Глава 1. До подвала

Анатолий проснулся от того, что дочь дышала ему в ухо. — Пап, ты спишь? Он не открывал глаза. Теплое, влажное дыхание, запах молока и яблок. Пять утра. За окном ещё темно, но Танька уже тут как тут. Ей четыре. Она не знает, что такое выходные. Для неё каждое утро — праздник. — Сплю, — прошептал он. — А почему ты тогда разговариваешь? — Потому что ты меня разбудила. Танька захихикала, залезла под одеяло, прижалась к его боку холодными пятками. Анатолий вздохнул, обнял её и открыл глаза. Потолок, люстра с одной перегоревшей лампочкой, шкаф, который скрипит уже десять лет. Квартира на первом этаже хрущёвки. Маленькая, тёмная, но своя. — Ты обещал покатать меня на карусели, — напомнила Танька. — Обещал. Сегодня и покатаем. — А мама поедет? Анатолий посмотрел на соседнюю подушку. Пустая. Светлана уже на кухне — он слышал звон посуды, шипение масла на сковородке, её тяжёлые шаги. — Мама поедет, если захочет, — сказал он. Танька вздохнула, как взрослая. Ей четыре, а она уже всё понимает. --- На завод он ехал на «шестёрке», которая чихала на каждом повороте. Дорога заняла сорок минут — через весь город, мимо новостроек, мимо старых цехов, мимо пустырей, где паслись козы. Анатолий работал инженером-технологом на «Красном Пролетарии» — предприятии, которое когда-то выпускало оборудование для шахт, а теперь перебивалось случайными заказами. — Толя, привет! — окликнул его Василич у проходной. Старый друг, с которым они начинали ещё в восьмидесятых. Василич был толстым, весёлым, с вечно красным носом. — Слышал новость? — Какую? — Говорят, наш цех закрывают. С первого числа. Анатолий остановился. Посмотрел на проходную, на выцветшее знамя, на охранника, который дремал в будке. — Не может быть, — сказал он. — Может, может. Я уже два месяца не получаю зарплату. А ты? Анатолий промолчал. Он получал, но с задержкой на три месяца. Светлана считала каждую копейку, откладывала на лекарства для Таньки — у дочери был слабый иммунитет, она болела каждую осень и зиму. — И что теперь? — спросил он. — А теперь — как повезёт, — Василич хлопнул его по плечу. — Может, найдём что-то. Может, нет. Ты не ссы, Толя. Авось не пропадём. Анатолий хотел верить. Но внутри уже поселился холод. Маленький, как та льдинка, что падает за воротник зимой. Не заметишь сразу, а потом — уже не согреешься. --- В цехе пахло металлом, маслом и тоской. Станки молчали. Половина была накрыта брезентом. Рабочие сидели в курилке, пили чай из гранёных стаканов, обсуждали новости. Кто-то уже нашёл работу на стройке, кто-то уезжал в Москву, кто-то просто ждал — вдруг образуется. Анатолий не ждал. Он работал. Обходил оборудование, проверял документацию, заполнял журналы. Делал вид, что ничего не происходит. Что завод живёт. Что у Таньки будут новые ботинки к зиме. В обед к нему подошёл начальник цеха — старый еврей Семён Маркович, которого все боялись и уважали. — Анатолий, — сказал он. — Зайди ко мне. В кабинете пахло табаком и папками с делами. Семён Маркович сел напротив, снял очки, протёр их. — Ты хороший инженер, — сказал он. — Я всегда это говорил. — Спасибо, Семён Маркович. — Но завод закрывается. Ты знаешь. Я знаю. Все знают. Мне жаль тебя, Толя. У тебя семья, ребёнок. Но я ничего не могу. Анатолий кивнул. Он ждал этих слов. Они всё равно ударили больнее, чем он ожидал. — У тебя есть месяц, — сказал Семён Маркович. — Потом — сокращение. Я дам тебе хорошие рекомендации. Может быть, устроишься куда-то. — Куда? — спросил Анатолий. — Заводы закрываются один за другим. — Не знаю. В бизнес иди. Сейчас все идут в бизнес. Анатолий усмехнулся. Бизнес. Он не умел продавать. Не умел обманывать. Он умел только рассчитывать нагрузки на детали, чертить схемы, находить ошибки в чертежах. Профессия, которая стала никому не нужна. — Держись, Толя, — сказал Семён Маркович. — Держись, сынок. --- Домой он вернулся поздно. Танька уже спала. Светлана сидела на кухне, пила чай, смотрела в стену. — Сокращают, — сказал Анатолий, садясь напротив. Она не удивилась. Не заплакала. Только поставила чашку на стол. — Я знаю, — сказала она. — Зина из тринадцатой сказала. Её мужа уже сократили. — Что будем делать? — Не знаю. Может, ты найдёшь что-то. Может, я выйду на работу. — А Танька? — Таньку отдадим к моей маме. Она поможет. Анатолий посмотрел в окно. Там, за стеклом, была темнота. Такая же, как у него внутри. Он подошёл к комнате дочери, приоткрыл дверь. Танька спала, разметавшись, сжимая в руке плюшевого зайца. Белая ночная рубашка, светлые волосы разбросаны по подушке. — Я что-нибудь придумаю, — прошептал он. — Обещаю. Дочь не ответила. Она спала. И видела сны, в которых не было ни сокращений, ни заводов, ни весов, ни 580 грамм. Она не знала, что её отец уже начал падать. Тогда он ещё не знал сам. --- Через месяц завод закрылся. Анатолий получил трудовую книжку, расчёт — три тысячи рублей — и вышел на улицу. Стоял у проходной, сжимая в руке паспорт и справку о сокращении. Шёл снег. Ранний, ноябрьский, мокрый. Он пошёл домой. Думал о Таньке. О Светлане. О деньгах. Думал о том, что никогда больше не вернётся в этот цех. Не услышит запах масла. Не увидит станки. Не почувствует себя нужным. Он не знал, что это чувство — быть нужным — он найдёт в другом месте. В подвале. На дне. У весов. Но это будет потом. А пока он просто шёл по снегу, сжимая паспорт, и ничего не чувствовал. Даже холода.