о том, как они будут взирать на эти неподвижные лица, говорить с ними без надежды быть услышанными своими возлюбленными. Скорбь источает дух, как вода источает камень. Но именно источив камень, можно придать ему образ. — Что ж, я в ответе и за эту кровь. — Ее муж накрыл своей длинной изящной ладонью ее широкую, привычную к труду руку. — Но ты выстояла и избежала смерти. — Расскажи мне о судьбе моего мужа, — произнесла она, — расскажи, что случилось с каждым из моих детей, а потом посмотри мне в глаза и повтори слова о том, что я избежала смерти. Феанор встретил ее взгляд, и воздух между ними, казалось, задрожал. На мгновение Сэм задался вопросом: уж не собираются ли они снова впасть в одно из тех многонедельных созерцаний, о которых только что рассказывал Фродо. Келегорм, очевидно, опасался того же, потому что поспешил сменить тему разговора. — А ты, брат? — спросил он у Маглора. — За все эпохи мира ты ни разу не ступал по одиноким тропам, ведущим от Мандоса, не мерил шагами сумрачные Чертоги Мертвых. Что скажешь ты? Скажешь ли ты, что не избежал смерти? Прежде чем Маглор успел хоть что-то ответить, вмешался Куруфин: — Оставь поэзию поэту, брат. Никто не мерит шагами Чертоги Мертвых, даже ты. — Нет? — За столетия разлуки Маглор не разучился перекрикивать своих братьев. — Рассказать вам о тропах, по которым ступал я? Рассказать вам о медленном течении столетий, что бились и разлетались вдребезги о берега Средиземья, пока королевства рождались и рушились, державы возникали и уходили в небытие, а сам мир был расколот надвое? Я не избежал смерти. И Арда не избежала ее. Смерть вершит в ней свои деяния и по сей день. — Прошу прощения, — вмешался Сэм, — ну что это за разговоры для воссоединения? «Смерть вершит деяния», надо же! Как по мне, так вы все выглядите совершенно здоровыми, даже если некоторые из вас, как вы говорите, в каком-то смысле и были мертвы... — Некоторые из нас? — Келегорм рассмеялся, обнажив зубы. — Да почти все здесь присутствующие! Кроме Элронда, Маглора и нашей матери — ну и, пожалуй, вас, смертных. Фродо кивнул. — Это правда, Сэм. Стоит один раз понять, на что смотреть, и это будет видно сразу. Сэм склонил голову набок и принялся пристально их разглядывать, пытаясь найти подтверждение его словам. — Видно? — спросил Карантир, заметив его интерес. — Даже вам, смертным? Скажи мне, Гость, какие следы смерти ты видишь в нас — в тех, кого смерть не властна разлучить с этим миром? — Ну, это, конечно, читается в ваших лицах, — сказал Фродо, — и не только в них, но и в ваших движениях. — Он обвел взглядом собравшихся. — Даже мой взгляд способен это заметить: те, кто умирал, держатся ближе друг к другу, и ничто в мире не сравнится с их безмятежным покоем в моменты тишины. В целом они кажутся ярче, если вы понимаете, о чем я. Думаю, все дело в контрасте мрака Чертогов и света памяти. — Вернувшиеся из мертвых! — сказал Сэм. — Ну, хвала силам небесным, в Шире об этом не рассказывают. Только этого не хватало, чтобы им было еще труднее отличить эльфов от призраков! Не то чтобы все, видевшие ваш народ, принимают вас за призраков. Напротив, — добавил он, вглядываясь в присутствующих, — это я сам на вашем фоне чувствую себя призраком. Даже Маглор, который на берегах Митлонда выглядел блеклым и едва различимым, теперь, казалось, был преисполнен жизни. Он словно стряхнул с себя годы, а скорбь целых эпох, терзавшая его, испарилась, точно роса под лучами утреннего солнца. — Это как-то связано с самим Средиземьем, — сказал Фродо, — с его долгим сроком, его искажением и, я полагаю, с уходом самих эльфов. Не думаю, что в этом краю вообще возможно угаснуть.