Дни в тишине

Даниил быстро понял, что в замке нет ни дня, ни ночи в привычном смысле. Свет за окнами менялся — становился то ярче, то тусклее, — но никогда не наступала полная темнота, и никогда не было настоящего солнца. Вместо солнца — сероватое свечение, похожее на то, что бывает перед грозой, когда небо затянуто тучами, но дождь ещё не начался. Вместо ночи — темнота, в которой можно было различить очертания предметов, но нельзя было прочитать книгу или разглядеть лицо собеседника. В этой темноте Даниил иногда замечал странное свечение — красноватое, пульсирующее, похожее на отсвет далёкого пожара. Оно появлялось и исчезало, и Даниил не знал, мерещится ли ему это или он действительно видит то, что осталось от старого огня. Время здесь текло иначе: тягуче, как смола, заставляя секунды растягиваться в часы, а часы — в дни, которых никто не считал. Даниил перестал следить за временем после того, как понял, что его часы остановились. Механические, на батарейке — они всё равно остановились. Стрелки замерли на отметке 14:37, и с этого момента время потеряло всякий смысл. Он всё равно не мог сказать, сколько прошло — час, день, неделя. Только по собственному состоянию он догадывался, что прошло уже несколько дней: появилась усталость, которая не проходила даже после сна, глаза слипались в самые неожиданные моменты, а в голове поселился туман, мешающий сосредоточиться. Он исследовал замок методично, комнату за комнатой. Это был не спонтанный осмотр — он превратил это в систему. Каждый день он выбирал одно крыло и обходил его целиком, заглядывая в каждую дверь, ощупывая каждую стену, поднимая голову к каждому потолку. Он искал выход — или хотя бы намёк на него. Библиотека, гостиная, бывшая столовая, спальни, коридоры, лестницы, ведущие то вверх, то вниз, то в никуда. Чёрный ход, который вёл в заросший двор, где вместо травы была только серая пыль. Подвал, где в полумраке угадывались очертания старых бочек и бутылок, покрытых паутиной. Чертдак, где скрипели половицы и ветер гулял между стропилами, завывая на разные голоса. Каждый день он находил что-то новое — старую игрушку в детской, письмо, застрявшее между досок пола, забытую перчатку на подоконнике, пуговицу в щели между камнями, — и каждый день убеждался, что не находит главного. Ни одного ключа к тому, как вернуться. Ни одного ответа. Только новые вопросы, которые размножались быстрее, чем он успевал их записывать. Он пробовал открывать окна — они не поддавались. Пробовал выходить через двери — они вели не наружу, а в другие коридоры, такие же бесконечные, как и этот. Однажды он прошёл по коридору, который, как ему показалось, вёл к выходу, но через двадцать минут упёрся в ту самую столовую, откуда начал. Замок дышал, замок жил своей странной жизнью, и у него, казалось, были свои планы на Даниила. Семья де Монфор жила своей странной, размеренной жизнью. Они собирались в столовой по вечерам — не для еды, конечно, а для того, чтобы просто быть вместе. Даниил не знал, почему они это делали. Может быть, потому что привыкли при жизни. Может быть, потому что боялись одиночества. А может быть, потому что это был единственный способ сохранить себя — держаться друг за друга, когда всё остальное уже сгорело. Граф сидел во главе стола, перебирая бумаги, которых на самом деле не существовало. Его пальцы двигались по пустым листам, перекладывая их с места на место, складывая в стопки, раскладывая по конвертам. Он делал это с серьёзным, сосредоточенным видом, и Даниил видел, как он иногда останавливается, смотрит в одну точку, и на его лице появляется выражение, которое Даниил не мог расшифровать — может быть, стыд. Может быть, сожаление. Может быть, то и другое вместе. Иногда он поднимал голову и смотрел на пустое место за столом — место, которое когда-то занимал кто-то ещё, кого сейчас здесь не было. И в его глазах читалась такая тоска, что Даниил отводил взгляд. Леди Виктория занималась рукоделием — её пальцы двигались быстро и уверенно, создавая кружево, которое таяло на следующее утро, оставляя после себя только воспоминание о том, что было. Она вышивала цветы, птиц, иногда — чьи-то инициалы, которые нельзя было прочитать. Она иногда поднимала голову и смотрела на мужа, и в её взгляде Даниил читал вопрос, который она не задавала вслух. Граф никогда не отвечал. Он только опускал голову ниже и продолжал перебирать бумаги, которых не было. И тогда леди Виктория вздыхала и возвращалась к своему рукоделию, но её пальцы двигались уже не так уверенно. Амели, дочь, читала вслух — стихи, романы, иногда газеты, которые никто не приносил. Её голос был мягким, спокойным, и когда она читала, казалось, что время в замке замедлялось ещё больше, превращаясь в вязкий сироп, в котором можно утонуть. Она читала о дальних странах, о любви, о приключениях, и в её голосе не было печали — только тихая радость от того, что она может делать то, что делала при жизни. Иногда она останавливалась и смотрела на пустое место за столом — место, которое никто не занимал, но которое все видели. И тогда её голос на секунду запинался, но она быстро брала себя в руки и продолжала, словно ничего не случилось. А Эдвард… Эдвард был везде и нигде. Он не садился за стол с ними. Он стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, или бродил по коридорам, или сидел на лестнице, сцепив пальцы замком и уставившись в одну точку. Иногда Даниил заставал его в библиотеке, где он перебирал книги, но никогда не читал их — просто проводил пальцами по корешкам, будто пытался вспомнить, что внутри. В такие моменты он выглядел почти спокойным — если не считать тёмных пятен на руках, которые становились всё больше с каждым днём, и огня в глазах, который никогда не гас полностью, даже когда Эдвард казался расслабленным. Но где бы он ни был, его взгляд всегда находил Даниила. Даже когда казалось, что Эдвард смотрит в другую сторону, Даниил чувствовал этот взгляд — тяжёлый, неотступный, полный той самой ненависти, которая не утихала, а только тлела, как угли под пеплом. Иногда, когда их взгляды встречались, Эдвард отводил глаза первым — и в такие моменты Даниил видел в нём не только ненависть. Он видел что-то ещё. Что-то, что Эдвард сам в себе не признавал. И огонь в его глазах становился мягче — на секунду, не больше, но Даниил успевал это заметить. Они не разговаривали. Эдвард не заговаривал первым, а Даниил не решался. В первые дни он несколько раз пытался — просто спросить, как здесь всё устроено, или узнать, что случилось в ту ночь. Но стоило ему открыть рот, как Эдвард поднимал голову, и в его лице появлялось такое выражение, что слова застревали в горле. А огонь в его глазах вспыхивал ярче, предупреждая: не сейчас. Молчание стало их единственным языком. Но Эдвард не оставлял его в покое. Это случилось на третий день — или на четвёртый, Даниил уже сбился со счёта. Он сидел в библиотеке. Это было единственное место, где он чувствовал себя почти спокойно. Книги — даже обугленные, даже рассыпающиеся — были понятными. В них был порядок, логика, последовательность. В отличие от замка, где всё жило по своим, нечеловеческим законам. Библиотека была большой, двухсветной, с галереей на втором ярусе, куда вели узкие винтовые лестницы. Книжные шкафы тянулись до самого потолка, и некоторые из них были так высоки, что добраться до верхних полок можно было только по приставным лестницам, которые, впрочем, выглядели такими старыми, что Даниил не решался на них вставать. Воздух здесь пах пылью, старой кожей и чем-то сладковатым — может быть, ладаном, а может быть, просто временем, которое истлело вместе с этими страницами. И ещё — едва уловимым запахом дыма, который не выветривался, сколько бы лет ни прошло. Он листал старый фолиант, пытаясь разобрать выцветшие строки, когда услышал шаги. Не тихие, не призрачные — обычные шаги человека, который идёт по каменному полу, не скрываясь. Шаги были уверенными, размеренными, и Даниил уже знал, кому они принадлежат, даже не поднимая головы. Эдвард вошёл в библиотеку, не спрашивая разрешения. Он прошёл к окну, сел на подоконник, поджав ноги, и открыл книгу, которую принёс с собой. Не глядя на Даниила. На его руках, поверх старой порчи, появились новые чёрные пятна — как будто кто-то пролил чернила на кожу, и они въелись навсегда. Даниил заметил, как Эдвард поморщился, когда взял книгу — движение причиняло ему боль. Но он не показал этого, только сжал зубы на секунду дольше, чем нужно. Огонь в его глазах был сегодня спокойным, почти домашним — как пламя в камине, когда за окном метель. Он не метался, не пылал, а просто тлел ровно, мягко, согревая изнутри. Даниил почти расслабился, увидев этот спокойный огонь — но потом вспомнил, как тот же самый огонь полыхал в его глазах в первую ночь, и расслабление исчезло. Тишина тянулась. Даниил пытался сосредоточиться на тексте, но чувствовал присутствие Эдварда каждой клеткой. Тот сидел неподвижно, только переворачивал страницы изредка, но Даниил знал — он не читает. Он смотрит. Он всегда смотрит. И это знание делало каждую минуту пыткой. Прошло, наверное, полчаса. Даниил почти привык к напряжению, когда что-то ударило его в затылок. Он дёрнулся, обернулся. На полу лежал скомканный лист бумаги. Эдвард смотрел на него с выражением ленивого превосходства, пальцы его лениво теребили край страницы. Огонь в его глазах чуть оживился — стал ярче, но не злее. — Что это? — спросил Даниил, хотя уже догадывался. — Бумага, — спокойно ответил Эдвард. — Ты что, не видел раньше? Даниил сжал зубы, развернулся обратно к книге. Через десять минут — ещё один лист. Прямо в затылок. Даниил медленно выдохнул, взял лист, развернул. Пустой. — Ты можешь просто сказать, что хочешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Хочу, чтобы ты убрался из моего дома, — ответил Эдвард. Его голос был спокойным, почти дружелюбным, но Даниил слышал в нём то же, что и в первую ночь — напряжение, которое могло лопнуть в любой момент. — Но раз ты не можешь этого сделать, я хотя бы развлекаюсь. Он замолчал. Тишина снова стала густой, липкой. Даниил вернулся к книге. Он нашёл страницу, где говорилось о старых ритуалах — о том, как кровь может связать людей через поколения. Текст был трудным, написанным на старом французском с примесью латыни, но Даниил упрямо разбирал слово за словом. Лист прилетел снова. Даниил не обернулся. Взял лист, положил рядом со стопкой таких же. Эдвард бросил ещё. Даниил положил и этот. — Ты что, не злишься? — спросил Эдвард. В его голосе появилось что-то новое — не насмешка, а почти искреннее любопытство. Как у ребёнка, который увидел что-то непонятное и хочет разобраться. Огонь в его глазах стал мягче, теплее — как у костра, у которого можно сидеть часами, рассказывая истории. — Злюсь, — сказал Даниил, переворачивая страницу. — Но это не поможет. — Нормальные люди бьют в ответ. — Я не в том положении, чтобы бить. — Даниил поднял голову и посмотрел на Эдварда. Тот замер, встретив его взгляд. — Ты меня душил в первую ночь. Ты следишь за мной каждый день. Ты кидаешь в меня бумажки, чтобы проверить, не сорвусь ли я. Если я ударю — ты получишь то, что хочешь. Повод. Эдвард медленно опустил руку с очередным листом. Его лицо не изменилось, но что-то в его глазах дрогнуло. Огонь потускнел, стал почти незаметным — как свеча, которую задули, но фитиль ещё дымится. Он отвернулся к окну и замолчал на долгое время. Так долго, что Даниил уже решил, что разговор окончен. Даниил вернулся к книге. В библиотеке снова стало тихо — настолько тихо, что он слышал, как пыль оседает на страницы. А потом Эдвард сказал — тихо, почти нехотя: — Страница сорок семь. Третий абзац. Даниил посмотрел на него. Эдвард не оборачивался, смотрел в окно, но его пальцы, сжимавшие книгу, побелели от напряжения. Костяшки выступили белыми бугорками на бледной коже. Огонь в его глазах разгорелся снова — не пожар, нет, скорее пламя, которое зажигают, когда нужно осветить тёмную комнату. Даниил нашёл страницу сорок семь. Третий абзац. Там говорилось о старых обрядах очищения: «Связанные кровью могут быть освобождены только через добровольное действие. Ни сила, ни принуждение не разорвут узы, скреплённые в пламени». Он перечитал абзац три раза. Потом поднял глаза. Эдвард уже ушёл. На подоконнике осталась только его книга — раскрытая, с загнутым уголком страницы. Даниил подошёл, посмотрел. Книга была другой, не из библиотеки. Старый дневник в кожаном переплёте, с выцветшими чернилами, с потёртым корешком, с пятнами воска на обложке. Он осторожно взял её. Кожа была сухой, но мягкой — такой, которая помнит прикосновения многих рук. На странице, которую загнул Эдвард, было написано женским почерком — аккуратным, с завитушками: «Я чувствую, что в доме кто-то есть. Не из наших. Он приходит по ночам. Говорит с отцом. Я слышала слово "ритуал". Отец стал другим — он не спит, не ест, всё время что-то пишет и прячет. Я боюсь. Матушка говорит, что это пройдёт. Но я видела его глаза. В них нет надежды». Даниил закрыл дневник. Сердце его колотилось где-то в горле. Он посмотрел на дверь. Эдварда не было. Но бумажки, которые он кидал, всё ещё лежали на столе — маленькая стопка белого на тёмном дереве. Даниил подошёл, взял одну, развернул. Пустая. Взял другую. Пустая. Третью. На третьей было написано — тем же торопливым почерком, что и дневник, но другим нажимом, более жёстким, более взрослым: «Он всё ещё здесь. Я чувствую его. Будь осторожен». Почерк был торопливым, неровным, с нажимом, который прорывал бумагу. На оборотной стороне, едва заметно карандашом, было приписано что-то ещё, но буквы расплылись, и Даниил не смог разобрать. И ещё — внизу, совсем маленькими буквами, почти невидимыми: «Огонь не поможет. Он не боится огня. Он сам — огонь». Даниил посмотрел на лист, потом на дверь, потом на дневник в своей руке. Он не знал, что это значит — предостережение или угроза. Но он знал одно: Эдвард, который душил его в первую ночь, и Эдвард, который оставил ему этот лист, были одним и тем же человеком. С одним и тем же горем. С одной и той же ненавистью. И, возможно, с чем-то ещё, что он сам в себе не признавал. С огнём, который мог и сжечь, и защитить. В последующие дни Эдвард продолжал своё странное наблюдение. Он появлялся в библиотеке каждый раз, когда Даниил там был. Садился на подоконник, делал вид, что читает, и кидал бумажки. Но теперь бумажки были не всегда пустыми. Иногда на них были слова: «ты пропустил абзац», «это не та книга», «посмотри на полке выше». Иногда — непонятные пометки, которые могли быть чем угодно: страницами, названиями, инициалами. И иногда — рисунки. Маленькие, набросанные торопливо, но узнаваемо. Пламя. Языки огня, нарисованные углём или чем-то чёрным. Они были везде — на полях, на оборотной стороне, иногда поверх текста. И каждый раз, когда Даниил видел такой рисунок, он вспоминал глаза Эдварда. Тот самый огонь. Даниил не знал, верить ли ему. Не знал, не ловушка ли это. Но он следовал подсказкам — потому что других у него не было. Однажды, когда Даниил читал книгу о местных легендах, Эдвард сказал — не оборачиваясь, всё так же глядя в окно: — Ты читаешь слишком медленно. — Я не привык к такому языку, — ответил Даниил, не поднимая головы. — Учись быстрее. Времени мало. — Почему тебя это волнует? Ты же хочешь, чтобы я убрался. Эдвард замолчал. Так надолго, что Даниил поднял голову, чтобы проверить, не ушёл ли он. Эдвард не ушёл. Он сидел на подоконнике, сжимая книгу в руках, и смотрел на Даниила — не зло, не насмешливо, а как-то странно. Как будто видел его впервые. Огонь в его глазах был ровным, спокойным — не тлеющие угли, не пожар, а что-то среднее. Что-то, что Даниил не мог назвать. — Хочу, — сказал он наконец. — Но если ты не найдёшь способ, ты останешься здесь навсегда. А я не хочу смотреть на тебя вечность. Он замолчал, потом добавил тише: — И не хочу, чтобы ты сгорел. Как мы. И снова ушёл, не дожидаясь ответа. На подоконнике осталась только книга — и новый рисунок на полях. Пламя. Но теперь оно было не чёрным, а красным — кто-то нашёл карандаш и раскрасил его. И оно не сжигало — оно согревало. Как камин. Как дом. Даниил остался сидеть в библиотеке, глядя на дверь, за которой исчез Эдвард. В руках он держал дневник, а на столе лежала стопка бумажек — пустых и не очень. Он не знал, что это было — забота, насмешка или что-то третье. Но он понял одно: между ними что-то менялось. Медленно, неохотно, почти незаметно — но менялось. И это пугало его больше, чем ненависть. Потому что огонь в глазах Эдварда, который сначала был только яростью, теперь иногда становился теплее. И Даниил не знал, что делать с этим теплом.