Глава 11. Последний якорь

Бабайка умерла через месяц. Не от ампутации пальцев — их у неё почти не осталось, только обрубки. Не от недовеса — её банки всегда весили ровно 580, она проверяла каждую дважды. Не от болезни — она была живучей, как сорняк. Бабайка умерла от того, что однажды утром не проснулась. Просто закрыла глаза и не открыла. Лежала на матрасе, скрестив руки на груди, и выглядела спокойнее, чем при жизни. Борода нашёл её первым. — Бабай, — сказал он, заглянув в комнату. — Бабайка… она того. Бабай подошёл. Посмотрел на женщину. Вспомнил их разговор — про мужа, про дочь, про счастье. Вспомнил, как она отрезала себе мизинец, не закричав. Как командовала новенькими, как засовывала банки, как называли её за глаза «Бабайкой». — Пусть лежит, — сказал он. — Сегодня похороним. — Как? — спросил Борода. — Здесь же бетон. — В ведре. Сожжём. Пепел — в банку. Банку — дрону. Пусть летит. Борода кивнул. Ушёл готовить. Бабай остался стоять над телом. Смотрел на лицо Бабайки — серое, спокойное, без морщин. Смерть разгладила их, как утюг. Теперь она выглядела моложе. Почти счастливой. — Ты хотела уйти, — сказал он тихо. — Ты ушла. Молодец. Он развернулся и пошёл в цех. Взял банку. Отрезал верх. Лепёшка пластида. Три ложки морской, одна — ТГ-40. Трамбуй. Загибай. Мотай. Взвешивай. 580. Ни граммом больше. Ни граммом меньше. Он поставил банку в партию и взял следующую. Внутри было пусто. Но теперь — по-другому. Раньше пустота была как комната, в которой погасили свет. Теперь комната исчезла. Осталась только темнота. Бесконечная, без стен, без пола, без потолка. Бабай работал до вечера. Собрал сорок банок — вдвое больше обычного. Борода смотрел на него и молчал. Расходники боялись подойти. Когда смена кончилась, Бабай поднялся наверх. Вышел во двор. Посмотрел на небо — чёрное, без звёзд. Луны не было. Только тьма. — Зачем я здесь? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Пустота никогда не отвечала. Он вернулся в подвал. Лёг на матрас. Закрыл глаза. Снов не было. Только скотч. Бесконечный, монотонный, как пульс мёртвого. --- Через неделю после смерти Бабайки в мастерскую привели нового расходника. Парень лет двадцати, грязный, тощий, с испуганными глазами. Бабай посмотрел на него и ничего не почувствовал. Ни жалости, ни раздражения, ни интереса. Просто тело. Ещё одно тело. — Как зовут? — спросил он. — Кеша, — ответил парень. — Кеша, — повторил Бабай. — Хорошее имя. Отрезать ему мизинец. Левой руки. Борода взял нож. Кеша закричал. Бабай отвернулся. Пошёл к весам. Проверил стрелку. Всё было правильно. Он не знал, что этот парень станет его лучшим сборщиком. Не знал, что он попытается сбежать. Не знал, что вернётся. Не знал, что через много лет будет стоять у весов и вспоминать этот день. Он вообще ничего не знал. И не хотел знать. Знание — это боль. Боль — это память. Память — это дочь. А дочери больше нет. Бабай взял банку. Отрезал верх. И работал. Работал. Работал.