Глава 10. Скотч

После той ночи Бабай перестал спать. Не то чтобы он не мог — организм выключался на пару часов, тело отдыхало, глаза закрывались. Но снов больше не было. Ни про Таньку, ни про жену, ни про завод. Только темнота. Только пустота. Как в подвале, когда гаснут лампочки. Он сидел в своей комнате, смотрел на весы и слушал, как шуршит скотч. Этот звук стал его музыкой, его молитвой, его смыслом. Скотч — единственное, что не врало. Скотч держал банки, держал пальцы, держал мастерскую. Без скотча всё разваливалось. Как человек без правил. Как расходник без страха. Бабай начал коллекционировать скотч. Он приказывал Бороде привозить разные рулоны: узкие и широкие, серые и чёрные, дешёвые и дорогие. Пробовал каждый на ощупь, на прочность, на липкость. Отбраковывал слабые, оставлял лучшие. В его комнате выросла стена из рулонов — аккуратные ряды, как банки на стеллажах. — Зачем тебе столько? — спросил Борода, заглянув однажды. — На случай, если закончится, — ответил Бабай. — Не закончится. Я всегда привожу. — Всё когда-нибудь заканчивается. Люди, деньги, жизнь. А скотч должен быть вечным. Борода не понял, но кивнул. Он привык не задавать лишних вопросов. --- В мастерской появился новый расходник — парень по кличке Жук. Маленький, юркий, с быстрыми глазами и целыми пальцами. Бабай не любил таких — они слишком много думали, слишком много хотели, слишком быстро ломались. Жук продержался две недели, научился собирать банки, привык к боли, перестал вздрагивать при слове «весы». А потом он попытался украсть скотч. Бабай увидел это краем глаза — Жук сунул рулон за пазуху, когда Борода отвлёкся. Не большой рулон, маленький, обрезок. Думал, не заметят. Бабай подошёл к нему. Молча. Встал напротив. — Вытащи, — сказал он. Жук вытащил. Рулончик упал на пол, покатился, остановился у ног Бабая. — Зачем? — спросил Бабай. — Я хотел… — начал Жук. — Не надо. Я знаю, что ты хотел. Ты хотел продать. Или спрятать. Или использовать, чтобы замотать рану. Неважно. Важно другое: скотч не крадут. Скотч дают. Я даю. Ты берёшь. Когда я говорю. Он поднял рулончик. Положил на весы. Стрелка показала 20 грамм. — За скотч, — сказал Бабай, — отрезают палец. Но ты украл маленький кусок, поэтому я отрежу тебе не палец, а ноготь. Большого пальца. Прямо с мясом. Он кивнул Бороде. Тот взял плоскогубцы. Жук закричал — громко, по-детски, безнадёжно. Бабай смотрел. Не отворачивался. — Запомните, — сказал он остальным расходникам. — Скотч — это святое. Скотч — это жизнь. Без скотча банка развалится, а без банки вы никто. Так что не трогайте скотч. Никогда. Жуку вырвали ноготь. Он плакал три дня, потом замолчал. Работал дальше. Через месяц он проебал вес — 579. Бабай засунул ему банку в очко лично. Для профилактики. Больше скотч никто не крал. --- Время шло. Бабай перестал его замечать. Мастерская работала как часы — точные, жестокие, бесконечные. Расходники менялись, как вода в кране: одни умирали, другие приходили. Борода старел, седел, терял пальцы, но оставался верным псом. Бабайка (та самая женщина, Галина) командовала новенькими, отрезала пальцы, засовывала банки в жопу. Она была почти такой же пустой, как Бабай. Почти. Однажды ночью, когда мастерская затихла, Бабайка постучала в дверь его комнаты. — Войди, — сказал Бабай. Она вошла. Села на пол, скрестив ноги. В свете тусклой лампочки её лицо казалось маской — серой, неподвижной, без возраста. — Ты когда-нибудь был счастлив? — спросила она. Бабай посмотрел на неё. Долго. Потом покачал головой. — А я была, — сказала она. — Давно. У меня был муж, дочь. Мы жили в деревне, держали корову. Я пекла хлеб, он косил сено. Дочь бегала босиком по росе. Она замолчала. Бабай ждал. — Потом муж умер. Рак. Дочь выросла, уехала в город, забыла про меня. Я осталась одна. Продала дом, купила билет, приехала сюда. Думала, найду работу. Не нашла. Оказалась на улице. Пила, ела из помойки, спала в подворотнях. Потом меня привели сюда. — Зачем ты это рассказываешь? — спросил Бабай. — Не знаю. Может, чтобы ты вспомнил, что мы все люди. Даже здесь. Даже после всего. Бабай покачал головой. — Я не человек, — сказал он. — Я — весы. Я — скотч. Я — 580 грамм. Человек умер там, наверху. В квартире, где пахло лекарствами. В подвале осталась только функция. — А ты не хочешь умереть по-настоящему? — спросила Бабайка. — Хочу, — сказал Бабай. — Каждый день. Но смерть меня не берёт. Я пробовал. Верёвка лопнула. Значит, не время. Она посмотрела на его шею. На рубцы от верёвки. — Может, время никогда не наступит, — сказала она. — Может, ты вечный. Как скотч. — Может, — согласился Бабай. — А теперь иди. Завтра работа. Она встала. Пошла к двери. Остановилась. — Бабай? — Что? — Твоя дочь… она знала, что ты её любишь? Бабай молчал. Долго. Так долго, что Бабайка уже хотела уйти. — Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, да. Я ей говорил каждый день. А она мне. Потом она умерла. И слова кончились. Бабайка кивнула. Вышла. Закрыла дверь. Бабай остался один. Смотрел на весы. Стрелка замерла на нуле. Он взял рулон скотча, отмотал кусок, приклеил себе на лоб. — Я помню, — сказал он. — Я помню, дочка. Я помню. Скотч блестел в темноте. Как слеза. Как память. Как обещание, которое никогда не сбудется.