Глава 5. «Почти»

      Фэнг перестал понимать, какой сегодня день. Это случилось не вдруг, он просто однажды поймал себя на мысли, что не может вспомнить, было ли утро или оно только наступит. Вчера и завтра перемешались, как краски на палитре, которую кто-то забыл промыть. Он просыпался, шёл в школу, разговаривал с Бастером, улыбался, возвращался домой. А потом снова просыпался. Или ещё нет. Он не мог отличить одно утро от другого, один разговор от другого, один ужин от следующего.       Всё сливалось. В понедельник он сидел на уроке литературы и смотрел в окно. Небо было серым, но сухим. Дождь шёл только по ночам - Фэнг знал это, хотя не мог сказать, откуда знает. Учительница что-то рассказывала про осень, про увядание, про то, как природа замирает перед долгим сном. Голос у неё был ровным, усыпляющим, и Фэнг чувствовал, как веки становятся тяжёлыми.       Парень закрыл глаза на несколько секунд. Просто чтобы отдохнуть. А когда открыл, учительница уже писала на доске, а в тетради у него было исписано три страницы. Три страницы его почерком, знакомые закорючки, знакомые наклоны, знакомые буквы, которые складывались в слова. Но он не помнил, как это сделал. Не помнил, о чём писал. Он смотрел на строчки, и они не складывались в мысли. Просто буквы. Чёрные на белом. Бессмысленные. — Ты спал? — шепнул Бастер через парту.       Голос был далёким, приглушённым, как будто Бастер говорил из соседней комнаты. — Не знаю, — честно ответил Фэнг.       Бастер посмотрел на него странно. Не осуждающе, скорее с лёгким беспокойством, которое он сам, наверное, не мог бы объяснить. Хотел что-то сказать, но не сказал. Отвернулся.       Фэнг снова закрыл глаза. И снова услышал.       Писк.       Очень далеко. Очень тихо. Он шёл откуда-то из-за стен, из-за потолка, из-за самого воздуха. Ровный, монотонный, как маятник часов. Только часов в классе не было.       Фэнг открыл глаза. Посмотрел на потолок. Трещины. Такие же, как у него дома. Такие же, как на лице Эдгара. — Ты чего? — спросил Бастер. — Ничего, — ответил Фэнг.       Он не знал, что это. Не знал, откуда. Но почему-то ему казалось, что этот звук - самый важный. Важнее урока. Важнее школы. Важнее всего, что он знал.       На перемене он вышел в коридор. Там было шумно: кто-то бегал, кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то, размахивая руками. Фэнг стоял у окна, смотрел на серое небо и не видел ничего. Мысли были далёкими, как тот писк.       Бастер подошёл сзади, тронул за плечо. — Ты точно в порядке? — Да, — ответил Фэнг. — Просто задумался. — Ты всегда «задумался» в последнее время, — заметил Бастер. Он встал рядом, тоже посмотрел в окно. — Слушай, если что-то случилось, ты скажи. Ладно? — Ладно, — сказал Фэнг.       Он знал, что не скажет. Не потому, что не хотел. Просто... не мог. Не было слов. Не было даже мыслей. Было только чувство - смутное, тяжёлое, оно лежало где-то на дне и с каждым днём становилось всё больше.       После школы он не пошёл в спортзал. Не пошёл домой. Не пошёл никуда. Он просто сел на скамейку в парке, смотрел на голые деревья и слушал тишину. Ветер дул с севера, холодный, колючий, он забирался под воротник толстовки, заставлял ёжиться. Фэнг поднял воротник, но это почти не помогало.       Он сидел и думал. Не о школе. Не о Бастере. Не о том, что будет завтра. Думал об Эдгаре. О том, что не может помочь. Не знает, как. Не знает, можно ли вообще.       Мысль была тяжёлой, она давила на грудь, мешала дышать. Но Фэнг не пытался от неё избавиться. Он просто сидел и смотрел в скучающее небо.       Мимо прошла женщина с собакой. Собака, маленькая, лохматая, остановилась, посмотрела на Фэнга, тявкнула один раз. Женщина потянула поводок, и они ушли. Фэнг остался один.       Дома он не помнил ужин. Не помнил, что говорила мама. Не помнил, что ел. Он просто оказался в комнате, лёг на кровать, и в следующий момент уже темнело за окном. Или прошёл час? Или день? Он не знал.       Он сел на кровати. Посмотрел на свои руки. Они были обычными. Те же пальцы, те же ногти, тот же старый порез на указательном пальце - белая полоска, которая никогда не исчезнет.       Всё как всегда. Но что-то изменилось.       Он не мог сказать, что именно. Не мог даже подумать об этом - мысль ускользала, как только он пытался её поймать. Оставалось только чувство. Смутное. Тяжёлое. Оно лежало где-то в груди, и с каждым днём становилось всё больше.       Он встал, натянул толстовку. Шнурки на кроссовках были развязаны - он не помнил, когда это случилось. Нагнулся, завязал. Потом другой. Потом проверил первый, вдруг развязался снова.       Вышел в коридор, прислушвшись. Тишина. Родители спали. Из их комнаты доносилось ровное дыхание - спокойное, глубокое и безмятежное.       Фэнг тихо приоткрыл входную дверь и шагнул на лестничную площадку.       На улице было холодно. Дождь шёл. Капли падали монотонно. Кап. Кап. Кап.       Фэнг шёл по мокрым улицам, смотрел под ноги, на лужи, на отражения фонарей. Фонари горели тускло жёлтми пятнами на чёрной воде. В одной луже он увидел своё отражение: размытое, нечёткое, почти чужое.       Он не думал, куда идёт. Просто... шёл. Мимо закрытых магазинов. За железными ставнями было темно, и только редкие огни сигнализации мигали красным. Мимо спящих домов. В окнах горел свет - редко, точечно, как звёзды, которые забыли погаснуть. Мимо гаражей, мимо стройки, застывшей на полпути.       Дождь стучал по капюшону. Кап-кап-кап.       Забор. Дыра. Пустырь. Фэнг остановился на секунду. Посмотрел на ТЦ. Он возвышался в темноте, чёрный на сером небе, как скелет какого-то огромного животного, которое умерло давно, но не упало. Окна - пустые глазницы. Вывеска облупившаяся, забытая.       Он вошёл внутрь. Эхо шагов разнеслось по пустому холлу, ударилось о стены, скатилось по лестнице и умерло где-то в темноте. Пол был усыпан мусоро - битое стекло, обрывки бумаги, сухие листья, которые ветер нанёс через разбитые окна. Фэнг шёл осторожно, но не боялся порезаться. Кроссовки у него были крепкие.       Первый этаж. Второй. Третий. Коридор. Витрины. Манекены - разбитые, обезглавленные, они смотрели в никуда пустыми глазницами. Фэнг не смотрел на них.       Стеклянные двери.       Магазчнчик встретил его тишиной. Но теперь тишина была не той, что раньше. Не напряжённой, не ожидающей. Она была пустой. Как будто что-то ушло. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где всегда горела лампочка. И даже воздух стал другим, каким-то… отсутствующим.             Пуфик стоял на том же месте. Фэнг сел.       Поролон скрипнул под ним жалобно. Фэнг откинулся назад, упёрся руками и поднял взгляд.       Эдгар сидел на подоконнике. Он не сразу понял, что видит. Сначала просто силуэт. Серый на сером. Потом детали.       Подоконник был широким, каменным. Раньше на нём ничего не было, только пыль и грязь. Теперь на нём сидел Эдгар. Ноги свесились вниз, не доставая до пола. Руки лежали на коленях безвольно, голова опущена, подбородок касается груди.       Шарф всё ещё был на нём. Полосатый, длинный, он обвивал шею, спускался на плечи. И он двигался. Чуть-чуть. Едва заметно. Ткань слегка натягивалась и опадала, натягивалась и опадала - медленно, устало, как дыхание спящего человека.       Но шарф был тёплым. Фэнг чувствовал это даже с того места, где сидел. Тёплый воздух исходил от Эдгара почти незаметным потоком, но он был. Как от живого тела.       Эдгар сидел на подоконнике. Не стоял. Не опирался на стену. Сидел. Как человек, у которого больше нет сил стоять, но который ещё не сдался.       Фэнг смотрел и не мог отвести взгляд. Трещин стало ещё больше. Они покрывали пластик, как паутина, как старая карта, на которой нарисованы дороги, ведущие в никуда. На шее глубокая, широкая, она расходилась на мелкие веточки, как молния. На руках тонкие, длинные, от локтей до запястий. На плечах маленькие, но их было много, как звёзд на ночном небе.       На лице уже не одна, а несколько. От виска к скуле. От скулы к подбородку. От подбородка к губе. Глаза были закрыты.       Фэнг не знал, спит ли Эдгар. Или просто не может открыть глаза. Или не хочет. — Эдгар, — позвал он.       Тишина. — Эдгар.       Голос прозвучал глухо, будто стены не хотели выпускать звуки наружу.       Молчание. Долгое. Такое долгое, что Фэнг почти подумал, что ответа не будет. Что Эдгар больше никогда не заговорит. Что он останется сидеть на подоконнике треснувший, разрушающийся, молчаливый, и Фэнг будет приходить и сидеть рядом с ним в пустой комнате, слушать дождь, и ждать, что хоть что-то произойдёт. Потом очень тихо, почти беззвучно:       «Здесь».       Фэнг выдохнул. Не понял, когда задержал дыхание. — Ты сидишь на подоконнике.       Молчание. — Ты… — Фэнг запнулся. Не знал, что сказать.       «Устал», — голос Эдгара был тихим. Тише, чем когда-либо. Почти неразличимым, как шёпот сквозь стену. — «Очень устал».       Фэнг сидел на пуфике, смотрел на Эдгара и не знал, что делать. Он хотел что-то сказать. Что-то, что могло бы помочь. Что-то, что вернуло бы Эдгара в прежнее состояние - стоящим, идеальным, нетронутым. Но слов не было. Они застревали в горле, как комья сухой земли. — Я принёс тебе шарф, — сказал он. — Ты помнишь?       Эдгар молчал. — Ты помнишь, как я завязал его? Как он был тёплым? Как ты сказал «тепло»?       Молчание. — Ты помнишь?       «Помню», — голос был едва слышен. — «Было тепло». — А сейчас? — спросил Фэнг.       Эдгар не ответил сразу. Фэнг смотрел на шарф, на его слабое, почти незаметное движение, на тепло, которое всё ещё исходило от ткани. — Шарф всё ещё двигается, — сказал Фэнг. — Ты заметил?       Молчание. — Он тёплый.       «Знаю», — ответил Эдгар. — «Чуть-чуть». — Это хорошо, — сказал Фэнг. Он не был уверен, но хотел верить.       «Сейчас холодно».       Фэнг сжал кулаки. Ногти впились в ладони полумесяцами. — Я что-нибудь придумаю, — сказал он.       Эдгар не ответил. — Я приду завтра. И что-нибудь придумаю.       Молчание. — Ты слышишь?       «Слышу», — голос был таким тихим, что Фэнг почти не различил слов. — «Не надо». — Не говори так, — голос дрогнул. Эдгар молчал.       Фэнг сидел, смотрел на него и чувствовал, как внутри растёт что-то тёплое и тяжёлое. Что-то, чему он не знал названия. Может, это была грусть. Может, что-то другое. Он не умел разбираться в таких вещах.       Парень сидел долго. Дождь за окном шумел ровно и монотонно. Капли били по стёклам, по крыше, по бетонному полу в коридоре. Кап. Кап. Кап. Иногда казалось, что этот звук идёт не снаружи, а изнутри. Из самой комнаты. Из воздуха.       Фэнг закрыл глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Он не заметил, когда это случилось. Просто в какой-то момент понял, что смотрит на Эдгара сквозь полусомкнутые ресницы.       Он не спал. Или спал? Он не знал. Воздух стал холоднее. Не так, как на улице, еще холоднее. Гораздо холоднее. Как будто кто-то открыл дверцу холодильника и направил холодный воздух прямо в лицо. Фэнг поёжился, но не открыл глаза.       И тут он услышал. Писк. Не дождь, не ветер, а писк. Ровный и монотонный. Он шёл откуда-то издалека, из-за стен, из-за потолка, из-за самого пола. Из-за всего.       Писк. Писк. Писк. Фэнг замер, не в силах двинуться. Не мог открыть глаза. Не мог дышать.       Сердце забилось быстрее, или это был не его пульс? Может, это был тот писк? Может, он слился с сердцем, и теперь они бились в одном ритме?       Писк.       Он слышал этот звук раньше. В школе. Дома. На улице. В спортзале. Он слышал его всегда, с самого начала. Просто не замечал. Не придавал значения. А теперь звук стал громче. Настойчивее. Он не давал забыть о себе.       Писк. Писк. Писк.       Фэнг хотел встать. Хотел пойти на звук, понять, откуда он. Но тело не слушалось. Ноги были тяжёлыми, как будто налитыми свинцом. Руки висели плетьми. Он не мог двинуться.       Писк становился громче. И вдруг всё исчезло.       Тишина.       Абсолютная тишина. Не та, что была в магазинчике. Другая. Пустая. Как будто кто-то выключил звук во всём мире.       Фэнг открыл глаза.       Он сидел на пуфике. Эдгар сидел на подоконнике. Дождь шумел за окном. Кап. Кап. Кап. — Мне показалось, — сказал Фэнг. Голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Ты слышал?       Эдгар молчал. — Какой-то звук. Писк.       Молчание. — Наверное, показалось.       Эдгар не ответил.       Фэнг сидел, смотрел на него и чувствовал, как холод отступает. Не полностью, внутри всё ещё было холодно. Но не так, как минуту назад. И писк ушёл. Осталась только тишина.       Но где-то глубоко, там, куда он не заглядывал, осталось воспоминание. Звук, ровный и монотонный.       Писк. Фэнг не знал, что это было. Не знал, откуда взялся.       Но почему-то ему казалось, что этот звук самый важный. Важнее школы. Важнее Бастера. Важнее ТЦ. Важнее Эдгара.       Важнее всего.       За окном начало сереть.       Свет был серым, мутным, он пробивался сквозь грязные стёкла и падал на пол бледными полосами. Эдгар сидел на подоконнике, всё такой же неподвижный, всё такой же треснувший, такой же живой и мёртвый одновременно.       Шарф всё ещё чуть-чуть двигался. Ткань слегка натягивалась и опадала, медленно, устало. И от него всё ещё шло тепло, слабое, почти незаметное, но оно было.       Фэнг поднялся с пуфика. Ноги затекли, спина заныла. Он постоял секунду, привыкая к своему телу, к тому, что оно весит больше, чем кажется. Сделал шаг - второй. Подошёл к Эдгару.       Посмотрел на него снизу вверх. На опущенную голову. На закрытые глаза. На трещины, которые покрывали лицо, как паутина. — Я приду, — сказал Фэнг тихо и упрямо.       Эдгар не ответил. Фэнг постоял ещё секунду. Потом развернулся и вышел.       В коридоре было темно. Фэнг шёл медленно. Эхо шагов разносилось по пустому ТЦ гулко и одиноко. Стены были влажными, где-то капала вода - кап, кап, кап. Или это был тот же дождь. Или другой.       Он спустился по лестнице. Ступени скрипели под ногами, каждая по-своему. На первом этаже он остановился. Посмотрел на дверь, на серый свет, который пробивался с улицы.       Вышел наружу.       Дождь кончился. Но холод остался. Сильный, октябрьский холод, который пробирался под одежду, заставлял ёжиться и прятать руки в карманы.       Фэнг шёл домой, сунув руки в карманы. В карманах было пусто. Ни пластика. Ничего. Только тёплая подкладка флиса в кофте.       Шел мимо луж, мимо мокрых листьев, мимо трещин в асфальте.       В голове было пусто. Не то чтобы он ни о чём не думал, просто мысли были далёкими, как тот голос Бастера в коридоре. Они были, но не здесь.       Но где-то глубоко, там, куда он не заглядывал, остался звук.       Писк. Ровный и монотонный.       Он не знал, что это было. Не знал, откуда. Просто шёл домой, смотрел под ноги и чувствовал, как холодный ветер дует в лицо.       Октябрь. Дождь, кажется,успокаивался. Но холод остался.