Ночь

Он очнулся от того, что не мог дышать. Сознание вернулось рывком, как выныривание из чёрной ледяной воды — резкое, болезненное, оставляющее после себя ощущение, что лёгкие вот-вот лопнут. Даниил попытался вдохнуть — и не смог. Что-то тяжёлое, холодное и неумолимое сдавило горло, вдавило затылок в каменный пол. Пальцы сжимались с такой силой, что перед глазами поплыли алые круги, а в ушах зашумело, будто он стоял под водопадом. Лёгкие горели, требуя воздуха, который не поступал. Он попытался дёрнуться, но тело не слушалось — чужой вес прижимал его к холодному камню, не давая пошевелиться. Сквозь шум в ушах он слышал чьё-то дыхание — тяжёлое, рваное, прерывистое. Кто-то дышал так, будто только что бежал марафон, или будто сам едва не задохнулся. Или будто дышал за двоих — за себя и за того, кого держал за горло. А ещё сквозь дыхание пробивался странный звук — потрескивание, как от костра, в который только что бросили свежее полено. Над ним нависало лицо. Молодое, красивое, искажённое такой ненавистью, что у Даниила на секунду остановилось сердце — вторая остановка за этот день. Он узнал его. По портрету. Эдвард. Тот самый молодой человек с рукой на спинке материнского кресла. Но сейчас в его лице не было той отстранённой глубины, которую уловил художник. Не было тихой грусти, не было понимания несовершенства мира. Была только ярость — чистая, незамутнённая, как пламя газовой горелки, которую открыли на полную мощность и забыли закрыть. Его ноздри раздувались, губы были сжаты в тонкую линию, на лбу вздулись вены. Он дышал тяжело и часто, и каждое его дыхание обжигало лицо Даниила. Капли пота — или что-то, что заменяло пот мёртвым — скатывались по его вискам. Пальцы, сжимавшие горло Даниила, дрожали — не от слабости, а от напряжения, от борьбы с самим собой, от попытки не сжать их ещё сильнее. Но самое страшное были его глаза. В них горел огонь. Не метафорически — реально, по-настоящему. В глубине его глаз плясали языки пламени, отбрасывая алые отсветы на бледное лицо. Это не было отражением пожара столетней давности — это был живой огонь, который горел в нём самом, пульсировал в такт его дыханию, рос и сжимался вместе с его яростью. Даниил смотрел в эти глаза и видел в них не только ненависть. Он видел там что-то ещё. Что-то, что пряталось за яростью, как пепел под углями. Боль. Старую, глубокую, незаживающую. Боль, которая не утихала столетиями и которая сейчас, при виде Даниила, вспыхнула с новой силой — и вместе с ней вспыхнул огонь в его глазах, становясь ярче, горячее, почти ослепительным. Даниил понял, что этот огонь может сжечь его так же легко, как пальцы, сжимающие горло. — Сын, хватит. Голос раздался откуда-то сбоку. Мягкий, спокойный, но в нём чувствовалась сталь, которую не согнёшь — сталь, закалённую годами практики, годами принятия трудных решений, годами борьбы со смертью. Женщина шагнула вперёд — Даниил узнал и её, леди Викторию — и положила руку на плечо нападавшего. Её прикосновение было твёрдым, уверенным, как у человека, который привык успокаивать больных и возвращать их к реальности, когда те теряли рассудок от боли или страха. — Это не тот человек. Пальцы на горле дрогнули. Не разжались — только дрогнули, как у хищника, которого отрывают от добычи. Плечо под материнской рукой напряглось, и Даниил почувствовал, как ногти впиваются в его кожу, оставляя следы, которые будут болеть ещё долго — если он, конечно, доживёт до того момента, когда сможет их почувствовать. Огонь в глазах Эдварда полыхнул ярче — на секунду Даниилу показалось, что сейчас пламя вырвется наружу и сожжёт всё вокруг. — Запах, — прошипел Эдвард. Голос был низким, хриплым, будто сам воздух проходил через обгоревшее горло. В нём слышался треск — не метафорический, а почти буквальный, как будто его голосовые связки всё ещё тлели. — Я чувствую его. В нём. Он носит его кровь. — Он носит кровь, — поправила леди Виктория. Её пальцы сжались на плече сына сильнее, почти до боли. — Но он не тот, кто пролил её в тот день. Посмотри на него, Эдвард. Посмотри в глаза. Эдвард не сразу подчинился. Ещё секунду, две, три он смотрел куда-то сквозь Даниила, туда, где всё ещё полыхал пожар столетней давности. Огонь в его глазах разгорался всё сильнее, плясал, метался, как будто внутри него бушевало пламя, готовое вырваться на свободу. Его зрачки расширились, дыхание стало рваным, прерывистым, и Даниил почувствовал, как пальцы на его горле начинают дрожать — не ослабевая, наоборот, сжимаясь с новой силой. Воздух вокруг стал горячим, сухим, пахнущим гарью — как в пекарне, где забыли хлеб, или как в доме, который только что потушили пожарные. Даниил уже начал терять сознание, когда взгляд Эдварда наконец сфокусировался. Огонь в его глазах дёрнулся. Он не погас — он изменился. Стал глубже, тяжелее, но потерял свою разрушительную мощь. Теперь он напоминал не пожар, а что-то другое — может быть, последние угли в камине, которые ещё тлеют, но уже не способны сжечь дом. Или свечу, которую зажгли в память о ком-то, кого больше нет. Пламя всё ещё жило в его глазах, но теперь оно было под контролем — сжатое, сдержанное, но не погасшее. Пальцы разжались. Даниил захлебнулся воздухом, закашлялся, перекатился на бок, хватая ртом ледяную ночную прохладу замка. Горло саднило, будто его терли наждаком. Каждый вдох отдавался болью, но он не мог остановиться, не мог надышаться, лёжа на холодном камне и чувствуя, как дрожат его собственные руки. Он кашлял до тех пор, пока из глаз не потекли слёзы, и только потом смог выдохнуть ровно. Он поднял голову. Эдвард стоял в трёх шагах. Опустил руки, но кулаки его были сжаты — так сильно, что костяшки побелели, а ногти, казалось, вот-вот вонзятся в ладони. Он тяжело дышал, и каждое дыхание выходило из него с хрипом, будто он сам только что выбрался из огня. Его грудь вздымалась, плечи ходили ходуном, и на лбу выступил пот — хотя призраки не должны потеть. Огонь в его глазах всё ещё горел, но теперь он был тише — не пожар, а тлеющие угли, которые могли разгореться снова в любой момент. Даниил видел, как пламя пульсирует в такт его дыханию, как оно сжимается, когда Эдвард делает усилие над собой, и разгорается, когда он позволяет себе вспомнить. Это было страшно — и в то же время завораживающе. На шее Эдварда, там, где ворот рубашки расходился, Даниил заметил тёмное пятно — не грязь, не тень, а что-то глубокое, въевшееся в кожу, как старая рана, которая никогда не заживёт. Оно было размером с монету, но Даниил почему-то понял, что это только начало. И он заметил, как огонь в глазах Эдварда на секунду дёрнулся, когда тот почувствовал взгляд Даниила на этом пятне — как будто ему было стыдно. Или больно. Мать всё ещё держала его за плечо. Не для того, чтобы удержать — чтобы он чувствовал, что она рядом. Чтобы он знал, что не один в этой тьме. Её пальцы лежали на его плече спокойно, уверенно, и Даниил понял, что она делала так много раз — сто лет, может быть, больше. — Встань, — приказал Эдвард. Голос всё ещё дрожал от ярости, но теперь в нём появилось что-то ещё — усилие над собой. Колоссальное усилие, которое требовало от него больше, чем просто сжать и разжать пальцы. Он словно заставлял себя стоять на месте, когда всё внутри требовало наброситься снова. Огонь в его глазах на секунду вспыхнул — и снова утих. Даниил попытался подняться. Ноги не слушались, стена под рукой была холодной и твёрдой, каждая мышца дрожала, будто он пробежал марафон. Он всё же встал, опираясь спиной о камень, и посмотрел на своего недавнего убийцу. Камень был шершавым, холодным, и это немного помогало — напоминало, что он ещё жив, что он может чувствовать, что его тело ещё работает. — Я… — начал он, но голос сорвался на кашель. — Молчи. Эдвард сделал шаг вперёд. Кулаки его сжались ещё сильнее, и Даниил увидел, как побелели костяшки. Огонь в глазах вспыхнул ярче — на секунду, не больше. Он сделал ещё шаг. Даниил невольно вжался в стену, но Эдвард остановился. Рука матери на его плече, казалось, весила целый мир — или, по крайней мере, всё, что осталось от его мира. — Я не хочу слышать твой голос, — сказал Эдвард. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из горящего дома. — В нём нет того смеха, но он принадлежит той же крови. А значит, ты носишь в себе то же, что и он. Он поднял правую руку — ту, что была сжата в кулак — и медленно, почти демонстративно, разжал её, показывая, что делает это осознанно. Палец за пальцем. Огонь в его глазах при этом замер — не погас, нет, просто перестал двигаться, застыл, как будто Эдвард задержал дыхание. Но левая рука так и осталась сжатой, прижатой к бедру, и Даниил видел, как дрожат пальцы — мелко, часто, как осиновый лист на ветру. — Эдвард, — тихо сказала леди Виктория. — Я не трону его, матушка. — Голос его был глухим, сдавленным. Он не оборачивался, но плечо его под её рукой чуть опустилось — выдох, усилие, победа над собой. — Пока. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. И только тогда Даниил позволил себе выдохнуть. Воздух вышел со свистом — оказывается, он задерживал дыхание, сам того не замечая. Горло болело. На шее, он это чувствовал, уже проступали синяки. Он поднял руку, коснулся кожи — пальцы нащупали горячие, опухшие следы от чужих пальцев. Следы, которые оставил на нём мёртвый человек. От этого осознания по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с температурой в коридоре. Он мог их касаться. Они могли касаться его. Здесь, в этом странном месте «между», законы были другими. — Ты не умер, — сказала леди Виктория. Она наконец убрала руку с плеча сына и сделала шаг к Даниилу. В её движениях было что-то усталое, но живое — она провела ладонью по лицу, прогоняя усталость, и Даниил заметил, как дрожат её пальцы. Она прижала руку к сердцу на секунду, будто проверяя, бьётся ли оно, и опустила. — Ты между. Нашёл то, что искал, но не то, что хотел найти. — Я ничего не искал, — прохрипел Даниил. Голос его был чужим — сиплым, низким, непохожим на его обычный голос. — Я просто… экскурсия. Я просто смотрел на портрет. — Портрет. — Эдвард усмехнулся, но усмешка вышла кривой, больше похожей на оскал. Он отвернулся, провёл рукой по волосам — жест, в котором было столько усталости и злости одновременно, что Даниил на мгновение забыл о страхе. Огонь в его глазах, когда он отвернулся, стал чуть ярче — как будто он дал себе волю на секунду, когда никто не смотрит. — Ты смотрел на нас, как на экспонат. Как на историю. Тебе было жаль нас, да? Как жалко сломанную игрушку. Он обернулся, и Даниил снова увидел его лицо. Не маску ярости — лицо. Молодое, красивое, искажённое болью, с руками, которые всё ещё сжимались в кулаки и разжимались, будто он не мог решить, ударить или нет. На скулах ходили желваки, губы были сжаты в тонкую линию, но в его глазах — в этом огне, который горел в них, — Даниил увидел не только ненависть. Он увидел что-то ещё — что-то, что пряталось за яростью, как пепел под углями. Что-то, что делало его не чудовищем, а человеком. Очень старым и очень уставшим человеком. — Мы не игрушки, — сказал Эдвард. Голос его сел, сорвался на хрип. Он прижал кулак к груди — жест, который выглядел почти как молитва или как попытка удержать себя от чего-то непоправимого. — Мы не легенда для твоих летних каникул. Мы горели. Мы кричали. Мы стучали в двери, которые он запер снаружи, и чувствовали, как кожа плавится, и молились, чтобы дым пришёл быстрее, чем огонь. А ты стоишь в нашем доме и жалеешь нас. Последние слова он выплюнул, и Даниил увидел, как на скулах Эдварда заходили желваки с новой силой. Пальцы, прижатые к груди, сжались в кулак с такой силой, что, казалось, сейчас хрустнут кости. Огонь в его глазах вспыхнул — ярко, ослепительно, на секунду превратив его глаза в два маленьких солнца. А потом снова утих, сжался, вернулся в состояние тлеющих углей. В его глазах стояли слёзы — или то, что у призраков заменяет слёзы. Даниил не был уверен. Но огонь отражался в них, и казалось, что Эдвард плачет пламенем. — Эдвард, довольно. — Леди Виктория подошла к сыну и взяла его за руку — ту, что была прижата к груди. Медленно, терпеливо, она разжала его пальцы, один за одним, и не отпустила, когда ладонь открылась. — Довольно, мой мальчик. — Матушка… — В голосе Эдварда впервые за этот разговор прозвучало что-то, кроме ярости. Слабость. Он сжал её пальцы в ответ, и Даниил увидел, как дрожит его рука. Огонь в его глазах стал мягче — тёплым, почти домашним, как пламя в камине, у которого можно сидеть часами. — Ты чувствуешь его? Ты чувствуешь эту кровь? Она течёт в нём. Она тихая сейчас, но она есть. И я не могу… я не могу смотреть на него и не видеть того. Он сжал её руку, отпустил и шагнул назад. Кулаки его снова сжались, но теперь он держал их по швам — жёстко, ровно, как солдат, который не знает, что делать с яростью, кроме как носить её в себе. Огонь в его глазах замер — ни ярче, ни тусклее, просто застыл, как будто Эдвард сам застыл между прошлым и настоящим. — Я не могу, — повторил он тише. — Я не могу смотреть на него. Прости. И, развернувшись, быстро пошёл прочь по коридору. Не сквозь стену — просто пошёл, чеканя шаг, и только когда скрылся за поворотом, Даниил услышал глухой удар кулака о камень. Один. Потом тишина. И — странно — после удара Даниилу показалось, что он увидел вспышку света из-за угла. Огня. Того самого, который горел в глазах Эдварда. Леди Виктория закрыла глаза. Её рука, всё ещё протянутая туда, где только что был сын, медленно опустилась. Она провела ею по лицу — и Даниил увидел, как дрожат её пальцы. Она прижала ладонь к сердцу, будто успокаивая его, и стояла так несколько секунд, не двигаясь, не открывая глаз. — Он не злой, — сказала она, не открывая глаз. — Он просто не может забыть. И когда он почувствовал в тебе запах того человека… это было для него как снова оказаться в том огне. Она открыла глаза и посмотрела на Даниила. В её взгляде не было ненависти — только бездонная усталость, такая глубокая, что Даниил почувствовал, как у него самого заныло сердце. — Я не он, — выдал Даниил. Горло саднило, и голос звучал чужим. — Я знаю. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, едва заметной. — Но он пока не может этого принять. Дай ему время. — А у меня есть время? — спросил Даниил. — Вы сказали, я «между». Что это значит? Я умру? Останусь здесь? Леди Виктория опустила руку. Посмотрела в ту сторону, куда ушёл сын, и на её лице появилось выражение, которое Даниил не мог прочитать — смесь боли, надежды и чего-то ещё, чему он не знал названия. — Мы не знаем, — сказала она наконец. — Никто из нас не знает, как вернуть живого туда, откуда он пришёл. Мы сами не можем уйти. Она повернулась и пошла прочь — медленно, с высоко поднятой головой, но Даниил заметил, как её пальцы сжимают край платья, будто она ищет опору. Её шаги звучали на каменном полу — тихо, но отчётливо. Она была здесь. Настоящая. Даниил остался один. Горло болело. На шее, он это чувствовал, уже проступали синяки. Он подошёл к стене, провёл рукой по камню — холодный, шершавый, настоящий. Призраки, которые не проходят сквозь стены, а ходят по ним. Призраки, которые могут душить. Призраки, у которых дрожат руки и сжимаются кулаки. И у одного из них в глазах горит настоящий огонь. Он не знал, что страшнее — их ярость или их боль. Или этот огонь, который может и сжечь, и согреть. Он пошёл по коридору, держась рукой за стену, чтобы не упасть. Ноги всё ещё дрожали, голова кружилась, и в ушах всё ещё звучал тот крик — «Это всё ты!». Он не знал, что это значит. Не знал, кто кричал. Не знал, почему он это услышал. Он знал только одно: он в ловушке. В замке, где обитают люди, которые умерли сто лет назад. И один из них хочет его убить — но в его глазах горит огонь, который говорит о том, что он не просто призрак. Он что-то большее. Коридор тянулся в обе стороны — в одну, где скрылась группа, которую он уже никогда не догонит, и в другую, где исчез Эдвард. Даниил выбрал третье направление — просто пошёл вперёд, туда, где коридор делал поворот, и не знал, что ждёт его за углом. Он прошёл мимо нескольких закрытых дверей — тяжёлых, дубовых, с массивными ручками. Некоторые из них были заперты на засовы, которые выглядели древними. Другие были приоткрыты, и из них тянуло холодом и запахом пыли. Он заглянул в одну — пустая комната с голыми стенами. В другую — старая мебель, накрытая белыми простынями, как в домах, где кто-то умер и наследники ещё не решили, что делать с вещами. Через несколько минут, когда Даниил уже решил, что остался совсем один, из-за поворота вышел Эдвард. Он двигался тихо, но не бесшумно — Даниил услышал шаги за секунду до того, как тот появился. Эдвард остановился в трёх метрах, скрестил руки на груди и прислонился плечом к стене. Его лицо снова было маской — холодной, непроницаемой. Только пальцы, сжимающие собственные предплечья, выдавали напряжение. Только взгляд, который не отрывался от Даниила, выдавал всё остальное. Огонь в его глазах был сейчас маленьким, едва тлеющим — как угли, которые вот-вот погаснут, но всё ещё хранят тепло. Он не исчез — он просто затаился, ждал. Как и сам Эдвард. — Не расслабляйся, — сказал он. Голос был ровным, почти спокойным, но в нём всё ещё звенело что-то опасное. — Я буду следить за тобой. И если ты окажешься тем, кем я тебя считаю… Он не закончил. Просто оттолкнулся от стены, прошёл мимо Даниила — так близко, что тот почувствовал холод, исходящий от него, и странное тепло одновременно — и скрылся за поворотом. Его шаги звучали ровно, размеренно, и только когда они затихли совсем, Даниил позволил себе выдохнуть. Он стоял, прижимаясь спиной к холодной стене, и чувствовал, как синяки на шее пульсируют в такт сердцу. Эта ночь была только началом. Но сейчас, в эту минуту, он ещё не знал, как много ночей впереди. Не знал, что увидит ещё не раз этот огонь в глазах Эдварда — то разгорающийся в пожар, то затихающий до тлеющих углей, то вдруг становящийся тёплым, почти домашним. Не знал, что между ними ляжет не только ненависть, но и что-то другое, чему пока не было названия. Он просто стоял и ждал. Не зная чего. Но в груди, там, где ещё минуту назад был только страх, теперь появилось что-то ещё. Что-то, что грело. Не огонь — нет. Просто тепло. Как от воспоминания о камине в доме, где ты вырос. Он не знал, что это значит. Но он знал, что это важно.