Глава первая. Цена мира

Мир, выкованный на пепелище, оказался тяжелее, чем я предполагал. Когда Хаширама позвал меня на окраину ещё не построенной деревни, я думал — очередные планы, чертежи, мечты о домах и детях, бегающих по улицам. Он всегда был полон таких мечтаний. Но в этот раз в его глазах не было привычного мягкого света. — Мадара, — сказал он, когда мы остановились на склоне, откуда видна была вся долина. — Перемирие — это только бумага. Её сожжёт первый же ветер недоверия. Нужно нечто большее. Нечто, что свяжет наши кланы кровью. Я молчал. Я уже знал, что он скажет. Слишком хорошо изучил его за годы вражды и одно мгновение дружбы. — Клан Сенджу отдаст свою дочь в жёны твоему брату, — продолжил он, глядя вдаль. — Это будут не просто слова. Это будет живое доказательство нашего мира. — У меня нет брата, — ответил я. Голос прозвучал суше, чем хотелось. — Я знаю. Поэтому твой клан должен дать мне того, кто станет таким же символом. Лучшего воина Учиха. Того, чьё имя гремит на полях сражений. Того, чья сила заставит моих людей поверить, что вы теперь наши союзники, а не враги. Ветер донёс запах сырой земли. Коноха стояла перед нами только в чертежах, а уже требовала жертв. — Ты просишь Микото, — сказал я, и это имя обожгло губы. Хаширама повернулся ко мне. В его взгляде не было лукавства, только холодная, страшная честность человека, который привык жертвовать всем ради мечты. — Я прошу её. Твои люди должны видеть, что ты отдаёшь самое ценное. Мои люди должны видеть, что я принимаю это как залог мира. Если лучший воин Учиха войдёт в дом Сенджу как жена моего брата, никто не посмеет сказать, что наш союз — обман. — Ты предлагаешь отдать её Тобираме, — я почти выплюнул это имя. — Человеку, который убил моего брата. Который добил Изуну, когда тот уже не мог держать меч. Хаширама вздохнул, и на миг его маска непроницаемости дала трещину. Я увидел там боль. Настоящую. — Я знаю. И поверь, я не прошу этого с лёгким сердцем. Но если ты отдашь кого-то другого — это будет не жертва, а сделка. Люди чувствуют разницу. Я не могу позволить себе слабость сейчас, когда мир так близок. Он положил руку мне на плечо. Я позволил — впервые за много лет. — Ты сможешь её убедить. Ради того, за что мы оба столько лет сражались. Ради будущего, где наши дети не будут знать войны. Я смотрел на долину, где скоро должны были вырасти дома. И думал о том, как скажу Микото, что она станет женой убийцы её друга. --- Прежде чем пойти к ней, я задержался у своей временной ставки, приказывая себе собраться с мыслями. Но мысли разбегались, как табун испуганных лошадей. В памяти всплыло далёкое утро. Нам тогда было по двенадцать, Микото — десять. Она только начала ходить с нами в патрули, и Изуна, мой младший брат, взял над ней шефство. «Смотри, — говорил он, показывая ей, как правильно метать сюрикен, — надо не силу вкладывать, а чувство. Чувствуешь, куда полетит?» Она не чувствовала, злилась, швыряла снова и снова, пока лезвия не вонзились в мишень ровно в центр. Тогда она рассмеялась — громко, заливисто, запрокинув голову, и Изуна засмеялся следом. Я стоял в стороне и думал, что этот смех стоит всех побед. Потом был вечер у костра, когда Изуна, уже изрядно выпив сакэ, которое тайком принёс из дома, схватил иглу и тушь. «Мы будем связаны навсегда, — бормотал он, выводя на её запястье непонятные завитки. — В этом мире и в следующем». Микото шипела от боли, но не отдёргивала руку. А когда он закончил, она долго рассматривала татуировку и сказала: «Дурак». Но улыбалась при этом так, что у меня защемило сердце. А потом была битва у реки. Я не видел, как упал Изуна — слишком далеко был, прорывался к их штабу. Я только слышал её крик. Такой, от которого закладывает уши и хочется убивать всех подряд. Она стояла над телом брата, вся в крови, с активированным шаринганом, и Тобирама Сенджу приближался к ней с мечом, занесённым для последнего удара. Я успел. Я отшвырнул его техникой, схватил Микото и унёс прочь. Но Изуну мы уже не спасли. Она не плакала тогда. Ни тогда, ни потом. Только смотрела на татуировку на своём запястье и говорила тихо, страшно: «Я убью его. Я убью Сенджу Тобираму». Теперь я должен был просить её выйти за него замуж. --- Я нашёл её на веранде недостроенного дома, который мы начали возводить для собраний клана. Она сидела, поджав под себя ноги, и пила свой чёрный чай — крепкий, как смола, горький, как наша жизнь. Перед ней на блюдце лежали две маленькие рисовые лепёшки, посыпанные сахаром. Сладкое было её единственной слабостью, которую она не скрывала. — Ты долго, — сказала она, не оборачиваясь. — Хаширама опять рассказывал о своих великих планах? Я сел рядом. Солнце клонилось к закату, и я заметил, как она сощурилась, глядя на огни в лагере. Она всегда щурилась в сумерках, но я никогда не спрашивал почему. — Хаширама хочет скрепить мир браком, — сказал я. Голос прозвучал глухо, как будто я говорил не своими губами. Она замерла с чашкой у губ. Потом медленно поставила её на настил и повернулась ко мне. В свете догорающего дня её глаза казались почти чёрными, но в них горело то самое пламя, которое я видел в бою. Живое, неугасимое. — Кого он хочет? — спросила она, и в её голосе уже звенел металл. — Лучшего воина Учиха. Тишина. Я слышал, как потрескивают костры в лагере, как далеко в лесу кричит ночная птица. Микото смотрела на меня, и я видел, как до неё доходит. — Ты шутишь, — сказала она. — Скажи, что шутишь, Мадара. — Я не шучу. Она рассмеялась. Этот смех — громкий, заливистый — всегда заставлял людей оборачиваться. Но сейчас в нём было что-то другое. Что-то, отчего у меня свело скулы. — Тобирама? — выдохнула она, промокнув выступившие слёзы. — Сенджу Тобирама? Тот, кто… Она не договорила. Я видел, как её пальцы вцепились в подол кимоно. На левом запястье мелькнула маленькая татуировка — те самые символы. Я знал, что их нанёс Изуна. — Нет, — сказала она, и голос её стал низким, почти мужским. — Нет, Мадара. Я убью его. В первую же ночь. Ты этого хочешь? Я молчал. Я не мог сказать ей то, что должен был сказать. Не мог попросить её об этом. Она смотрела на меня, щурясь так, что вокруг глаз собрались морщинки. И вдруг её взгляд изменился. Она увидела то, что я пытался скрыть. — Ты уже согласился, — тихо сказала она. — Ты уже отдал меня. — Я не отдавал. Я… — Ты пришёл не спрашивать. Ты пришёл убедить. Она отвернулась. Её плечи напряглись, и я понял, что она сдерживает слёзы. Микото не плакала даже на похоронах Изуны. Но сейчас она плакала — беззвучно, чтобы я не видел. — Ради чего? — спросила она, не оборачиваясь. — Ради этого мира? Ради мечты Хаширамы? — Ради нас, — сказал я. — Ради всех, кто остался. Ради тех, кто не должен умереть так, как умер Изуна. При звуке этого имени она вздрогнула. Я видел, как её пальцы с длинными, выкрашенными в красный ногтями сжались в кулаки. — Изуна умер от его руки, — сказала она. — Тобирама добил его. Ты помнишь? Он лежал на поле, без меча, без защиты, и этот… этот… — Я помню, — сказал я. — Каждую ночь. Мы замолчали. Сумерки сгущались, и я заметил, как Микото бросила взгляд на догорающий светильник в доме. Она боялась темноты. Всегда боялась, с детства, но никогда не признавалась. Я сделал вид, что не заметил. — Если я соглашусь, — сказала она наконец, — это будет значить, что я простила. А я не прощу. Никогда. — Я и не прошу прощать. Я прошу жить. Она повернулась ко мне. В её глазах, глубоких, карих, с влажным блеском, я увидел что-то, чего не видел давно. Не покорность — она никогда не была покорной. Решимость. — Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это. Не ради мира. Не ради Хаширамы. Ради тебя, Мадара. И ради Изуны. Чтобы его смерть не оказалась бессмысленной. Она поднялась, отряхнула кимоно. Ростом она была невелика — чуть выше моего плеча, но сейчас казалась выше от той силы, что текла в ней. — Но запомни, — добавила она, и на её губах появилась усмешка. — Когда я стану его женой, я скажу Тобираме, что спала с тобой. Пусть этот белобрысый ублюдок и думать не смеет, что у него есть право быть первым. Я опешил. Она смотрела на меня с вызовом, и в её глазах плясали огоньки того самого задора, который я так ценил в ней. — Ты не спала со мной, — сказал я. — Он не знает, — пожала она плечами. — Пусть грызёт себя ревностью. Это будет моя маленькая месть. Я хотел что-то сказать, но она уже развернулась и пошла прочь. Её походка была лёгкой, почти танцующей — она никогда не умела ходить чинно, как подобает женщине. И этот смех, которым она разразилась на прощание, громкий, открытый, заставил меня на миг забыть, что я только что отдал её в руки врага. --- Пока я говорил с Микото, в другой части лагеря Сенджу Хаширама излагал своему младшему брату ту же новость. Я узнал об этом позже, от своих людей, которые слышали, как Тобирама вышел из шатра Хаширамы, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Но он не стал спорить. Тобирама никогда не спорил с братом, когда речь заходила о долге. Он только бросил через плечо: — Я сделаю, как ты просишь. Но не жди от меня радости. А потом, уже отходя, добавил: — У меня есть женщина, которая ведёт мой дом. Я не откажусь от неё. Хаширама, говорят, только вздохнул и ответил: — Брак не запрещает тебе держать при себе ту, кто тебе мила. Но помни: законная жена будет из Учиха. Относись к ней с уважением. Тобирама ничего не ответил. Он просто ушёл в темноту, а его люди потом шептались, что в ту ночь он задержался в покоях своей наложницы дольше обычного. Словно хотел запомнить тишину перед бурей. Я не знал тогда, какую роль сыграет эта женщина в жизни Микото. Но уже чувствовал: ещё одна петля затягивается на шее моей близкой подруги. --- На следующее утро пришли они. Я узнал об этом, когда услышал крики из дома, который выделили для Микото. Не крики боли — крики возмущения. Я бросился туда, но у входа меня остановили. — Осмотр невесты, — сказала пожилая женщина в строгом кимоно, и её тон не терпел возражений. — По обычаю клана Сенджу, мы должны оценить её здоровье и плодовитость. Это не касается мужчин. Я стиснул зубы. Она была права. Это было частью сделки — частью унижения, которое я навлёк на свою лучшую воительницу. Я остался снаружи, привалившись спиной к стене, и слушал. Внутри раздавались голоса. Несколько женщин — я слышал по меньшей мере четверых. Они говорили тихо, деловито, как торговки на рынке, оценивающие товар. И среди их голосов — голос Микото, резкий, насмешливый, неуступчивый. — Снимите верхнее кимоно. — Сами снимите. Или вы ждёте, что я буду раздеваться перед незнакомками с таким же удовольствием, с каким вы меня осматриваете? — Девушка, мы выполняем обычай. Ваше своенравие неуместно. — Моё своенравие — это всё, что у меня осталось после того, как вы забрали мою свободу. Шорох ткани. Я закрыл глаза. — Заколка с цветами? Розовый? В доме Сенджу женщины носят серебро и жемчуг. Это будет… неуместно. — Я не спрашивала вашего совета. — Кожа чистая. Шрамы есть, но старые. Это не повлияет на способность к деторождению. — Ещё как повлияет, — снова голос Микото, с вызовом. — Каждый шрам напоминает мне, что я убила ваших мужчин. Думаете, это не отразится на детях? Тишина. Потом другой голос, более спокойный: — Волосы густые, тёмные. Есть выгоревшие пряди — солнце или работа на поле. Жена Сенджу должна беречь кожу. Вы будете меньше бывать на открытом воздухе. — Я буду бывать там, где захочу. — Выгоревшие пряди… — задумчиво протянула третья. — Это придаёт странную красоту. Как осенние листья на тёмной земле. Я не ожидал услышать это. Похоже, не ожидала и Микото, потому что на мгновение замолчала. Но быстро взяла себя в руки. — Волосы до груди. Длина хорошая, — продолжала старшая. — Вы их сами режете? — Когда мешают в бою. — В бою больше не придётся сражаться. Вы жена Сенджу. — Жена Сенджу, которая умеет убивать, — поправила Микото. — Не путайте. — Руки маленькие, стопы тоже. Это хорошо — при родах не будет сложностей. — Я рожала когда-нибудь? Откуда вы знаете, что будет сложности? — По телосложению судим. Бёдра широкие, плодовитые. Талия узкая. Грудь… меньше бёдер, но для кормления достаточно. Фигура подходящая для вынашивания здорового потомства. — Вы меня ещё по зубам оцените, как лошадь. — Зубы тоже осмотрим. Откройте рот. Послышался звук, похожий на смешок, но смешок был злой. — Нос с горбинкой. Это от матери или отца? — От гордости, — ответила Микото. — Я сама себе выбрала нос. Он мне нравится. Я слышал, как женщины перешёптываются. Они не привыкли к такому. — Глаза… красивые. Карие, глубокие. С выражением. — Это выражение значит «я хочу вас придушить». Если вы ещё раз дотронетесь до моего шарингана без спросу, я его активирую. И тогда вы увидите не просто выражение. Новая тишина. Я представил, как Микото смотрит на женщин — своим острым, горящим взглядом, не отводя глаз, заставляя их чувствовать себя мелкими и ничтожными. — На руке татуировка. Что это? — От сглаза, — коротко бросила Микото. — Моя мать сделала, когда я была ребёнком. — Странные символы. Не похожи на защитные. — Вам и не нужно знать. — Ногти длинные, выкрашены в красный. Это… необычно для куноичи. — Я люблю красный. Он напоминает цвет моих глаз, когда я убиваю. Мне показалось, или в её голосе прозвучала улыбка? — Вы должны будете снять лак после свадьбы. Жена Сенджу не носит такой вызывающий… — Жена Сенджу будет носить то, что захочет. Или вы думаете, я буду спрашивать разрешения у вашего белобрысого выскочки? — У господина Тобирамы уже есть женщина, которая ведёт его дом, — вдруг вставила одна из них, та, что помоложе. — Вам придётся найти с ней общий язык. Внутри всё оборвалось. Я знал, что у Тобирамы есть приближённая — какая-то девушка из обедневшей ветви малого клана, которая жила с ним уже несколько лет. Но слышать это сейчас, в этом осмотре, было жестоко даже для меня. Что же чувствовала Микото? Пауза затянулась. Потом её голос — спокойный, почти ленивый: — Общий язык? Я научу её говорить на языке моих кулаков, если она встанет на моём пути. — Вы не посмеете. Она под защитой господина Тобирамы. — Посмотрю я, как он её защитит, когда я войду в его дом как законная жена. Или вы забыли, что такое законная жена в этом мире? Женщины замолчали. Я не видел их лиц, но мог представить, как они переглядываются, не зная, что ответить. Наконец старшая сказала: — Мы закончили. Можете одеваться. Послышался шорох ткани, и через мгновение двери открылись. Женщины вышли — чопорные, с каменными лицами. Одна из них бросила на меня взгляд, полный осуждения, но промолчала. Когда они ушли, я вошёл внутрь. Микото сидела на циновке, накинув кимоно на плечи, но не завязав его. Она пила чай — чёрный, крепкий — и держала в руке рисовую лепёшку, густо посыпанную сахаром. Увидев меня, она усмехнулась. — Они оценили мои бёдра как «плодовитые», — сказала она, откусывая кусочек. — И сообщили, что у моего будущего мужа уже есть женщина. Прямо перед свадьбой — такая забота. — Я слышал, — сказал я, садясь напротив. — И что ты мне скажешь? Что я должна терпеть? Я молчал. Что я мог сказать? Что она должна делить ложе с убийцей Изуны и ещё мириться с его наложницей? Слова застревали в горле. Микото посмотрела на меня, и её взгляд смягчился — настолько, насколько это вообще возможно для неё. — Не мучай себя, Мадара. Я знала, на что иду. — Она отпила чай, сощурившись. — Пусть у него есть наложница. Пусть она считает себя хозяйкой его дома. Это будет забавно — смотреть, как она пытается утереть нос законной жене из клана Учиха. Она доела лепёшку, слизнула с пальцев сахар и поднялась. Кимоно соскользнуло с плеча, и я увидел татуировку на её запястье — знак, который Изуна оставил на ней, чтобы связать их навечно. Теперь Изуны не было, а она уходила к его убийце. — И помни, — сказала она, запахивая ворот. — Я скажу ему, что спала с тобой. Пусть это будет моим оружием. Пусть эта наложница знает, что я пришла не девицей, а женщиной, которая сама выбирает, кому принадлежать. — Ты не спала со мной, — повторил я, хотя понимал бесполезность этого спора. — Он не знает, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от прежней Микото — задорной, смешливой, которая могла рассмеяться так, что все оборачивались. — А если он спросит у тебя? Ты ведь не станешь его разубеждать, правда? Это будет наша маленькая тайна. Твоя и моя. Она подошла к двери и остановилась, глядя на закатное небо. Солнце уже почти село, и в комнате становилось темно. Я заметил, как она бросила быстрый взгляд на светильник в углу, но ничего не сказала. Она никогда не просила о свете. Просто всегда находила способ оказаться там, где он есть. — Скажи Хашираме, что я согласна, — произнесла она, не оборачиваясь. — Но пусть готовит своего брата к тому, что он получил не жену, а бурю. Она вышла, и я остался сидеть в пустой комнате, где ещё пахло её чаем и сладкими лепёшками. --- Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался на жёсткой постели, слушал, как ветер гуляет между недостроенными домами будущей Конохи. В конце концов я поднялся и вышел на улицу. Лагерь Учиха спал. Только редкие патрульные ходили по периметру, да костры догорали в очагах. Я направился к дому, где жила Микото, сам не зная зачем. Окно её комнаты светилось. Не просто горел светильник — она зажгла их все, сколько было. Я видел её тень на бумажной перегородке: она сидела на циновке, укутавшись в одеяло, и что-то держала в руках. Я не мог разглядеть, но знал — это платок с тюльпанами, который она так любила. Её маленькая весна среди этой холодной осени. Она боялась темноты. Всегда боялась, с тех пор как в детстве её заперли в оружейной на всю ночь в наказание за то, что она сбежала на тренировку вместо уроков этикета. Изуна тогда отыскал её, плачущую в углу, и принёс светильник. «Не бойся, — сказал он. — Пока я жив, ты не будешь одна в темноте». Теперь Изуны не было, и она зажигала все светильники сама, потому что никто больше не пришёл бы с огнём. Я стоял под её окном, и ветер холодил лицо. Я просил её о мире, и она согласилась. Но этот мир будет стоить ей многого. Возможно, всего. В её комнате погас один светильник. Потом другой. Она оставила только один — самый маленький, наверное, тот, что стоял у изголовья. И я понял, что она легла спать, свернувшись калачиком под тёплым одеялом, боясь протянуть руку в темноту. Я развернулся и пошёл прочь, сжимая в кулаке маленькую вещь, которую нашёл на веранде после её ухода. Заколка с розовым тюльпаном. Она обронила её, когда смеялась, запрокинув голову. Лепестки были хрупкими, почти прозрачными. Я убрал заколку за пазуху. На память. Или как залог, который я когда-нибудь, возможно, смогу ей вернуть. Вместе со свободой, которую отнял. Луна скрылась за тучами, и лагерь погрузился во тьму. Только одно окно светилось в доме Микото — одинокий огонёк, который она оставила, чтобы не встречать ночь лицом к лицу. Я смотрел на этот свет и думал: смогу ли я когда-нибудь искупить то, что сделал? Или это будет моим вечным наказанием — знать, что я отправил её в темноту, из которой сам не смогу её вызволить.