10. Нижние уровни

Вэлори откидывается на спинку кресла. В комнате темно, только свет экрана отражается в окне. За стеклом — ночь, база затихла. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, потом снова тишина. Флешка тяжелеет в кармане. Она знает каждое слово из этих документов, но видеть их собранными в одном месте — другое. Кто-то потратил время. Кто-то следил. Кто-то ждал момента, чтобы выйти на связь. Мысли о Луисе, о Леоне, о том, что Ада знала больше, чем сказала, — всё это отходит на второй план. Завтра в 22:00. Старый док. Она ложится, не раздеваясь. Пальцы сжимают флешку, и она кладёт её под подушку — привычка, от которой не избавиться. Сон не идёт. В голове у Вэлори прокручиваются старые кадры: Ракун-Сити, лаборатории, лица людей, которых больше нет. И один голос, который обещал, что всё это останется в прошлом. Она закрывает глаза. До утра оставалось несколько часов. Утро. Солнце бьёт в окно. На базе уже движение — смена караула, голоса, хлопки дверей. Завтрак в столовой пахнет кашей и крепким кофе. Леона не видно. Его машина стоит на месте, но самого ни в столовой, ни в штабе. Телефон молчит. Вместо него на тумбочке у двери оставлена записка, сложенная треугольником: «Уехал по делам. Вернусь к вечеру. Не пропадай. Л.» Ниже приписка, почерк быстрее, торопливее: «Кофе в термосе. Не пей столовый — он у них как растворимый». Термос стоит рядом, тёплый. Она улыбнулась прочитанной записке — уголки губ дрогнули едва заметно, но тепло. Сунула флешку в карман, взяла термос и вышла из корпуса — подышать свежим воздухом. Свежий воздух после душной комнаты обжигает лёгкие. На улице уже суетятся люди в форме, перегоняют технику, проверяют снаряжение. Никто не обращает на неё внимания — она просто ещё один оперативник с кружкой кофе. Кофе оказывается хорошим. Горячим, крепким, с щепоткой корицы — так, как она любит. Леон запомнил. Она садится на скамью у столовой, ставит термос рядом. Флешка в кармане, но сегодня она не жжёт — просто лежит, напоминая о себе ровно настолько, чтобы Вэлори не расслаблялась. Мимо проходит знакомый техник, кивает, не останавливаясь. Кто-то разгружает ящики с патронами у дальней стены. В кустах за забором шуршит — кошка, местная, худая и наглая, вылезает погреться на солнце. Садится в трёх метрах от неё, смотрит жёлтыми глазами, ждёт, не поделятся ли завтраком. Девушка делает глоток кофе. Кошка прищуривается. День только начинается. До вечера — целый день, который можно провести как угодно. Можно остаться здесь, привести себя в порядок, проверить снаряжение, прочитать старые отчёты. Можно уехать в город — купить что-то, прогуляться, сделать вид, что всё нормально. А можно просто сидеть на солнце, пить хороший кофе и смотреть, как кошка умывается лапой, никуда не торопясь. Её рука сама тянется к телефону. Луис написал ещё утром: «Ты вернулась? Если скучно — я знаю место, где подают лучший чуррос в этой части Испании. Приезжай, пока я не передумал делить с тобой еду». Внизу приписка, как будто он учится у Леона: «Кофе там тоже приличный. Лучше, чем у федералов». Она ставит реакцию на сообщение Луиса — быстро, не думая. Телефон убирает в карман, рядом с флешкой. Кофе допит, термос остаётся на скамье — пусть Леон заберёт, когда вернётся. Машина заводится с пол-оборота. В зеркале заднего вида база становится меньше, пока не исчезает за поворотом. Дорога знакомая — вчера она ехала по ней к отелю, но сейчас сворачивает раньше, на просёлок, ведущий к домику Луиса. Солнце уже высоко. В полях работают тракторы, где-то лает собака. Мирная картина, которая не вяжется с тем, что у тебя в кармане. Домик Луиса. Она паркуется у калитки. Он встречает на крыльце — в старой футболке, с чашкой кофе в руке и с лёгкой усмешкой, которая становится шире, когда он видит машину Вэлори. — А я думал, ты занята. — Он спускается по ступенькам, подходит к капоту. — Решила, что один хороший кофе в день — это слишком мало? Он замечает её одежду, быстрый взгляд скользит по разгрузке, по кобуре, но не задерживается. Привык. — Завтракала? — спрашивает, открывая перед ней дверь. — У меня есть яйца, хлеб, помидоры. И, — он оборачивается, улыбаясь уже по-настоящему, — тот самый кофе. Лучше, чем у федералов. Обещаю. Внутри домика тепло, пахнет деревом и выпечкой. На столе — вчерашние булочки, сыр, оливки. Луис явно ждал гостей. Или надеялся. Он берёт её куртку, вешает на крючок, жестом приглашает к столу. — Рассказывай, красавица. Как прошло задание? Или секрет? Он садится напротив, пододвигает тарелку, и в его глазах — то самое тепло, которое он не прячет, когда вы вдвоём. Она легко улыбнулась — той редкой улыбкой, которая появлялась, только когда она позволяла себе расслабиться. Начала свой рассказ, не вдаваясь в лишние подробности, лишь суть задания, без эмоций, без лирики. А потом, на полуслове, голос её стал вдруг жёстче, и она задала резкий вопрос, глядя прямо в глаза собеседнику: — Помнишь Серафиму Мартинес? Улыбка сходит с лица Луиса медленно, как вода, уходящая в песок. — Серафима? — Он ставит чашку, и его пальцы на секунду замирают на фарфоре. Он смотрит на неё, и в его глазах что-то меняется. — Что случилось, Вэлори? Он не отводит взгляда, но она видит, как напрягаются его плечи. Имя сработало как спусковой крючок. — Помню, — голос тише, чем обычно. — Мы работали же вместе над протоколами. Она была... умная. Осторожная. Мы думали, она не выжила после Ракун-Сити. Он замолкает, смотрит в окно, потом снова на неё. — Почему ты спрашиваешь? Она... появилась? В его голосе нет страха, но есть что-то, что он пытается спрятать. Знание. Старое, тяжёлое. — Она знала про «Архонт», — добавляет он тихо. — Больше, чем мы. И перед тем, как всё рухнуло, она сказала, что если выживет — найдёт способ всё рассказать. Всем. Он отодвигает тарелку, не притронувшись к еде. — Считай, что это новое задание, о котором пока я не могу распространяться, — сказала она, не глядя на него. — Что ты ещё о ней знаешь? Она не появлялась. Мне надо понять — каков шанс того, что она жива и её можно найти. Луис откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу. — Шанс, что она жива... — Он усмехается без радости. — Примерно такой же, как у меня. Мы оба числились в списках погибших. Но я выжил, потому что вовремя спрыгнул с поезда. А Серафима... она была умнее. И осторожнее. Он встаёт, подходит к окну. — Она работала в отделе нейроинтерфейсов. Те самые импланты, которые должны были контролировать носителей. Проект «Архонт». — Он поворачивается к Вэлори. — Серафима не просто знала протоколы. Она их писала. Если она жива, то знает, как отключать заражённых. Как находить их. Как... использовать. Он возвращается к столу, садится ближе. — Перед самым крахом она сказала мне: «Если они нас похоронят, я воскресну там, где меня не найдут». Я думал, это просто слова. А теперь... — он смотрит на девушку в упор, — теперь я понимаю, что она готовилась. У неё было убежище. Или люди. Я не знаю где, но знаю, что она говорила про старые шахты в горах. Те самые, где мы нашли Морено. Он замолкает, смотрит на её руки. — Вэлори, если кто-то ищет её, это плохо. Для всех. Она не захочет, чтобы её нашли. И если её найдут не те люди... Он не договаривает. Просто смотрит на неё, и в его глазах — то, что он не говорит вслух: она может быть опаснее, чем мы думаем. — Никакие люди её не ищут, — она сделала глоток кофе, не поднимая глаз. — Я ищу. Не переживай, это не срочно. Луис смотрит на неё несколько секунд, потом медленно выдыхает, и напряжение в его плечах спадает. — Не срочно, значит, — повторяет он, и в голосе проскальзывает облегчение. — Хорошо. Тогда у нас есть время подумать, как её найти, не разбудив всех вокруг. Он снова пододвигает тарелку, наливает ей кофе. — Если она жива, она в горах. Те самые шахты, где был Морено — там много заброшенных уровней. Мы проверили только средний уровень. Нижний... — он качает головой, — туда даже местные не спускались. Слишком глубоко, слишком старая вентиляция. Но если кому-то нужно спрятаться на десятилетия — лучше места не найти. Он делает глоток кофе, смотрит на девушку поверх чашки. — Но ты туда не пойдёшь одна. И не пойдёшь с ним, — он имеет в виду Леона, и они оба это понимают. — Слишком много вопросов. Слишком много официальных отчётов. Он ставит чашку, накрывает её ладонь своей — легко, почти невесомо. — Когда решишь, что пора, — скажи. Я пойду с тобой. Без лишних разговоров, без обязательств. Просто прикрою спину. Он убирает руку, возвращаясь к завтраку, но она видит: он запомнил. И будет ждать. — А пока... — он пододвигает к ней тарелку с булочками, — ешь. Ты худая, как бездомная кошка. И расскажи что-нибудь ещё. Без секретов. Просто так. В его улыбке снова появляется прежняя лёгкость, но в глазах остаётся что-то новое. Забота. Или страх, который он не хочет показывать. — Я не собираюсь туда идти. Если появится новая информация — она сама найдётся. Луис кивает, принимая её слова. — Мудрое решение. Пусть спит, кто не хочет просыпаться. Он отодвигает пустую тарелку, наливает себе ещё кофе. — Тогда остаётся вопрос: что мы делаем сегодня? Могу предложить три варианта. Первый: сидим здесь, едим, пьём кофе, делаем вид, что у нас нет прошлого и будущего. Второй: идём в город, ты смотришь на меня, как на сумасшедшего, пока я буду есть чуррос, и делаешь вид, что тебе не нравится. Третий: — он делает паузу, — я покажу тебе кое-что. Старые карты. Схемы шахт. На всякий случай. Чтобы ты знала, где что, если всё-таки придётся идти. Он допивает кофе, ставит чашку. — Выбирай, красавица. Я сегодня весь твой. Она резко, без раздумий, бросила: — Шахты. Показывай их. Потом сделала паузу, отведя взгляд в сторону, и добавила жёстко, почти угрожающе: — Но я не собираюсь туда идти, не подумай. И никто не должен знать об этом разговоре. А тебе бы лучше забыть, что я спрашивала. Её лицо стало серьёзным — без тени игры. Луис усмехается, но кивает, принимая её условия. — Твоя тайна умрёт со мной. В третий раз, если понадобится. Он встаёт, убирает чашки, ведёт Вэлори в дальнюю комнату. Там, за старой картонной папкой, спрятан планшет — не новый, военный, с толстым корпусом и заляпанным экраном. — Я вынес это, когда... ну, когда все думали, что я умер. — Он включает устройство, открывает карту. — Старые шахты. Сеть тянется на километры под горами. Морено использовал верхние уровни — они восстановлены, есть свет, вентиляция. А вот нижние, — он ведёт пальцем по схеме, — здесь никто не был лет двадцать. Может, тридцать. Он увеличивает изображение. Глубоко под землёй видны прямоугольники — помещения, лаборатории, жилые блоки. Подписаны от руки, почерк знакомый, женский. — Серафима готовилась. Запасные выходы, автономное питание, системы очистки. Если она там, — Луис смотрит на девушку, — то её не выкурить. Только если она сама не захочет выйти. Он выключает планшет, убирает обратно в папку. — Теперь ты знаешь столько же, сколько я. — Он поворачивается к ней, прислоняется к стене. — И не переживай. Никто не узнает, что ты спрашивала. Даже если придётся врать в лицо твоему федералу. Он смотрит на неё серьёзно, без обычной улыбки. Она усмехнулась краем губ и покачала головой. — Моему федералу... — протянула негромко, словно пробуя слово на вкус. — Теперь это так называется. Вэлори поправила край платья, одёрнула рукав. — Мне пора ехать. Луис улыбается, но не настаивает. — Хорошо. Тогда запомни: если захочешь поговорить или просто сбежать от всего этого, — он кивает на окно, за которым осталась база, задание, встреча в доке, — я здесь. Не звони даже. Просто приезжай. Он провожает Вэлори до машины, открывает дверь. Уже на пороге его голос становится тише: — И будь осторожна сегодня. Не доверяй тем, кто зовёт встречи в тёмных местах. Даже если они говорят, что знают твоё прошлое. Он захлопывает дверь, отходит на шаг, руки в карманы. Смотрит, как она выезжает, и долго стоит на крыльце, пока машина не скрывается за поворотом.