Глава 15. Дом

Шаг вниз. Ещё один. Третий. Кеша не считал ступеньки. Он их запомнил навсегда — пятнадцать. Спускался медленно, держась за стену. В темноте пахло знакомо: пластид, кровь, скотч, страх. Запах дома. Внизу горела лампа. Цех жил своей обычной жизнью. Расходники стояли у столов, лепили, сыпали, трамбовали, загибали, мотали. Никто не обернулся, когда он вошёл. Даже не взглянули. Борода сидел на стуле у двери. Голова перевязана тряпкой — след от банки Мясника. Увидел Кешу, усмехнулся. — Я знал, что ты вернёшься, — сказал он. — Все возвращаются. Кеша молчал. Он не мог говорить, но и не хотел. Бабай вышел из своей комнаты. Посмотрел на Кешу, прищурился. — Сынок, — сказал он. — А я думал, ты умнее. Оказался такой же, как все. Кеша опустил голову. Не от стыда. От усталости. — За работу, — сказал Бабай. — Сегодня план — двадцать банок. Недовес — сам знаешь. Кеша подошёл к своему столу. Взял банку. Нож. Отрезал верх. Лепёшка пластида. Мерная ложка — его собственный мизинец, который он отрезал в первый день. Он хранил его, завёрнутым в тряпку. Теперь он снова лежал в кармане. Сухой, твёрдый, как кость. Кеша работал. Как автомат. Как неживой. Лепил, сыпал, трамбовал. Не чувствовал ни боли, ни усталости, ни времени. Рядом стоял новый расходник — молодой парень, которого привели, пока Кеша бегал. Парень смотрел на Кешу испуганными глазами, но не задавал вопросов. Он уже понял: вопросы здесь не задают. Кеша взвесил банку. Стрелка замерла. 580. Ровно. Борода кивнул. Принял. Кеша поставил банку в партию и взял следующую. --- Ночью он лежал на матрасе и смотрел в потолок. В темноте кто-то плакал. Новенький, наверное. Плакал тихо, чтобы никто не услышал. Кеша слышал. Но не двинулся. Слёзы здесь не лечат. Он думал о свободе. О двух днях на вокзале, о людях, которые отводили глаза, о полицейском, которому было всё равно, о Мяснике, который ушёл неизвестно куда, о Вове, который исчез. И понял: там, наверху, он был никем. Здесь, внизу, он тоже никто. Но здесь у него была цель. 580 грамм. Смысл. Даже если этот смысл — смерть, упакованная в скотч. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время он спал без снов. --- Прошёл месяц. Или два. Кеша перестал считать дни. Он стал лучшим сборщиком. Его банки всегда весили 580 грамм. Ни больше, ни меньше. Борода перестал его проверять. Бабай иногда кивал ему на утренних обходах — молодец, сынок. Кеша не улыбался. Он вообще не выражал эмоций. Лицо его стало как маска — серое, неподвижное, с пустыми глазами. Таким же пустыми, как у Бабая. Однажды к нему подошёл Шило. — Кеша, — сказал он. — Ты как? Кеша пожал плечами. — Я слышал, Мясник вернулся. Его поймали через неделю. Он теперь в подсобке, кости перемалывает. Живой, но почти нет. Кеша кивнул. Мясник вернулся. Как и он. Как все. — А Вова? — Вову не нашли, — Шило покачал головой. — Может, сбежал. Может, сдох. Не знаю. Кеша отвернулся к столу. Взял банку. — Слушай, — Шило понизил голос. — Ты не хочешь… ну, попробовать ещё раз? Вдвоём? Кеша посмотрел на него. Долго. Потом покачал головой. Не потому что не хотел. Потому что понял: бежать некуда. Везде ад. Просто у каждого он свой. У Бабая — подвал и весы. У людей наверху — равнодушие и одиночество. У Кеши — тишина и 580 грамм. Шило вздохнул. Отошёл. Кеша остался один. --- В тот вечер Бабай позвал его в свою комнату. Кеша зашёл впервые. Комната оказалась маленькой, заставленной банками. Готовыми, блестящими, обмотанными скотчем. На стенах — фотографии. Кеша не сразу понял, что на них. Потом разглядел: люди. Расходники. Те, кто умер. Те, кто сбежал. Те, кого поймали. Каждая фотография — с именем и весом последней банки. — Садись, — сказал Бабай, указывая на табурет. Кеша сел. — Я знаю, сынок, — Бабай налил себе самогона, выпил. — Ты не простой расходник. Ты умный. Ты пытался бежать. Ты вернулся. Это дорогого стоит. Он поставил стакан. — Хочешь быть моей правой рукой? Борода стареет. Ему тяжело. А ты молодой, живучий. И немой — не выдашь секретов. Кеша смотрел на Бабая. В его глазах не было ни благодарности, ни радости, ни страха. Только тишина. Он кивнул. Бабай улыбнулся. Криво, как всегда. — Хорошо. С завтрашнего дня ты будешь за бригадира. Будешь отрезать пальцы новичкам. Будешь засовывать банки в очко тем, кто проебал вес. Будешь смотреть, как они кричат. И молчать. Как умеешь. Он протянул руку. Кеша пожал её. Ладонь Бабая была сухой, горячей, без трёх пальцев. — Добро пожаловать домой, сынок, — сказал Бабай. — Теперь ты не расходник. Ты — часть этого места. Кеша вышел из комнаты. Пошёл к своему столу. Взял нож. Подошёл к новенькому, который дрожащими руками собирал свою первую банку. — Бригадир? — спросил новенький, глядя на Кешу. Кеша кивнул. Взял его за руку. Положил на стол. Мизинец левой руки — целый, розовый, живой. Новенький закричал. Кеша не слышал. Он смотрел на палец, который держал нож, и думал: «Когда-то у меня тоже были все пальцы. Когда-то у меня был язык. Когда-то я был человеком». Он отрезал мизинец. Положил на весы. Тот весил ровно столько, сколько нужно. Ни граммом больше. Ни граммом меньше. --- Конец. История Кеши — это история о том, как человек превращается в банку. Как надежда сменяется отчаянием, а отчаяние — принятием. Как свобода оказывается страшнее неволи. И как 580 грамм становятся единственной правдой. Но это только одна история. В подвале Бабая их сотни. И каждая заканчивается одинаково. Весом. Скотчем. Тишиной.