Глава вторая. Чужой порог

Дорога от лагеря Учиха до поместья Сенджу оказалась короче, чем я ожидала. Или мне просто хотелось, чтобы она была длиннее. Я сидела в паланкине, закутавшись в несколько слоёв кимоно, которые мне выдали женщины Сенджу после осмотра. Ткань была тяжёлой, дорогой, с вышитыми журавлями — символом долголетия и благополучия. Она пахла лавандой и чем-то чужим. Мои собственные вещи остались в лагере: серые боевые хакама, потрёпанные дорожные плащи, заколка с тюльпанами, которую я, кажется, обронила где-то на веранде. Я провела рукой по волосам — они были собраны в сложную причёску, которую служанки соорудили ещё затемно. Мне сказали, что так полагается. Я не спорила. Спорить было уже поздно. Паланкин качнулся, и я услышала, как носильщики перекликнулись. Мы въезжали в ворота. Я высунула руку, отодвинула край занавески. В лицо пахнуло холодным утренним воздухом, и я увидела их: высокие деревянные ворота с резьбой, крыши, уходящие в небо, сад, где ветви сосен склонялись под тяжестью первого снега. Всё было строгим, чопорным, выверенным. Никакой яркости. Никаких розовых тюльпанов. Я отдёрнула занавеску и плотнее запахнула ворот. Холод пробирал до костей, даже сквозь эти тяжёлые ткани. Я всегда мёрзла, а сейчас — особенно. Может быть, от страха. Или от того, что я не выспалась: всю ночь ворочалась, а под утро задремала, свернувшись калачиком под одеялом, оставив гореть один светильник. Теперь в доме Сенджу мне придётся спать в комнате с мужчиной, который не будет зажигать для меня свет. Паланкин опустили. Я услышала, как распахнулись створки, и чей-то голос произнёс: — Приветствуем невесту господина Тобирамы. Я ждала, что меня выведут за руку, как слепую. Но когда занавеска отдёрнулась, передо мной стояла пожилая женщина в строгом сером кимоно и просто смотрела, не протягивая руки. Я сама выбралась наружу, чуть не запутавшись в подоле, и устояла на ногах, гордо выпрямив спину. Дом Тобирамы Сенджу оказался именно таким, как я представляла — и хуже. Главное здание было выстроено из тёмного дерева, с массивными балками и низкими потолками. Коридоры тянулись бесконечно, и каждый выглядел одинаково: полированный пол, бумажные стены, редкие светильники. Ни одного лишнего украшения. Ни одного цветка. Даже воздух здесь был каким-то спрессованным, безвкусным, как будто его фильтровали через сотню свитков с отчётами. Женщина вела меня молча, и я смотрела по сторонам, запоминая повороты, двери, окна. Дом был огромен, но в нём не чувствовалось жизни. Только порядок. Только холод. — Это ваша комната, — сказала служанка, останавливаясь перед одной из дверей в конце длинного коридора. Я вошла и замерла. Комната оказалась маленькой. Намного меньше, чем я ожидала. Окно выходило на запад — туда, где солнце бывает только на закате, да и то недолго. Сейчас, в утренние часы, здесь было темно и сыро. Стены — голые, без свитков, без каллиграфии. В углу — низкий столик для письма, на нём пустая ваза. Никаких подносов с чаем, никаких сладостей. Просто циновка, шкаф для одежды и больше ничего. — Это всё? — спросила я, не скрывая разочарования. — Комната для невесты, — ответила женщина с поклоном. — Господин Тобирама велел подготовить её по обычаю. Я хотела сказать, что этот обычай — дерьмо, но сдержалась. Вместо этого я подошла к окну, толкнула створку. Холодный воздух ворвался внутрь, и я увидела стену соседнего здания в двух шагах. Никакого вида. Никакого солнца. Только серая древесина и тень. — Мне нужна другая комната, — сказала я, поворачиваясь к служанке. — На востоке. Где есть свет. — Это невозможно, госпожа. Все восточные комнаты занимают... — Кто? — перебила я. Женщина опустила глаза. — Господин Тобирама, его приближённые, а также... — она запнулась. — Также наложницы. Я усмехнулась. Наложницы. Во множественном числе. — Позовите мужа, — сказала я. — Сейчас же. Служанка поклонилась и исчезла. Я осталась стоять у окна, глядя на серую стену, и чувствовала, как внутри закипает злость. --- Тобирама пришёл через четверть часа. Он был в простом тёмном кимоно, без доспехов, и смотрел на меня своим обычным холодным взглядом. — Ты хотела меня видеть, — сказал он, и это был не вопрос. — Хотела, — я скрестила руки на груди. — Комната не подходит. — Чем она не подходит? — Она на западе. Здесь нет солнца, — я кивнула на окно. — Я хочу комнату на востоке. Он молчал, и я видела, как его пальцы слегка сжались. — Восточные комнаты заняты, — сказал он наконец. — Я знаю. Наложницами. — Не только, — он говорил ровно, без тени смущения. — Там же мой кабинет, библиотека, комнаты для гостей. — Тогда освободи одну, — я не отступала. — Я твоя жена, а не гостья. Я не буду жить в тени. Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом подошёл к окну, выглянул на серую стену. — Здесь тихо, — сказал он. — Никто не будет тебя беспокоить. — Меня не нужно прятать, Тобирама, — я сделала шаг вперёд. — Я не вещь, которую можно запереть в чулане. — Это не чулан. — Для меня — чулан, — я повысила голос. — Я привыкла к свету, к воздуху, к простору. А здесь я задохнусь. Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то — раздражение? усталость? — но быстро исчезло. — Восточное крыло — моя территория, — сказал он. — Ты будешь жить здесь. — Тогда я буду жить одна, — я усмехнулась. — Без мужа. Потому что в эту комнату я не пущу ни тебя, ни кого-либо ещё. Он замер. Я видела, как напряглись его скулы, как побелели костяшки пальцев. — Ты угрожаешь мне? — Нет, — я покачала головой. — Я ставлю условие. Ты хотел жену — получи. Но жена имеет право на нормальное жильё. Или ты боишься, что я увижу твоих наложниц? Услышу, как они стонут по ночам? Он шагнул ко мне, и я не отступила. Теперь мы стояли лицом к лицу. — Ты слишком много себе позволяешь, — сказал он тихо. — Я позволяю себе ровно столько, сколько ты позволяешь, — ответила я. — Ты привёз меня в этот дом. Теперь терпи. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как его чакра пульсирует — сдержанно, но напряжённо. Потом он развернулся и направился к двери. — Комната на востоке будет готова к вечеру, — бросил он через плечо. — Но запомни: это не потому, что ты права. А потому, что мне не нужны скандалы в первый же день. — Конечно, — я усмехнулась ему вслед. — Сплошной прагматизм. Дверь закрылась, и я осталась одна. --- Пока слуги переносили мои вещи, я решила осмотреть дом. Меня никто не сопровождал — служанки только кланялись и разбегались, как мыши. Я шла по коридорам, запоминая планировку. Главное здание, гостевые комнаты, кухня, баня. Потом — восточное крыло, куда мне пока входа не было. А потом, в самом дальнем конце, за отдельной перегородкой, я нашла комнаты наложниц. Их было несколько. Маленькие, аккуратные, почти такие же, как та, что мне выделили сначала. Но у каждой было окно — на восток. Солнце уже заливало пустые комнаты, и я стояла в дверях, глядя на свет, который был так щедро отдан этим женщинам. Две комнаты пустовали. В третьей, судя по запаху духов и разбросанной одежде, кто-то жил. Я заглянула — везде было чисто, уютно, почти по-домашнему. У одной из стен стоял столик с гребнями и баночками, на подушке лежал шёлковый халат. — Комната госпожи Юки, — раздался голос за спиной. Я обернулась. Молодая служанка, почти девочка, с испуганными глазами, держала в руках стопку чистого белья. — Ты кто? — спросила я. — Аяме, госпожа. Я буду прислуживать вам, если позволите. Я посмотрела на неё. Она была не похожа на других — не прятала взгляд, не заискивала. Просто стояла и смотрела открыто, хотя и с некоторой робостью. — Ты знаешь, сколько здесь наложниц? — спросила я, кивая на комнаты. — Сейчас только госпожа Юки, — ответила Аяме. — Раньше было больше, но господин Тобирама... — она запнулась. — Он не любит шума. — Он не любит ничего, — буркнула я. — Кроме порядка. Аяме опустила глаза, но уголок её губ дрогнул. Кажется, она улыбнулась. — Проводи меня в мою новую комнату, — сказала я. — И расскажи по дороге, как здесь всё устроено. — Слушаюсь, госпожа. Мы пошли по коридору, и Аяме, запинаясь, начала рассказывать о распорядке дня, о том, кто за что отвечает, о привычках Тобирамы. Я слушала вполуха, но запоминала. Эта девочка была не такой, как другие. Она говорила тихо, но не шептала. Отвечала честно, но не льстила. — Сколько тебе лет? — спросила я. — Пятнадцать, госпожа. — И ты уже философ. Аяме покраснела, но не отвела взгляда. Я подумала, что, возможно, не все в этом доме будут моими врагами. --- Моя новая комната оказалась на востоке, как я и просила. Она была больше прежней, светлее, с большим окном, выходящим в сад. Утром сюда заглядывало солнце, и я уже представляла, как буду сидеть на циновке, пить чай и смотреть, как розовеют облака. Аяме помогла разобрать вещи, принесла чай — чёрный, как я люблю, — и поставила на стол маленькую вазу с полевыми цветами. Я посмотрела на неё с удивлением. — Это вы, госпожа, просили? — спросила она, заметив мой взгляд. — Нет, — я взяла цветок, понюхала. — Но спасибо. Ты догадливая. — Я подумала, что в комнате должно быть красиво, — Аяме опустила глаза. — Госпожа Юки всегда ставит цветы. Господин Тобирама не запрещает. — Я не Юки, — я поставила цветок обратно. — Но цветы пусть стоят. Мне нравится. Аяме улыбнулась — впервые открыто. — Я буду стараться, госпожа. Я кивнула и отвернулась к окну. Солнце уже клонилось к закату, и последние лучи золотили крыши соседних домов. — Аяме, — сказала я, не оборачиваясь. — Да, госпожа? — Ты знаешь, где здесь можно тренироваться? По-настоящему, с мечом, чтобы никто не мешал? Девочка помолчала, потом ответила: — За главным домом есть площадка, скрытая деревьями. Господин Тобирама иногда тренируется там. Никто не ходит, потому что боятся. — Боятся? — я усмехнулась. — Чего? — Господина Тобирамы, — тихо сказала Аяме. — Он не любит, когда за ним наблюдают. — Что ж, — я повернулась к ней. — Тогда завтра утром я займу эту площадку. И пусть он сам боится мне мешать. Аяме снова улыбнулась, и я впервые за весь день почувствовала что-то тёплое. Не в груди — в том месте, где обычно прячется надежда. --- Вечером, когда солнце уже село, в дверь постучали. Я сидела на циновке, пила чай и разглядывала свои красные ногти, которые успела подновить перед отъездом. — Войдите, — сказала я. На пороге стояла Юки. Та самая, чью комнату я видела днём. Она была в лиловом кимоно, с идеально уложенными волосами и спокойным, почти скучающим лицом. В руках она держала поднос с пирожными. — Госпожа, — сказала она, склоняясь в поклоне. — Я принесла вам угощение. Господин Тобирама просил передать, что сегодня вечером он будет ждать вас в своих покоях для… знакомства. Я взяла пирожное, надкусила. Сладкое, приторное, невкусное. Я отложила его и посмотрела на Юки. — Ты та самая? — спросила я, не вставая. — Которая ведёт его дом? Она подняла взгляд. В её глазах мелькнуло удивление, вызов? — но тут же исчезло. — Меня зовут Юки, — сказала она. — Я служу господину Тобираме уже пять лет. Если вам что-то понадобится, вы можете обращаться ко мне. — Служишь? — я усмехнулась, откидываясь назад. — Мне сказали, что ты ведёшь его дом. Что это значит? Ты его жена? Наложница? Служанка? Юки опустила поднос на стол, и её пальцы дрогнули, но голос остался ровным: — Я забочусь о его быте. Готовлю, слежу за порядком, принимаю гостей. После вашего прибытия я буду помогать вам освоиться. — Освоиться, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Значит, ты остаёшься. — Это дом господина Тобирамы, — ответила она, и впервые в её голосе прорезалась сталь. — Он сам решает, кто здесь живёт. Я медленно поднялась. Она была выше меня, но я смотрела на неё сверху вниз, как привыкла смотреть на врагов перед атакой. — Передай господину Тобираме, — сказала я, подходя вплотную, — что я буду ждать его вечером. И ещё: я пью чёрный чай. Крепкий. Если здесь нет заварки, пусть найдут. Я не собираюсь пить воду с травой. Юки молчала. Её лицо было непроницаемо, но я заметила, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих поднос. — Я передам, — сказала она и, поклонившись, вышла, плотно закрыв за собой дверь. Я осталась одна. Посмотрела на пирожные, которые она принесла, взяла одно, откусила ещё раз, выплюнула. — Аяме! — крикнула я. Девушка появилась через секунду. — Да, госпожа? — Выброси это, — я кивнула на поднос. — И принеси нормальной еды. Рис, мясо, сладкие лепёшки. И чай. Много. Аяме кивнула и исчезла. Я вернулась к окну, за которым уже сгущались сумерки. --- Вечер наступил слишком быстро. Меня снова одевали служанки, но на этот раз не те, чужие, а Аяме. Она молчала, пока затягивала пояс оби, поправляла ворот, вплетала в волосы шпильки. Я смотрела в маленькое зеркало и не узнавала себя: бледная, с тёмными кругами под глазами, с губами, тронутыми красной помадой. — Готово, госпожа, — сказала Аяме и отступила. Я поднялась. Кимоно было тяжёлым, с длинными рукавами, в которых невозможно драться. — Проводи меня к господину Тобираме, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим. Аяме кивнула и пошла вперёд с фонарём. Мы остановились перед дверью, украшенной резьбой. Аяме поклонилась и ушла. Я постояла, собираясь с духом. Потом взялась за край двери и отодвинула её. В комнате горело несколько светильников, но она всё равно казалась тёмной — из-за тёмного дерева, тёмных свитков на стенах, тёмной одежды человека, сидящего за низким столом. Тобирама Сенджу. Он поднял взгляд, когда я вошла. — Входи, — сказал он. Голос был низким, ровным. Я вошла. Дверь за моей спиной закрылась сама собой. Я села напротив и выпрямила спину. — Ты, наверное, голодна, — сказал он, кивнув на поднос с едой. — Поешь. — Я не голодна, — ответила я. Он помолчал, разглядывая меня. Я смотрела в ответ, не отводя глаз, хотя видела его не очень чётко — светильники стояли сбоку, и его лицо было в полумраке. Я не хотела щуриться, не хотела показывать слабость. — Хаширама сказал, что ты лучший воин Учиха, — произнёс он наконец. — Я ожидал увидеть кого-то… другого. — Какого? — спросила я, и в голосе прозвучала насмешка. — Покорную девушку, которая будет смотреть в пол и звать тебя «господин»? Угол его рта дёрнулся. — Я не жду от тебя покорности. Но в этом доме есть правила. Их следует соблюдать. — Правила, — повторила я. — Как правило о том, что я должна делить этот дом с твоими наложницами? Или жить в чулане? Тобирама поставил чашку на стол. Жест был медленным, но я почувствовала напряжение. — Юки живёт здесь уже много лет, — сказал он. — Она знает мои привычки, ведёт хозяйство. Ты пришла как моя жена, и это даёт тебе определённые права. Но я не намерен менять уклад из-за капризов. — Капризов, — я усмехнулась, и смех получился злым. — Ты называешь капризами то, что законная жена не хочет мириться с твоими любовницами? Он посмотрел на меня. В его глазах, тёмных в этом свете, мелькнуло что-то опасное. — Это не любовницы. Это женщины, которые заботятся о моём доме. И если ты думаешь, что сможешь указывать мне, кого оставлять, а кого выгонять, ты ошибаешься. Ты здесь не для того, чтобы командовать. Ты здесь, чтобы показать, что союз между Сенджу и Учиха — не пустой звук. Я чувствовала, как закипает кровь. Пальцы сжались в кулаки под столом. Я хотела сказать ему всё — о том, что он убил моего друга, что я ненавижу его, что этот брак — ложь с самого начала. Но вместо этого я улыбнулась. Широко, открыто, как умела только я. — Знаешь, Тобирама, — сказала я, откидываясь назад и заложив руки за голову. — Я, может быть, и не командую здесь, но кое-что ты должен знать. Он молчал, ожидая. Я наклонилась вперёд, глядя ему прямо в глаза, и произнесла, чеканя каждое слово: — Я спала с Мадарой. До того, как пришла сюда. Так что если ты думал, что получил невинную деву, которую можно воспитывать, — ты ошибся. Тишина стала такой плотной, что, казалось, можно было резать ножом. Тобирама не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Но я видела, как его пальцы, лежащие на столе, медленно сжались в кулак. Он смотрел на меня долго, очень долго. — Ты лжёшь, — сказал он наконец, и его голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Проверь, — я пожала плечами. — Но вряд ли тебе это удастся. Мадара не станет с тобой обсуждать такие вещи. А я… я просто хочу, чтобы ты знал своё место. Он медленно поднялся. Я тоже встала, готовая к чему угодно — к удару, к оскорблению, к тому, что он вышвырнет меня из комнаты. Но Тобирама только прошёл к двери и открыл её. — Уходи, — сказал он. — Мы продолжим этот разговор, когда ты научишься уважать хотя бы видимость приличий. Я вышла, стараясь держать спину прямой. Когда дверь за мной закрылась, я прислонилась к стене и выдохнула. Руки тряслись. — Госпожа? — Аяме стояла в коридоре с фонарём. — Проводите меня в мою комнату, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Она кивнула и пошла вперёд. В моей комнате уже горели все светильники. Я велела Аяме принести тёплое одеяло и чёрный чай. К моему удивлению, Аяме, помедлив, сказала: — Заварка есть. Господин Тобирама распорядился ещё утром. Я посмотрела на неё. Она стояла на пороге, прямая, спокойная. — Принесите, — сказала я. — И сладких лепёшек. Если есть. — Будет сделано, госпожа. Я осталась одна. Сняла с себя тяжёлое кимоно, оставшись в нижнем, и забралась под одеяло, поджав ноги. Холод пробирал даже сквозь ткань. Когда принесли чай и лепёшки, я попросила оставить поднос рядом и, оставшись одна, наконец позволила себе расслабиться. Чай был чёрным, крепким, таким, как я люблю. Я пила его маленькими глотками, согревая ладони о горячую чашку, и смотрела на пламя светильников. Они горели ровно, отбрасывая на стены тени. Я боялась темноты с детства, но сейчас, в этом чужом доме, темнота казалась не просто страхом — она была моим врагом, который поджидал за каждым углом. Я доела лепёшку, вытерла пальцы о край одеяла и легла, оставив гореть все светильники. Завтра будет новый день. Завтра я снова надену эту маску — дерзкую, неуязвимую, смеющуюся. Но сегодня, в этой тишине, я позволила себе быть просто девушкой, которая боится темноты, мёрзнет и плачет в подушку, чтобы никто не услышал. Светильники мерцали, и я заснула, убаюканная их неровным светом.