Разговоры в темноте

Они сидели в башне — той самой, восточной, где Даниил впервые увидел Эдварда без маски ярости. За окном была ночь — или то, что здесь считалось ночью. Темнота за стеклом была густой, как чернила, и только редкие звёзды пробивались сквозь неё, напоминая о том, что мир живых всё ещё существует где-то там, за пределами замка. Даниил уже почти забыл, как выглядят настоящие звёзды. Здесь они были бледными, едва заметными, но они были — маленькие точки света в бесконечной тьме. Эдвард сидел на подоконнике, поджав ноги. Он был бледнее обычного, и под глазами залегли тени — хотя призраки не должны выглядеть уставшими. Но Эдвард выглядел. Порча покрывала его руки, плечи, шею. Не сплошь — отдельными пятнами, как следы от ожогов, которые никогда не заживут. Но самым страшным было то, что порча добралась до его лица — чёрные разводы на скулах, на подбородке, у самого глаза. Он выглядел как старая фреска, которую время превратило в руину. Огонь в его глазах был сегодня слабым, едва тлеющим — как угли, которые догорят через несколько часов, оставив после себя только пепел. Даниил заметил, что огонь становился слабее с каждым днём. Эдвард отдавал слишком много силы, защищая его. И порча росла. — Почему ты не сдаёшься? — спросил Даниил. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на Эдварда снизу вверх. — Ты мог бы. Просто перестать защищать меня. И демон, возможно, оставил бы вас в покое. — Возможно, — согласился Эдвард. Он не смотрел на Даниила — он смотрел на свои руки, на чёрные разводы, которые покрывали их почти до локтей. — А возможно, нет. Он не оставит нас в покое. Никогда. Он будет бить, пока мы не исчезнем. Пока от нас не останется ничего. Так что не имеет значения, буду я защищать тебя или нет. Единственный шанс — избавиться от него полностью. Он поднял руку, и на ладони вспыхнул маленький огонёк — золотистый, тёплый, совсем не страшный. Даниил смотрел на него и думал о том, как этот огонь, который мог сжечь дотла, сейчас казался таким уязвимым. Маленький огонёк на ладони человека, который уже давно должен был исчезнуть. — А если не получится? — спросил Даниил. Эдвард поднял глаза. Огонь в них вспыхнул ярче — на секунду, не больше. — Тогда мы останемся здесь навсегда. С ним. И будем страдать вечно. Но по крайней мере, мы будем знать, что пытались. Он помолчал. Огонь на его ладони погас. — Мой отец… он был слаб. Он хотел как лучше. Он думал, что заключает сделку с торговцем, который даст ему богатство для семьи. Но он ошибся. И мы заплатили за его ошибку. Все мы. — Ты винишь его? Эдвард долго молчал. В башне было тихо, только ветер гулял где-то за окнами, завывая в щелях старых камней. Огонь в его глазах колебался — то разгорался, то затухал, как пламя свечи на ветру. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я был зол на него. Очень зол. В первые годы после смерти я кричал на него, проклинал, бил стены. Я хотел, чтобы он чувствовал ту же боль, что и мы. Но потом… потом я понял, что он сам наказан больше, чем любой из нас. Он знает, что из-за него мы умерли. Он носит это в себе каждый день. Каждую секунду. Для него это хуже, чем огонь. Он посмотрел на Даниила. Огонь в его глазах стал мягче — теплее. — Ты знаешь, каково это? Знать, что ты уничтожил свою семью? Даниил покачал головой. — Я не знаю. Но я хочу помочь вам. — Ты уже помогаешь, — сказал Эдвард. — Ты здесь. Ты слушаешь. Ты не сбежал, хотя мог бы попытаться. Ты ищешь способ. Этого достаточно. Он слез с подоконника и сел на пол рядом с Даниилом. Прислонился спиной к той же стене. Их плечи почти касались. Эдвард поморщился, когда прижимался спиной к камню — порча на лопатках отозвалась болью, но он не сказал ни слова. Только огонь в его глазах на секунду вспыхнул ярче — и снова утих. — Расскажи мне о мире живых, — попросил Эдвард. — Что изменилось? Даниил рассказывал. О машинах, о самолётах, о телефонах, в которых помещается весь мир. О том, что люди больше не умирают от болезней, которые убивали сто лет назад. О том, что бедных стало меньше — но не намного. О том, что доброта всё ещё существует, хотя её стало труднее найти. Эдвард слушал, не перебивая. Иногда он задавал вопросы: «А что такое интернет?», «А правда, что люди летают быстрее звука?», «А дети теперь все ходят в школу?». И Даниил отвечал, и ему казалось, что стена между ними становится тоньше. — Ты изменился, — сказал Эдвард, когда Даниил замолчал. — Я? — Ты. В первую ночь ты был просто туристом. Ты смотрел на нас, как на экспонат. Как на историю. Теперь… теперь ты другой. Ты видишь нас. Не как экспонатов в музее. Как людей. Он помолчал. — Спасибо за это. Даниил хотел ответить, но не нашёл слов. Они сидели в темноте, плечом к плечу, и впервые за всё время между ними не было ненависти. Только тишина. И понимание. — Расскажи мне о своей семье, — попросил Эдвард. — О живых. Даниил помолчал. Он редко говорил о своей семье — не потому, что ему было стыдно, а потому, что в замке это казалось чем-то из другой жизни. Из другой вселенной. — У меня есть мать и отец, — сказал он. — Они… они хорошие. Мама работает медсестрой. Она всегда хотела, чтобы я стал врачом, но я выбрал другое. Она обижалась, но потом приняла. Отец — инженер. Он строит мосты. Он всегда говорит, что мосты — это самое важное, что может построить человек, потому что они соединяют людей. — Ты скучаешь по ним? — спросил Эдвард. Даниил кивнул. В горле встал ком. — Да. Очень. — Они, наверное, с ума сходят, — сказал Эдвард. — Когда человек исчезает, те, кто его любит, не находят себе места. В его голосе не было жалости — только понимание. — Ты знаешь это по себе? — спросил Даниил. Эдвард долго молчал. — Когда я был жив, я каждую ночь молился, чтобы с моими родными ничего не случилось, — сказал он. — А потом случилось. И я ничего не мог сделать. Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы — чёрные, скрюченные, но всё ещё способные сжиматься в кулак. На кончиках пальцев вспыхнули искры. — Я думал, что после смерти смогу их защитить. Но я не могу. Демон сильнее. Он бьёт, а я только принимаю удары. Я не могу напасть. Только защищать. И с каждым разом мне это даётся всё труднее. — Ты защищаешь их, — сказал Даниил. — Каждый день. Каждую ночь. Ты встаёшь между ними и тенью, даже когда тебе больно. Это и есть защита. Эдвард посмотрел на него. Огонь в его глазах стал тёплым — как камин, как дом. — Ты говоришь как моя мать, — сказал он. — Она всегда говорит что-то в этом роде. — Может быть, она права. — Может быть, — согласился Эдвард. Они снова замолчали. Тишина была не тяжёлой — спокойной. Как будто они оба устали от слов и нуждались только в том, чтобы кто-то был рядом. — Эдвард, — сказал Даниил. — Что? — Спасибо. За всё. За то, что защищаешь меня. За то, что не бросил. Эдвард усмехнулся — криво, болезненно, но в этой усмешке было что-то тёплое. — Не благодари, — сказал он. — Я делаю это не ради тебя. — Я знаю, — ответил Даниил. — Но всё равно спасибо. Они сидели в темноте, слушая ветер за окнами, и думали каждый о своём. Даниил — о доме, о матери, об отце, о мире, который остался где-то там, за стенами замка. Эдвард — о чём-то своём, о чём он не говорил вслух. Огонь в его глазах горел ровно, спокойно — как свеча в тёмной комнате. — Ты знаешь, — сказал Эдвард, — я думал, что ненавижу тебя. В первую ночь. Когда увидел тебя, когда почувствовал запах его крови… я хотел тебя убить. Я правда хотел. — Я знаю, — тихо сказал Даниил. — Я чувствовал. — Но теперь… — Эдвард помолчал, подбирая слова. — Теперь я не знаю. Ты не он. Ты другой. И это… это трудно принять. Потому что если ты не он, значит, моя ненависть была направлена не туда. Значит, все эти годы я ненавидел не того. — Может быть, ты просто ненавидел боль, — сказал Даниил. — А я оказался рядом. Эдвард посмотрел на него. Огонь в его глазах вспыхнул ярче — на секунду, не больше. — Может быть, — сказал он. — Но теперь ты не просто «рядом». Ты здесь. Ты ищешь. Ты пытаешься. И это… это меняет всё. Он протянул руку. На ладони вспыхнул маленький огонёк — золотистый, тёплый. — Я не умею прощать, — сказал Эдвард. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но я перестал хотеть твоей смерти. И это уже что-то. Даниил смотрел на огонёк на его ладони. Маленький, уязвимый, но живой. — Это много, — сказал Даниил. Эдвард кивнул. Огонь на его ладони погас. — Пора идти, — сказал он. — У нас ещё много работы. Он встал, протянул Даниилу руку — не горящую, обычную, чёрную от порчи. Даниил взял её, и Эдвард помог ему подняться. Они вышли из башни и пошли по коридору — живые и мёртвые, враги и союзники, люди, между которыми всё ещё лежала боль столетней давности, но которые теперь шли рядом. Впереди было ещё много испытаний. Но в эту минуту — в этой минуте было только тишина. И огонь. И надежда.