Глава 3. Превыше памяти (часть 3)

День на склонах Одинокого Острова клонился к вечеру, и лучи заходящего солнца ложились на воду, венчая темно-синие волны оранжевыми и золотыми бликами. Но компания и не думала расходиться: вестей о делах по обе стороны океана все еще было в избытке. Элронд жаждал новостей о своей дочери, и Сэм с огромным удовольствием принялся — весьма обстоятельно — рассказывать о службе Эланор при дворе королевы Арвен. После, лежа на спине на склоне холма, Сэм задремал; голоса эльфов и тепло старого друга под боком убаюкали его, как тихий плеск моря у прибрежных стен. Он проснулся и обнаружил, что явь — едва ли не впервые — оказалась лучше сновидений. Было уже темно, хотя он понятия не имел, сколько прошло времени. Кто-то, должно быть, успел развесить на деревьях бумажные фонарики: над головой на ночном ветерке плавно покачивались шары, источая мягкий свет. К вечеру похолодало, и сам воздух переменился. Распустились деревья, цветущие лишь в сумерках, и их аромат — более сильный, сладкий и терпкий, чем у дневных цветов, — доносился до него с ночным дыханием острова. Сэм обнаружил, что он укутан в одеяло; кто-то укрыл его, пока он спал. Он чихнул, протер глаза и сел. Разговоры вокруг не смолкали, перемежаясь обрывками песен и редкими жаркими спорами, которые неизменно заканчивались объятиями. Кто-то вылепил на расчищенном песчаном участке подробную карту Амана. Запасы еды все еще не иссякли, а один из братьев Маглора вынес небольшие угольные жаровни и заваривал в железных чайниках сладкий, терпкий чай. Сэм какое-то время с умиротворением созерцал эту картину, прежде чем заговорить. — Знаете, — сказал он Фродо, который так и не отходил от него ни на шаг, — судя по тому, что говорил Маглор, он вообще не ожидал здесь кого-либо встретить. Но я рад видеть, что все, пожалуй, оказалось не так плохо, как он расписывал. Все выглядят… ну, счастливыми. Целыми и невредимыми. — Похоже на то, правда? — ответил за Фродо Гэндальф. — Но каждый проделал немалый путь, чтобы оказаться здесь, и, веришь ли, твой певец-мореплаватель — не тот, кто проделал самый долгий. Порой преодолеть нужно не только море, но и собственные разум и сердце. Фродо, похоже, был с ним согласен. — Я все хотел спросить тебя, Гэндальф, откуда ты узнал о прибытии Сэма и Маглора? Не то чтобы хоть что-то из того, что тебе ведомо, может теперь меня удивить, но мне любопытно. — У меня много источников информации, — ответил старый волшебник, — и не стоит ждать, что я выдам все свои секреты. — Впрочем, он не смог долго изображать таинственность и заговорил снова, лишь сделав загадочную паузу: — Конкретно эту новость я получил от своего старого хозяина Ирмо. Можете не сомневаться: если кто-то передает друг другу послания во снах, он к этому точно причастен, а он неисправимый сплетник. — Твоего старого хозяина? — Сэм был не в силах это представить. Гэндальф для него всегда был самым старшим и мудрым в любом окружении, где бы ни оказывался. — Именно так, господин Сэмуайз. Я и сам начинал садовником, прямо как ты, хотя фейерверки у меня получаются гораздо лучше, чем когда-либо получались овощи. Я ухаживал за садами Лориэна, когда был моложе, чем ты сейчас; и, хотя большую часть эпох мира я провел на службе у Верховного Правителя, я по-прежнему желанный гость у младшего Владыки Душ. Он мне куда ближе по духу, чем его брат. Я всегда имел больше дела с вероятным и возможным, нежели с должным. И из всего вероятного и возможного возрождение павшего дома Феанора — то, на что даже мудрые не смели надеяться. Но в вас — я имею в виду во всех вас, в Детях Единого — заложено куда больше, чем кто-либо из нас способен до конца постичь. Феанор, услышав эту часть разговора, подошел к ним и сел между Сэмом и волшебником. — Неужели ты так считаешь, Гэндальф? Похоже, сам ты способен постичь куда больше, чем иные, стоящие выше тебя. — Он посмотрел на своих сыновей с теплотой во взгляде; его серые глаза сияли. — По правде говоря, хоть восстановление и требует многих трудов, я обнаружил по возвращению, что большая часть моей работы уже выполнена или, по крайней мере, начата моими сыновьями. Амбарусса долгие столетия упорно трудились на пристанях Лебединой Гавани, Алквалондэ; Маэдрос молил о прощении Эльвинг Белую; Тьелкормо вновь скачет в свите Оромэ вместе с некогда убитыми детьми Нимлот. Они облегчили мое бремя сверх моих заслуг, но работы еще много… Однако Маглору не давало покоя одно его слово. — Эльвинг? — переспросил он, быстро переводя взгляд с Элронда на Маэдроса и обратно. — Ты хочешь сказать... она согласилась говорить с тобой? — В конце концов — да, согласилась, — медленно произнес Маэдрос, глядя в ночное небо, словно выискивая там одну-единственную звезду. — Она отказывала нашим братьям одному за другим, а потом и всем вместе, и это было ее право. Когда я вернулся, последний из сыновей Феанора, чтобы оказаться в мире живых лицом к лицу с последствиями своих преступлений, из-за которых я выбрал смерть, я послал весть и ей. Ведь она пострадала от моих деяний едва ли не больше всех, и я стремился признать перед ней все то зло, что совершил. Даже те из его братьев, кто уже знал эту историю, внимательно слушали, а Фингон тихо пересел поближе, чтобы оказаться рядом с ним. Взгляд Маэдроса все так же был прикован к небу. — Я не ждал ответа, — продолжил он. — Но по прошествии долгого времени от нее пришла весть. Она сказала, что выслушает меня — и только. И тогда я пришел к ее башне у моря, пришел с пустыми руками, как некогда явился туда с оружием. Элронд сурово посмотрел на него. — Я ничего об этом не слышал. — Нет? Значит, она не говорила тебе? Впрочем, я не удивлен. Ей, в каком-то смысле, предстоит куда более долгий путь, чем ее супругу Мореходу, прежде чем она сможет взглянуть на тебя незамутненным взором. Убийства, кража, потеря домов без шанса на возвращение… Что ж, в Амане можно обрести исцеление, по крайней мере, так говорят. Но исцеление — процесс не из легких и уж точно не из приятных. — Он исподлобья взглянул на своего приемного сына. — И ты знаешь об этом лучше многих. Сначала она не хотела на меня смотреть, и я ждал, пока она глядела на океан. Наконец она повернулась ко мне, и в ее лице я увидел тени былого ужаса и бледный свет ненависти, которая так и не угасла. Впрочем, не думаю, что я оказался именно таким, каким она ожидала меня увидеть. Она видела меня прежде, разумеется, но это было очень давно, и… — Он на мгновение задумался, но потом решил, что лучше не добавлять ничего к описанию своей последней встречи с Эльвинг Белой в пылающих Гаванях в устье Сириона. «Ты изменился, Братоубийца?» — спросила она меня. «Изменился? — произнес я. — Да. Мне никогда не освободиться от содеянного, хотя я и свободен от того, что толкало меня на это. Если мне суждено вернуться живым в этот мир, я не могу оставаться прежним». «Значит, ты намерен искупить вину?» «То зло, что мы причинили тебе, искупить невозможно», — сказал я. Она отвернулась от меня с резким, пронзительным звуком — чем-то средним между смехом и возгласом, похожим на крик морской птицы. «Вы убили моих родителей, — сказала она, глядя на океан, — и украли моих детей. То, что вы вообще живете в этом мире — уже рана; то, что вы свободно ходите по этой священной земле — оскорбление. С чего ты взял, что имеешь право говорить со мной?» «Потому что, госпожа, — сказал я, — мне тоже известно, что значит избрать собственную погибель». Гнев, который вспыхнул в ней тогда, был подобен пожару на морском берегу: ледяной ветер и обжигающий жар. Она не стала этого отрицать; она и не могла, и я понял, что свою ненависть она хранит не только для меня одного. Я — единственный из Эльдар, кто лишил себя жизни — о чем Мандос не устает мне напоминать, — но я не единственный, кто пытался это сделать. Маглор вздрогнул и издал тихий, сдавленный звук, но его брат продолжал: — Думаю, именно поэтому она и согласилась встретиться со мной, пусть даже сама еще не могла признаться себе в этом. В подобном мучительно сознаваться, но еще мучительнее нести это знание в одиночку. И потому, мне кажется, в ее голосе прозвучало нечто похожее на облегчение, когда она заговорила снова: «Мой муж не ведает моего гнева и не понимает его. Да и как он может? Не его родители лежали в собственной крови в Дориате, не его братья умирали от голода в лесах. Он выбрал море по любви; он оставил своих детей легко и с надеждой — с надеждой на возвращение...» «Ты покинула своих детей и убила себя ради Сильмариля, — сказал я. — Я знаю, что это значит. Я поступил так же». «Я не нуждаюсь в твоей жалости, Братоубийца». «Чего же ты хочешь? Моего осуждения?» Дочь Диора повернулась ко мне, и в ее глазах полыхал холодный огонь. «Ты смеешь сравнивать свои деяния с моими?» «Да спасет тебя милосердие Валар, — ответил я, — от того, чтобы когда-либо совершить деяния, сравнимые с моими». «Оно уже спасло», — сказала она и отвернулась к океану. Я подошел и встал рядом с ней у окна; она вздрогнула, но не прогнала меня. «Священный свет ослепил меня, — произнесла она наконец, — и у меня нет ни тьмы Ильмена, как у моего мужа, ни тьмы Мандоса, чтобы очистить от него взор». Мы вместе смотрели, как тянется ночь, как Вечерняя Звезда движется по небесам, вновь склоняясь к земле — и к нам. «Звезда возвращается, — сказала она, — и тебе пора уходить». Не знаю, то ли она не доверяла мне в присутствии одного из Сильмарилей, то ли хотела избавить меня от того, что, по ее мнению, могло причинить мне боль. «Я не прощаю тебя, — произнесла она, прежде чем мы расстались. — Но, быть может, когда-нибудь я поблагодарю тебя. За ту заботу, которой ты окружил похищенных детей. Если в мире нет места для примирения, есть ли в нем место для чего-либо вообще?» — И я часто размышлял над ее словами, — сказал Маэдрос, — во все последующие годы. Я не верю, что она уже простила меня, но она не выбрала отчаяние. И все же, Маглор, ты тоже должен ее навестить. Я думаю, она не откажется тебя принять — ради своих детей и ради сына, который к ней вернулся. — В конечном счете, — произнес Элронд, и Сэму показалось, что он при этом не обращается ни к кому из присутствующих, — любовь долговечнее гнева. — На это нам, по крайней мере, и остается надеяться. — Феанор встряхнулся; пока Маэдрос говорил, все погрузились в молчание. — Надеяться? — возразил Маглор. — Уверяю тебя, там, по ту сторону моря, все Мудрые единогласно сходятся во мнении, что твой собственный гнев переживет саму Арду. Если же нашлось нечто сильнее гнева, что вернуло тебя в этот мир, то это и впрямь надежда, и даже больше, чем надежда. Быть может, Арда и в самом деле может быть исцелена. — Хотя некоторые, кажется, совершенно неверно истолковали смысл этого «исцеления», — добавил Келегорм, качая головой. — Потерянные Эльдар собираются на этих берегах? Феанор возвращается из мертвых? — Амбарусса, казалось, все это очень забавляло. — Дядя Нолофинвэ выбился из сил, убеждая некоторых, что Конец Мира и Последняя Битва еще не наступили. Ему едва не пришлось просить самих Валар подтвердить это. — Кое-кто, похоже, даже ожидал, что ты возглавишь воинства Валинора против вернувшегося Моргота, — добавил Куруфин. — С чего они взяли, что это хорошая идея, учитывая твои заслуги как предводителя армий, — ума не приложу. — Знаешь, есть и другие, кто надеется, что твое возвращение означает нечто иное, — сказал Карантир, бросив взгляд на Элронда, сидевшего рядом с Маглором. — Что ты сможешь что-то сделать с угасанием. С разобщением. С нашим постепенным истончением в мире, для которого мы были созданы. — Но здесь-то это наверняка не проблема? — вмешался Сэм. — Маглор, вы говорили об угасании там, на той стороне моря, но разве в Амане это не исцеляется? Вот я, кажется, уже вижу вас отчетливее. Хотя, может, это мое зрение прояснилось, а не вы. Маглор пожал плечами. — Говорят, что мы уйдем лишь вместе с миром. Во всяком случае, мы не можем окончательно исчезнуть раньше него; его пределы — это наши пределы. — Его пределы — наши пределы, — эхом отозвался его отец, погружаясь в глубокое раздумье. Однако Сэм все еще размышлял об угасании и разобщении. — Но ведь это же неверно, — медленно проговорил он. — Я про ваш уход вместе с миром. По крайней мере, нам, живущим в нем, это видится совсем иначе! Помню, как плакала малышка Эланор, когда я впервые объяснил ей, что господин Элронд из сказаний ушел, и Владычица Галадриэль тоже, и что все эльфы покидают мир навсегда. Я вытер ее слезы и рассказал о Королеве в Гондоре и о свете, который по-прежнему не угас, но не могу сказать, что мне самому в тот миг не хотелось расплакаться вместе с ней. Впрочем, полагаю, вы и сами все об этом знаете, — поспешно добавил он, внезапно смутившись при воспоминании о том, как Элронд расставался со своей дочерью. — Да, — сухо ответил Элронд, — но я полагаю, что время, проведенное с семьей Феанора, дает вполне ясное представление о том, что можно исцелить в пределах этого мира, а что — нет. — Так мы, сотворившие Средиземье и сами им сотворенные, в конце концов должны покинуть его, — Маглор будто слагал на ходу стихотворение. — Мы должны оставить дом ради дома, ради страны долгой памяти. Но Элронд следил не за его словами, а за движением его руки. — Некоторые раны, возможно, неизлечимы, но эта… — Он осторожно взял искалеченную руку Маглора в свою. — Эта подвластна моему искусству. Почему ты так и не пришел ко мне за исцелением? Маглор отвел взгляд. — Я искал тебя, — тихо сказал Элронд. — Я искал тебя годами. — Я знаю. Я не хотел, чтобы меня нашли. Атмосфера между ними изменилась — стала тяжелой и напряженной, словно перед переменой погоды, и Сэм вспомнил: поговаривали, что Эльдар порой умеют общаться без слов, передавая мысли напрямую. Он оглянулся в поисках Фродо, но обнаружил, что тот ушел. Никто, казалось, ничего не заметил — разговоры не смолкали, а собравшиеся постоянно переходили с места на место, — но Сэм, припоминая обрывки услышанных речей, довольно быстро сообразил, куда мог подеваться Фродо. Он поднялся с земли и тихо ускользнул из освещенного фонарями круга вниз, к воде. Как он и ожидал, Фродо нашелся на парапете у моря: он сидел, глядя на восток сквозь бесконечную водяную пустошь. — Вы в порядке? — О да, — Фродо не поднялся, лишь указал рукой на место рядом с собой, и Сэм, несмотря на жалобы своих старых коленей, присел рядом. — Знаете, — сказал он, — а ведь я вам верю. Нет, я и не сомневался, конечно, когда Гэндальф позвал вас с собой. Но это трудно мне давалось, правда. Я все пытался представить вас в эльфийском краю — вновь исцеленным и невредимым, — да только не знал, что именно эльфы могут для вас сделать. Они всегда казались мне намного сильнее нас, и откуда им знать о том, каково это — ну, то есть... — он запнулся и попробовал снова. — А потом Маглор рассказывал мне в пути об их клятве и о том, чем все закончилось. Ужас, да и только. Это напомнило мне о вещах, о которых и вспоминать-то не хочется. Я и не знал, что с эльфами может такое случиться. Он, похоже, и сам не верил, что после такого можно оправиться, но ведь они смогли, и вы смогли. И все вернулись домой, пусть даже сюда, за Великое Море, на самый край света. — Мы были связаны с Феанором и его родом куда теснее, чем подозревали, и куда дольше, чем могли себе представить, — сказал Фродо. — До твоего плавания; даже до фиала. — Он посмотрел на небо, где сияла над горизонтом вечерняя звезда. — Ведь это внук Феанора, если помнишь, давным-давно начертал те письмена на вратах Мории... — И это далеко не все, что он сделал! — воскликнул Сэм, и лицо его потемнело от нахлынувших воспоминаний. — Там, наверху, вы обмолвились, будто вы все между собой уладили, но мне ужасно любопытно: что же такое он мог сказать или сделать, чтобы искупить то зло, которое он выпустил в мир? — Искупить? Нет, дело совсем не в этом. Он… что ж, я расскажу тебе все по порядку. — Фродо устроился поудобнее, переходя к своему привычному тону, каким рассказывал долгие истории. Волны мерно плескались о парапет, а позади них, в отдалении, где продолжались беседы эльфов, мерцали огни. — Я не сразу его встретил — к тому моменту я прожил в Сарнахерионе несколько месяцев. Позже я узнал, что он путешествовал в самое сердце гор, туда, где находятся чертоги Владыки Аулэ. Между домом Феанора и Владыкой, который столь долго благоволил им, осталась давняя отчужденность, но Келебримбор трудился над тем, чтобы исправить это. Похоже, между ним и Аулэ установилось своего рода взаимопонимание. И лишь поразмыслив, я осознал, на чем именно оно могло основываться... впрочем, я забегаю вперед. Я и понятия не имел, что он приедет, пока однажды прохладным вечером он не вошел в библиотеку, весь в дорожной пыли. Он искал меня; должно быть, кто-то подсказал ему, где я. Но поначалу, как мне показалось, он был ошеломлен встречей со мной почти так же, как и я — с ним. Это ничуть не умалило его любезности, но, думаю, он совсем не ожидал, что его — ну, скажем так, сразу узнают. Впрочем, как и я сам. Я узнал его мгновенно. И не только потому, что он так похож на своих отца и деда, а… ну, ты ведь и сам это видел, верно? Когда встретил его? Думаю, любой, кто хоть раз носил одно из Колец, не может этого не заметить. Фродо задумчиво опустил взгляд, болтая ногами над брызгами прибоя. — Мне было невыносимо трудно находиться с ним в одной комнате. С одной стороны, хотелось убежать прочь, а с другой — ударить его. Рядом с ним мне было очень не по себе. — Еще бы! — вставил Сэм, и в его памяти вновь возник бесконечный путь через Мордор: ужас и жажда, лихорадочный блеск в глазах хозяина, тянущий свои лапы Голлум. — После всего, что он натворил! И плевать мне, что это он выковал Кольцо Владычицы, никакое добро, сотворенное с его помощью, этого не исправит. Вы, может, и скажете, что оно того стоило, но тут нужно быть куда выше меня духом или просто великим, чтобы так говорить! — Нет, дело не в этом. Я простил его за все это много лет назад, еще до того, как пересек океан. Да и как я мог не простить? И я не хочу, чтобы ты думал, будто это прощение далось мне с трудом. Феанора это, кажется, озадачило, но ты-то должен понимать, о чем я. — Вы всегда всех прощаете куда быстрее и охотнее, чем мне бы того хотелось, если вы об этом, — отозвался Сэм — Тебе правда так кажется? — Фродо посмотрел на свои руки, а затем снова на Сэма; лицо его было печальным и почти суровым. — Но одно дело — сама мысль о прощении, и совсем другое — воплотить ее в жизнь. Я громко рассуждал о том, что не держу зла на Создателя Колец, но, когда дело дошло до встречи лицом к лицу, я… Мне было не по себе не из-за того, кем он был или что он совершил, и даже не из-за того, что довелось совершить мне. Думаю, все дело в том, что сам он чувствовал себя совершенно непринужденно. Понимаешь, о чем я? Он держался легко, даже беззаботно, вопреки всему. И вот я стоял перед ним, полностью выбитый из колеи, напрочь забыв о приличиях, и лихорадочно соображал, что мне следует сказать или сделать. Его же это ни капли не удивило. «Прошу прощения, — сказал я. — Я…» — и слова закончились. В присутствии Эльдар подобное само по себе было бы неловко, но я был слишком расстроен, чтобы даже смутиться. «Я вижу, и мне жаль, — сказал он. — Если это тебя утешит, ты не единственный, кто на меня так реагирует. Я могу уйти, если пожелаешь». «Нет, не надо», — сказал я. Делать было нечего; я должен был идти до конца, к чему бы все это ни вело. Дело в том, что... я так отчетливо его узнал. Этот разум, эту пылкость — именно они породили Кольца, и я видел, как много в них осталось от него самого. Да, даже в Едином. То, что я разглядел в нем, и было самим Кольцом и его властелином. Та самая часть, которая… которая не лгала, когда называла себя прелестью. Сэм вздрогнул, услышав, как Фродо так откровенно говорит о Кольце, но прикусил язык. — И именно это было так невыносимо. Знаешь, как долго я пытался вытравить это из себя? Мне было необходимо верить в то, что все это — ложь, пускай в конце я и поддался ей. Да, Кольцо было прелестью для меня. Но стоит лишь взглянуть на Смеагола, чтобы увидеть, к чему в итоге приводит такая любовь. Она оставляет тебя в одиночестве в темноте бормочущим собственное имя… И, зная это, я не находил в себе душевных сил заглядывать в собственное сердце без отвращения. И все же он стоял передо мной, и это не отравляло и не поглощало его. Он не пытался освободиться от этого. Похоже, он даже не чувствовал в этом нужды. И вот я сидел там у камина и молчал. Он присел рядом со мной — настолько похожий на Феанора, что мне на миг почудилось, будто я снова в лесу под стенами Мандоса. Я смотрел на него, он смотрел на меня, и мы знали друг о друге куда больше, чем имели на то право. И вдруг мы оба рассмеялись, Сэм. Рассмеялись, можешь ты в это поверить? Потому что все это казалось таким абсурдом. Какое дело величайшему мастеру Второй Эпохи до одного из Бэггинсов из Хоббитона? Ведь наш общий знакомый вряд ли мог бы представить нас друг другу! «Ах, я вижу, вы уже знакомы с моим другом и соратником Сауроном, Темным Властелином Мордора...» Он первым перевел дух. «Я ждал встречи с тобой, — сказал он. — Когда я услышал, что ты прибыл к этим берегам, мне хотелось тотчас отыскать тебя, хотя Элронд и советовал мне повременить». «Теперь понятно, почему!» — отозвался я, снова посерьезнев. «Я хотел поблагодарить тебя. Извиниться. И еще я хотел… — Он замолчал. Думаю, он пытался понять, стоит ли говорить мне это. — Я хотел узнать, что с ним сталось». «Значит, это правда. Он был твоим другом». Он ничего не ответил, лишь склонил голову в знак согласия. «Ты тоскуешь по нему». «Да». Сэм чуть не задохнулся от возмущения, но Фродо оставался спокоен. Он размышлял и, казалось, чувствовал облегчение. — Что ж, — произнес он, — вот так. Я мог бы спросить его почему или даже как, учитывая, к какому ужасному финалу привело создание Колец, но понял, что в этом нет необходимости, и спустя минуту он сам заговорил об этом. «Он был… великодушным когда-то, — произнес он. — Гордым и прекрасным. Разум его был подобен солнечному ядру. Он взирал на Средиземье — когда-то — и видел то же, что и я: край, который можно исцелить, укрепить и сделать единым. И мы вместе приложили руки к этому труду. Как мне описать былое великолепие того, что мы созидали вместе? Тайны мира раскрывались перед нами. Мы вглядывались в сокрытое пламя в самом сердце творения, извлекая красоту и силу даже из этого искаженного мира. Сам Валинор в зените своего величия не мог быть более блаженным краем, чем Эрегион в те дни. О, мой город! — прошептал он. — О, мой друг!» Я понял, что коснулся чего-то бездонного и ужасного, и не на шутку испугался того, что могу сказать в ответ. И в тот же миг я осознал, как отчаянно мне не хватает Бильбо. — Ну еще бы! — Даже сейчас, лишь от одного рассказа Фродо о том тяжелом разговоре, Сэм и сам невольно распереживался за него и в который раз почувствовал, как все это несправедливо. — Все эти распри между эльфами и теми, кто повыше эльфов... Как нас вообще угораздило во все это впутаться? Не по меркам хоббитов это дело. Вам просто нужен был кто-то свой, кто-то, кто вас понимает. — Мне как раз хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто понимает меня не настолько пугающе хорошо! Даже мудрейшие — ну, скажем, Элронд или Галадриэль — видели в Сауроне только врага и ничего больше. Но Келебримбор снова повернулся и посмотрел на меня с изумлением. «Я не ожидал найти сострадание к нему в ком-то, вроде тебя», — произнес он. «Я не знал, каким он был, — сказал я, — и не думаю, что когда-нибудь узнаю, точно не в той мере, как ты. Что я могу знать о сокрытом пламени в самом сердце творения? Но я видел, во что он превратился». Сэм нахмурился. — Да, как и добрая половина воинств Запада, очевидно! Но послушайте, не понимаю я, зачем ему было ворошить воспоминания о тех страшных временах — он ведь мог спросить любого, кто приплыл из-за Моря, чем закончилась Война! — О, про это я вообще не говорил! Ты прав, о падении Темной Башни знают все. И я рассказывал ему вовсе не об этом. Нет, я рассказал ему о Смеаголе. То есть о Голлуме — потому что именно таким Голлум был внутри. От него самого не осталось почти ничего, кроме Кольца, а ты ведь знаешь, чем... знаешь, кем на самом деле было Кольцо. Не мощью и величием, что оно сулило, не выжигающим душу ужасом Ока или его слугами, а этим пресмыкающимся, скулящим, бормочущим страдальцем, в котором сплелись вожделение и ядовитая ненависть; прелестью, которая в итоге не казалась таковой никому, кроме него самого. Тьмой, гнетущим голодом и бесконечными оправданиями перед самим собой… Помнишь историю Голлума про подарок на день рождения? Похоже, Келебримбора она поразила до глубины души. «Подарки? — произнес он, говоря скорее сам с собой, нежели со мной. — Снова? — Затем он долго сидел молча, прежде чем заговорил вновь. — Это меня огорчает, но не удивляет. Иного конца и не могло быть на том пути, который он избрал в то самое мгновение, когда вложил всего себя в это кольцо». Я и сам задавался этим вопросом — не о Сауроне, конечно, а о Голлуме. Мог ли быть иной конец у того пути, который он выбрал? Это была вторая часть истории, что я поведал ему: о том, что, вопреки Кольцу, вопреки всему, в нем все еще оставалась частичка Смеагола. Та, что изо всех сил рвалась домой. Я знаю, ты никогда не доверял ему, но... — И в этом я тоже оказался прав! — перебил Сэм. — Но в конце концов мне стало его жаль, ничтожного старого проныру. Фродо серьезно посмотрел на него. — Я рад это слышать, — сказал он. — И знаешь, даже в этом Келебримбор, кажется, заметил некий отголосок... того, кого он знал когда-то. «Он пытался стать чем-то большим, чем был прежде, — произнес он. — Возможно, то было слабое раскаяние, продиктованное в основном страхом, но, быть может, в нем все же оставалось нечто, что еще можно было исцелить. Даже если бы это исцеление и не увенчалось успехом, а тот, кем он мог бы стать, исцелившись, оказался бы потерян... В конечном счете остается лишь жалость. Жалость к нему и прощение для самого себя». «Моя жалость к Смеаголу не спасла его», — сказал я. «Нет. Одной лишь жалости недостаточно для спасения, — ответил он. — Я верил, что у него был шанс — у соратника моих трудов, у друга моего сердца. Но в конечном счете он не воспользовался этим шансом. Я протянул руку, и она была сломана тем, что я пытался удержать. И я шел на смерть, зная, что он утрачен безвозвратно. Он отнял у меня все, но не принял моего милосердия». Он вытянул перед собой руки — они были поразительно похожи на руки его деда, даже больше, чем их лица, — и стал рассматривать их в подрагивающем свете пламени. «Не будь слишком строг к себе! — запротестовал я. — Он ведь никогда не касался Трех Колец, и это благодаря тебе, насколько я понимаю». Он грустно улыбнулся. «Знаешь, я ведь и об этом спрашивал Элронда, когда пришел узнать его мнение, стоит ли мне искать встречи с тобой. Бедный Элронд, он все повторял, как он рад видеть меня в добром здравии; у меня сложилось впечатление, что он и вовсе был поражен моим возвращением в этот мир. Последний раз он видел меня при весьма... неприятных обстоятельствах, и он был не единственным, кто полагал, что горечь моего поражения и все, что последовало за ним, удержат меня во тьме Намо на долгие-долгие столетия. Но я спросил его о Трех Кольцах, раз уж Вилья перешло к нему, а он всегда был из тех, кто посвящает свои труды делу исцеления. И тогда Элронд рассказал мне, что их силы в мире угасают вместе с уничтожением Единого Кольца. Он все еще хранил Вилья при себе; оно было у него, а я и не знал об этом, ведь теперь оно всего лишь металл и камень. Прекрасное, но лишенное силы. Память — и ничего более». Тогда Келебримбор отвел глаза и уставился в камин; я слишком хорошо знаю этот взгляд, когда кто-то вспоминает иное пламя, куда более неистовое. «Что ж, — сказал он. — В конце концов, он не лгал, когда говорил мне, что в них заключено больше его искусства, чем моего». Тогда он немного рассказал мне о том, на что был похож Эрегион после того, как Моргот — Древний Враг — был низвергнут, а те, кто остался в Средиземье, принялись все восстанавливать. Сэм, помнишь те эльфийские руины, мимо которых мы проходили по пути к Мории? Слушая его, я увидел их такими, какими они были на заре Второй Эпохи: только что возведенными и сияющими, с распахнутыми настежь воротами, оглашаемыми песнями и звоном молотов, многоголосьем эльфов, гномов и людей. И знаешь, что мне это напомнило? Великий Год, Сэм, тысяча четыреста двадцатый, когда ты и Помощники Мэра чинили и строили по всему Ширу, когда деревья прорастали, точно цветы, а раны войны затягивались и исцелялись. Внук Феанора, должно быть, заметил, что у меня сердце замерло от этого зрелища. «Я ни о чем не жалею, — пылко сказал он. — Нет, пусть все и закончилось огнем и гибелью. «Эта земля прекрасна, как сам Аман, — говорили мы, — ибо мы любим Средиземье». И мы были правы в своих словах, как были правы, когда отринули скрытность и оборону, угасание и сожаление. Я и сейчас верю в то же, во что верил тогда: мы созданы для чего-то превыше памяти. Но…» И мысли его рассыпались, превратившись в путаницу образов: я увидел запертые ворота и рухнувшие башни, огонь и сталь, кровь и пепел — и кольцо, сверкающее на чьей-то руке. «Мы стремились к правильной цели, — сказал он, — но использовали неверные средства — возможно, неверные в своей основе. Почти в самом конце он попрекнул меня моими слезами и насмехался, говоря, что с самого начала Единое было единственным возможным завершением того труда, за который мы взялись. И в этом он не солгал; мы выбрали путь власти и заплатили за этот выбор сполна, и другие заплатили вместе с нами». «Если это правда, если все было неправильно с самого начала, — сказал я (и у меня никогда не хватило бы духу спросить об этом, но мы уже слишком далеко зашли для попыток поберечь чувства друг друга), — то почему ты скорбишь о нем? О чем тут горевать, кроме как о собственной утрате?» «Я и сам задавался этим вопросом, — ответил он, — в бесконечной тьме безмолвных Чертогов, и этот вопрос жег мне нутро, когда все остальное уже выгорело дотла. Неужели он пришел к нам, ведомый лишь одним желанием — обмануть? Неужели все, чего он хотел, это увидеть наше духовное падение? — Он вздохнул. — Безусловно, он сделал именно этот выбор: решил для себя, будто таков и был его план с самого начала. Это был его выбор, но не мой. Даже если он пришел к нам со злом в сердце, плоды его трудов были прекрасны. Дружбу можно подделать, добрую волю — сымитировать, но само творчество — нет, как нельзя подделать и радость созидания. Какое бы насилие ты ни совершил над собственной природой, если в тебе живо это чувство, значит, в тебе еще хоть что-то осталось... Знаешь, после Единого он не создал ничего прекрасного, но в том, что мы творили вместе, была красота, как была она и в том искусстве, которому я у него научился. А потому я говорю: когда-то в нем было добро, была надежда, и я не стану отвергать это добро лишь потому, что оно переплелось со злом. В пределах этого мира я — последний из тех, кто видел в нем ту светлую искру. Но это вовсе не означает, что ее следует предать забвению. Напротив, это еще один повод о ней помнить». И я прекрасно понимал, что он имеет в виду. То же самое было и с Голлумом — в другой части истории Кольца. Если у него и был шанс когда-нибудь исцелиться от того, что оно с ним сотворило, и от того, что он сам сотворил с собой, то это могло произойти только там, где он тогда находился. С нами. — С вами, вы хотели сказать, — поправил Сэм. — С кем-то, кто знал, что такое Кольцо. И каково это — нести его... — Фродо выпрямился. — Но шанс всегда был призрачным. И где-то по пути он был упущен. «Значит, ты видел, как было уничтожено Кольцо», — сказал мне Келебримбор. И я не мог не заметить, что он не допустил той оговорки, которую — намеренно или нет — делают почти все: «ты уничтожил Кольцо». Я спросил его об этом, и он удивился, что я вообще счел это достойным внимания. «Разумеется, это не ты его уничтожил! — воскликнул он. — Даже его создатель не смог бы по доброй воле решиться на такое, а ведь творец всегда волен разрушить свои труды — пусть даже ценой собственной жизни». Его отец — тоже Куруфинвэ, будто и без того мало путаницы — прибыл в чертоги спустя несколько дней. Узнав, что я приложил руку к победе над Сауроном, он, кажется, проникся ко мне искренней симпатией. У меня другое мнение о том, кто там кого победил, но он на это не обратил ни малейшего внимания. «Злодей сгинул? Ты в этом участвовал? В таком случае не вижу, что еще может иметь значение», — заявил он. Ну, вообще-то он сказал не «злодей» — я попросил Феанора перевести то самое слово, которое он употребил, так перевод затянулся на пять минут, и от него у меня едва не вспыхнули волосы. — Спасибо! — сказал Сэм. — Похоже, он смотрит на вещи очень здраво, и я бы с удовольствием пожал ему руку, будь он здесь и знай я наверняка, который из них он. Фродо рассмеялся и подобрал ноги. — Ну что, вернемся к остальным? — спросил он, кивнув в сторону холма, но тут же замер, вглядываясь в темноту. — Нет, погоди… надо же, они сами к нам спускаются! Сэм услышал их раньше, чем увидел: ночной ветер донес их звонкие голоса, и их статные фигуры быстро передвигались из тени в свет снова и снова, то попадания под густые кроны деревьев, то выхода под сияние звезд. И вдруг среди замысловатого и мелодичного переплетения звуков Высокого Наречия эльфов он уловил голос Феанора, заговорившего на Всеобщем Наречии. Лишь многим позже Сэм осознал, что тот сделал это, потому что обращался именно к нему. — Да, — говорил он, шагая по траве им навстречу рядом с женой и в сопровождении сыновей чуть позади, — есть вещи, которые невозможно починить. Но что в этом мире нельзя создать заново? Спросите саму Арду о затаенной в ней боли, а затем спросите проливающих слезы Владык: неужели то, что искажено, погублено окончательно, а то, что ранено, тем самым уничтожено? Нет, не спрашивайте их, они ничего в этом не смыслят. Спросите лучше Второй Народ, что всю свою недолгую жизнь несет в себе смерть: разве она разрушила их? Разве они перестали обращать свой взор к свету? Сэм поднял на него глаза. — Ну… — Скорбят ли ваши дети о нашем народе там, за Морем? — продолжал Феанор. — Оплакивает ли наш народ здесь в бесплодной скорби утрату мира, который мы так любили? Но в эту ночь мне не кажется, что что-либо утеряно навсегда. Он подошел к парапету и встал между Фродо и Сэмом, вглядываясь в пустынное море и озаренные звездным светом волны, и казалось, он был весь пронизан какой-то сияющей ясностью мысли — словно пламя, которое только-только начало разгораться. — Нет, мы созданы для этого мира, — произнес он, — а он — для нас. Разве вы не видите? Элронд Полусмертный, неужели ты не видишь? Там, за океаном! — Я вижу то, чего больше нет, — донесся голос Элронда из-за спин хоббитов, и Сэм услышал в нем отзвук прожитых им столетий, которые не оставили следов на его лице. — Нуменор, что утрачен для людей, и Средиземье, что утрачено для нас.             — Утрачено? Так я когда-то говорил о своих детях. Так я когда-то говорил о трудах своих рук. И о самом себе я говорил так же, если уж на то пошло. «Свет мира, излитый в нас», — негромко напел он. — Нет, это старая песня. Пусть же в нее вплетется новая тема: пришло время вернуть тот свет, что был нам дарован. Он выстукивал большим пальцем по ладони какой-то ритм, тихо бормоча обрывки фраз. Оба хоббита во все глаза смотрели на него: Фродо — озадаченно, но Сэм — с проблеском догадки во взгляде. — Вернуть свет, что был вам дарован? — переспросил он. — Вы имеете в виду... — Я не имею в виду, что былое повторится вновь. — Феанор прервал поток своих мыслей. — Исцеленная Арда — это не Арда Неискаженная; Великие Древа не вырастут вновь, а Великие Самоцветы не будут разбиты. Нет, это нечто третье; я о том, что мир не останется разделенным навеки. Перед нами, Смертный Гость и Садовник, стоит труд, достойный и моего народа, и вашего.

* * *

Поначалу Сэм думал, будто Бессмертные Земли не знают течения времени и смены сезонов, но это оказалось не совсем так. В страну за горами наконец пришла пора жатвы; и в пору теплых дней и прохладных ночей, косых золотых лучей и шуршащей золотой листвы он собрал первый урожай своего привезенного из Шира картофеля. Урожайность его, как он и предсказывал, превзошла даже самые смелые ожидания, которые у него были при посадке. Он не мог не разделить гордость за свой урожай и предложил собраться на праздничный ужин с некоторыми из старых друзей, которых они знали еще по ту сторону моря. Эту идею его знакомые подхватили с воодушевлением, и не успел Сэм опомниться, как Элронд организовал не просто ужин, а целый пир — фестиваль Первых Плодов, который должен был пройти в его недавно отстроенных чертогах на склонах Калакирьи. Сэм про себя решил, что это отличный повод отпраздновать заодно день рождения Бильбо и Фродо. Не без некоторого трепета он составил очень вежливое официальное приглашение для Бильбо и доверил его доставку Гэндальфу. Ответ пришел почти сразу; и, хотя он был сдобрен бесчисленными любезностями в обычной хоббитской манере, всю суть можно было свести к первой фразе и последней приписке: «Благодарю, я непременно буду, и, надеюсь, вы не возражаете, если я приведу с собой друга». Зал для пиршеств был выстроен над ответвлением горной реки. Она протекала прямо через середину зала, и через нее были переброшены десятки изящных маленьких мостиков; далее поток низвергался водопадом сразу за стенами, под закругленным деревянным балконом. В чертогах Элронда — и в пиршественном зале, и повсюду вокруг — было многолюдно: жители смешивались с гостями. Хозяева Фродо прибыли из своих северных чертогов, и Феанор со своей супругой уже заняли места в зале, в то время как братья отправились прямиком на кухни, соревнуясь друг с другом в приготовлении блюд из собранного картофеля. — Я не ожидал такой толпы, — признался Сэм Фродо; они вдвоем отыскали подходящий уголок, чтобы не путаться под ногами, пока шли приготовления к пиру. — Видимо, Элронд пригласил всю свою родню. — Что, прямо всех? — воскликнул Фродо. — Тогда картошки уж точно не хватит! — Я сказал то же самое, но он, похоже, и не ждет, что придут абсолютно все. «И это к лучшему, — сказал он. — Я настоятельно попросил каждого воздержаться от пролития крови своих сородичей; пусть исцеление мира, возможно, и началось, я не уверен, зашло ли оно достаточно далеко, чтобы все они не вцепились друг другу в глотки». Надеюсь, он пошутил — с эльфами это так трудно понять, а с Элрондом и подавно. Впрочем, я не думаю, что он и вполовину так серьезен, как кажется; здесь он выглядит куда менее суровым, чем дома, в Средиземье. — Но беспокоюсь я вовсе не о родне Элронда, — сказал Фродо еще тише, хотя это было совершенно бесполезно в окружении Эльдар с их чутким слухом. — А о нем. О друге Бильбо. В этой компании полно тех, кто, даже по самым смелым моим ожиданиям, не способен вести с ним мирную беседу. Не было нужды пояснять, кого он имел в виду. Хотя Манвэ Сулимо, Владыка Дыхания Арды, принял самый неброский из своих обликов — смертного мужа, облаченного в синие одежды, — его мощь проступала сквозь него, как солнце пробивается сквозь облака. Он сидел во главе стола по правую руку от Элронда, и само пространство искажалось вокруг него; казалось, он был одновременно слишком велик и слишком ярок, чтобы этот зал мог его вместить. — Бр-р! Это точно! — сказал Сэм, косясь на него. — И все же не думаю, что он и впрямь собирается тут что-нибудь поджечь? — Нет, это не в его привычках. Но все же старайся не смотреть ему прямо в лицо; они могут скрывать свою истинную сущность лишь до определенного предела, а последствия могут быть непредсказуемыми. — К слову про поджечь, — сказал Бильбо, подходя к ним. — приглядывайте-ка за Феанорингами, ладно? — Он втиснулся в нишу рядом с ними, смеясь и пожимая обоим руки. Затем он взглянул на почетный стол. — Ох... нет, теперь уже поздно. Батюшки! Владыка Запада и могущественнейший из Нолдор сидят за одним столом и сверлят друг друга взглядами, точно Саквилль-Бэггинсы, заслышав слово наследство. Если кто-то из хоббитов и надеялся предотвратить столкновение между хозяевами, то теперь было уже слишком поздно. Феанор стоял перед Верховным Правителем и, хотя держался он гордо и статно, в этот миг он казался крошечным рядом с ним — словно искра, подхваченная ветром. В зале воцарилась тишина. Пламя всех факелов разом склонилось к столу, будто от сильного сквозняка. — Будем же говорить откровенно, — произнес Феанор. — Если ты хочешь сказать, что у тебя и твоего рода больше власти и могущества, чем у меня и моего, я никогда не стану этого отрицать. Если же ты хочешь сказать, что это могущество дает вам право править нами — я никогда этого не признаю. — Он перевел дыхание и отступил на шаг. — Но слова эти неуместны, когда мы оба лишь гости в одном чертоге. Владыка Элронд, я злоупотребил твоим гостеприимством и прошу прощения. Но Элронд лишь наблюдал за ними обоими с непроницаемым лицом. Феанор отодвинул стул и сел. — Владыка Арды, — сказал он тише, — мы оба пришли сюда и находимся среди тех, кто мог бы, если бы пожелал, предъявить нам тяжкие обвинения. Слова, что я произнес когда-то в погруженном во тьму Тирионе, обрекли на разорение труды и королевства моих родичей. Теперь же я тружусь, чтобы исцелить мир, который пострадал из-за меня. Зачем же ты снизошел к нам — с горы, которую ты воздвиг против нас, из самого отдаленного края мира, который был тобою расколот? Манвэ посмотрел на него долгим и испытующим взглядом, и, когда он заговорил, его слова развернулись перед слушателями, точно гобелен. Они казались скорее картиной, нежели речью — чем-то таким, что видишь целиком и сразу со всех сторон. — Сын Финвэ, — произнес он, — давным-давно я предпочел этот мир прямому и непосредственному присутствию Того, кто пребывает за его пределами. Я связан с этим миром, я ограничен им. Почему, по-твоему, мы воздвигли столь высокие горы? Почему мы так долго держались в стороне от Средиземья, пока любимые нами народы страдали и гибли? И почему, по-твоему, Эарендиль, неся твой самоцвет, смог пройти путем, что был закрыт для столь многих до него? Мы ничего не могли поделать с ним, пока на нем был Сильмариль, иначе мы навлекли бы твою клятву на самих Валар. То, что ты и все Нолдор не страшитесь поднять руку на Валар, вы доказали в своей горькой битве с Ангбандом. А то, что ни узы закона, ни праведность, ни долг, ни родство, ни даже воля ваших собственных сердец не могут сдержать тебя и твоих сыновей, вы вписали кровью в историю Алквалондэ, Дориата и Сириона. Если бы я мог освободить тебя от клятвы, я бы сделал это. Но я не мог рисковать, навлекая ее на нас и на Аман, и не мог допустить, чтобы мир окончательно погрузился во тьму. И так я познал то, чего прежде не понимал, хотя сам Единый явил мне это: Его Дети неподвластны нашему господству и стоят за пределами даже нашей мощи. Мы не могли защитить одновременно и вас, и эту землю. Его голос теперь звучал совсем тихо, точно летний ветер в верхушках деревьев, но он отдавался эхом в ушах каждого присутствующего в зале. — Знаешь ли ты, как мы полюбили вас, когда впервые услышали ваши голоса, звучавшие в песне к звездам? — тихо произнес Манвэ. — Вашими глазами мы заново увидели красоту всего, что создали, и поняли, что все это — для вас. Тебе знакомо это, Феанор, — само таинство созидания... Подобно тому, как ты вложил всего себя в свои самоцветы, так и мы вложили себя в Арду, и в приходе твоего народа мы увидели наконец венец всех наших трудов. Мы хотели дать вам все, мы хотели видеть, как великолепие сотворенного нами мира отразится в свете ваших глаз. Мы хотели укрыть вас, взрастить и научить всему, что знали сами, но, быть может, в нашей опасной любви мы забыли об одном. — О чем же? — спросил не Феанор, а Элронд. — Учиться у вас. В вас, и только в вас, открываются нам новые помыслы Единого, ибо вы — Его дети, а не наши. Мы вам, в конечном счете, не родители и даже не правители. Мы, если уж на то пошло, ваши братья. О, сын Финвэ, — произнес он, — не можем ли мы сказать, что начинаем понимать друг друга? Сэм увидел, как Фродо в тревоге замер, но мгновение спустя Феанор склонил голову, и легкий ветерок пронесся над столом, расходясь волнами. — Ну, я бы не стал заходить так далеко, — отозвался Феанор, но напряжение спало, присутствующие в зале наконец вздохнули свободно, и, когда один из помощников Элронда подал знак гостям занимать места, Бильбо хлопнул Фродо по колену. — Силы небесные, так старый господин все это время и впрямь прислушивался! Это же одна из моих идей, знаешь ли, про учиться у нас. — В самом деле? — искренне удивился Фродо. — А что, как тебе кажется, они думают насчет плана Феанора снова объединить миры? — Чего? — Бильбо заморгал. — Что ж, остается надеяться, что они усвоили урок и больше не станут мешать эльфам что-либо предпринимать после того, чем все закончилось в Первую Эпоху. И я не знаю... ради всего святого, я не могу говорить за них, но мне кажется, в них все-таки что-то изменилось. Или нет, не в них самих, а в мире. Это ведь и наш мир тоже, понимаешь, в той же мере, что и их, и теперь они это знают, пусть даже до сих пор не имеют ни малейшего понятия, что с этим делать. — Действительно не имеют. — В тесной нише больше не осталось места, чтобы кто-то мог сесть, и Гэндальф встал перед ними, на время послужив щитом от суеты в зале, где гости начали расходиться по местам за столами. — Вам всегда удавалось превзойти мои самые смелые надежды — да, Сэм, и тебе тоже. — Он увидел, как Сэм открыл рот, собираясь возразить. — Ты думаешь, я льщу тебе? Поверьте мне, друзья мои, я знаю пределы вашей природы! Вы обитаете в столь крошечном уголке земли, который едва удостоился бы сноски в истории вашего мира, при этом умудряетесь с той же целеустремленностью выращивать картофель, с какой меняете основы мироздания, даже не замечая между этим разницы! — Он обвел их пронзительным взглядом. — Но как бы вы ни были слабы, как бы ни были порой нелепы, вы — это самый ясный взор, что открыт нам в само сердце созидания. Вы ведь слышали слова Манвэ о том, откуда вы пришли? А это значит, что, если мы хотим узнать больше о Великой Песне, лучшее, что мы можем сделать, — это довериться вам. Сэм наконец обрел дар речи: — Великая Песнь? Что ж, я помню эту историю. Но я думал, это просто поэзия? — Просто поэзия? — воскликнул Гэндальф. — Что ж, да, это просто поэзия; и этот мир — всего лишь поэзия, и все, что ты когда-либо видел, к чему прикасался или что знал, — тоже просто поэзия. Творить из слов и музыки — значит работать с самой материей творения. — Значит, это правда! И Музыка, и весь мир внутри нее... Но ведь ты был там, не так ли? — Он осекся, вспомнив, с кем разговаривает. — Я там, господин Гэмджи. Я присутствовал при сотворении мира. Я присутствую при его сотворении даже сейчас. — Сейчас? — вмешался Бильбо. — Ты хочешь сказать, что все еще... ну, есть, над чем работать? — Разумеется, есть! С чего бы еще, по-твоему, на долю всех этих братоубийц и клятвопреступников выпала задача исцелять этот израненный мир? Ибо он будет исцелен, помяни мое слово, пусть даже этот труд займет больше времени, чем его сотворение или искажение. А теперь идемте, садитесь за стол, не то нас хватятся, а меня упрекнут в том, что я задерживаю вас и не даю присоединиться к празднику.

* * *

Пиршество началось, картофель был удостоен всяческих похвал, и еда, напитки, речи и песни чередовались весь вечер и до самой ночи. Задолго до того, как эльфы выказали хотя бы малейший признак усталости от празднества, Сэм ускользнул. Фродо и Бильбо, похоже, полностью привыкли к эльфийским обычаям, но он утомился и чувствовал, что ему нужно подышать воздухом и побыть в тишине. Сэм вышел на балкон. Внизу, под ним, водопад низвергался на огромные темные скалы, и в свете звезд он увидел сидящую на одном из валунов фигуру — еще одного беглеца с пиршества. Сэм сразу узнал этот силуэт. Маглор пел воде песню, которую Сэм никогда прежде не слышал ни от него, ни от кого-либо другого. Голос Маглора то затихал, то становился громче; время от времени эльф возвращался к одной и той же последовательности нот, поправлял фразу или менял оборот речи. Сэм долго наблюдал за ним, прежде чем окликнуть: — Что это вы такое поете? Маглор поднял голову. — Я и не заметил тебя, Сэм. Я совсем погрузился в музыку. Вот как это звучит на Всеобщем Наречии: О Владыки Песни, что прежде, чем мир был рожден, Среди бездны бескрайней явили собою вовне Дыхание жизни земной, — да сольется ваш глас с моим; Ибо выше и выше стремится взлететь моя песнь За вершины воздвигнутых богами гор... — Или что-то в этом роде, — добавил он, внезапно смутившись. — У меня не было времени перевести ее как следует. — В любом случае звучит чудесно. — Сэм оперся локтями о резные деревянные перила. — А как вы ее назовете? — Назову? Да ведь это «Нолдолантэ», великий эпос нашего народа. — «Нолдолантэ»? — Сэм вспомнил это название, как и отрывки из самой песни, которые слышал во время их долгого плавания. — Но я думал, она уже завершена! Это ведь очень известная песня, не так ли? Из темноты под звездами до него донесся тихий смех Маглора. — Она завершена не более, чем завершены сами Нолдор или история их деяний. Первая песнь, конечно, самая известная. Но третья еще не написана. И он снова запел, и голос его слился с голосом моря.