Глава восьмая. Чужое знамя

Она переехала в его спальню в первый же вечер. Это было не решение — скорее, импульс тела, опередивший разум. Микото стояла на пороге своей комнаты, и взгляд её упирался в нетронутый футон с идеально расправленными углами, в пустые стены, которые, казалось, вот-вот сомкнутся и раздавят её этой неестественной тишиной, и в одинокую заколку с цветами на низком столике. Заколка лежала так, словно её хозяйка вышла на минутку и вот-вот вернётся. Но хозяйка не вернётся. Она сама и есть эта хозяйка, и она уже не та, что прежде. Слишком много пространства для мыслей, которые весь день скреблись где-то под рёбрами, выискивая лазейку наружу. Не выдержав этого давления пустоты, она рывком подхватила свой футон — грубую ткань, ещё хранившую тепло одинокого сна, — и, взвалив на плечо, двинулась по коридору. Её босые ступни бесшумно ступали по холодному дереву, но Юки, вечно возникающая из ниоткуда, словно бесплотный дух этого дома, всё равно услышала. Девушка застыла на полпути, и поднос с чайником в её руках дрогнул, издав тонкий, жалобный звон. — Госпожа… — её голос прозвучал тихо, почти испуганно, словно она стала свидетелем святотатства. — Это покои господина Тобирамы. Вам не следовало бы… Там его вещи, его… — Теперь это мои вещи. Мои покои. — Микото не замедлилась, даже не повернула головы, но её голос, обычно бархатистый и низкий, прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Принеси чай. Крепкий, чёрный, без сахара. И, Юки… — она на мгновение остановилась, бросив взгляд через плечо — тяжёлый, уставший, — …не входи без стука. Дверь в его спальню подалась с тихим, утробным скрипом, словно сам дом нехотя впускал чужака в святая святых. Внутри было темно, душно и до краёв наполнено им. Сандал — терпкий, сухой, с нотками горькой полыни. Чернила — металлический, холодный оттенок, въевшийся в бумагу свитков, громоздящихся на низком столике. И запах его кожи, чистого пота после тренировки и табака, который он курил так редко, что каждый раз это казалось маленьким ритуалом. Этот коктейль пропитал каждую балку, каждую складку шёлка на подушках, каждую пору деревянного пола. Она опустила свой футон на пол рядом с его постелью. Аккуратно, словно боялась нарушить чужой сон. Долго смотрела на две постели — свою, жёсткую и чужую, и его, мятую, с вмятиной от головы на подушке. А потом, в порыве какого-то отчаянного, саморазрушительного голода, отбросила свою ношу прочь, рухнула на его футон и зарылась лицом в подушку. Вдох. Глубокий, до рези в лёгких, до головокружения. Ещё вдох. Этот запах был как удар под дых — одновременно болезненный и желанный. Тобирама. Имя, сорвавшееся с губ беззвучным шёпотом, отозвалось где-то в груди острой, тупой болью — так болит старая рана в ненастье. Она зажмурилась до цветных кругов перед глазами и позволила себе то, что запрещала весь день: представить. Всего на минуту. Что его тяжёлая, горячая ладонь лежит на её талии, чуть сжимая, по-хозяйски, но с той странной, неуклюжей нежностью, которую он сам в себе, наверное, ненавидел. Что его длинные, грубые от рукояти меча пальцы медленно, почти лениво, гладят её позвоночник, вызывая волны мурашек — от копчика до самого затылка. Что его красные глаза смотрят на неё не с холодной оценивающей отстранённостью, а так, как смотрели в то утро, перед расставанием. С голодом, который он тщетно пытался спрятать за маской делового спокойствия. С тоской, затаившейся в глубине зрачков. С чем-то таким, чему она боялась дать название даже в своих самых смелых, самых запретных мыслях. Нет. Она резко села на постели, словно от удара током. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а перед глазами всё ещё стояло его лицо — не реальное, а то, из воспоминаний. «Я не должна. Я не могу. Он убил Изуну. Он Сенджу. Враг. Я ненавижу его. Ненавижу.» Мантра, которую она повторяла как заклинание последние несколько лет, сегодня звучала пусто, фальшиво. Слова рассыпались в пыль, стоило им коснуться воздуха этой комнаты, пропитанной его присутствием. Запах никуда не делся. И тепло его постели — то самое, остаточное, впитавшееся в ткань, — тоже. И она снова легла, свернулась калачиком, прижав колени к груди, словно пытаясь занять как можно меньше места в этом огромном, чужом мире, и лежала так, глядя широко раскрытыми глазами в густую, вязкую темноту, пока сон не сморил её — внезапно, милосердно, как падает занавес в конце изматывающего спектакля. Ей приснился Изуна. Сон был ярким, осязаемым, почти реальным. Тот самый горный перевал, куда они ходили в разведку с Мадарой — бесконечная череда скал и низкого, колючего кустарника. Потрескивал костёр, разгоняя сырой, промозглый сумрак, и языки пламени плясали в его тёмных, вечно смеющихся глазах. Изуна был молод — такой, каким она запомнила его в шестнадцать, до того как война вытравила из его улыбки юношескую беззаботность, оставив лишь горькую иронию бывалого воина. Его волосы, собранные в небрежный низкий хвост, развевались на пронизывающем горном ветру, и он смотрел на неё с особенной ухмылкой, от которой у неё всегда теплело в груди. Тогда, в шестнадцать, она ещё не знала, что такое потеря. Не знала, что это тепло может обернуться ледяной пустотой. — Ты всё ещё злишься на меня за тот дурацкий кунай? — спросил он, и его голос звучал так же, как в жизни: с лёгкой, поддразнивающей насмешкой, но с подспудной теплотой. — Я же не специально. Просто ты так смешно визжала, когда он пролетел в сантиметре от твоего уха. — Я никогда на тебя не злилась, — ответила она, и её собственный голос дрогнул, сорвавшись на полуслове. — А на него злишься? На Сенджу? Она молчала. Ветер выл в расщелинах скал, и этот звук был единственным ответом. Изуна смотрел на неё, и его глаза — тёмные, глубокие, как у всех Учиха, как у неё самой, — вдруг стали серьёзными. Из них ушла привычная усмешка, уступив место какой-то вселенской, недетской мудрости. — Ты его любишь, — произнёс он. Это был не вопрос, не обвинение — просто констатация факта, от которой у неё внутри всё оборвалось. — Нет. — Её голос сорвался на едва слышный, сиплый шёпот. — Я не могу. Он же… он убил тебя. Своими руками. Как я могу? — Это была война, Микото. Грязная, бесконечная мясорубка. Он сделал то, что должен был сделать, чтобы выжить и защитить своих. Как и я. Как и ты. Просто в тот день он оказался быстрее на долю секунды. Я не виню его. И ты не должна. Злость и ненависть — они сжигают изнутри, а ты у меня всегда была огоньком, а не пеплом. — Я ненавижу его, — прошептала она, и горячие, глупые, совершенно запретные слёзы — те, что копились где-то глубоко с самого утра, — наконец прорвали плотину и потекли по щекам, оставляя солёные дорожки. — И любишь. — Изуна улыбнулся, но в этой улыбке была такая бездонная грусть, что у неё защемило сердце сильнее, чем от его слов. — И это нормально, сестрёнка. Живые должны жить дальше. Дышать. Любить. Ошибаться. А мёртвые… мёртвые просто смотрят. И я смотрю на тебя, Микото. И хочу, чтобы ты была счастлива. Даже с ним. Особенно с ним. Потому что он, хоть и Сенджу до мозга костей, но смотрит на тебя так, как никто и никогда. Микото проснулась в слезах. Подушка под щекой была мокрой и холодной, а в груди саднило так, словно там провернули зазубренный, ржавый нож. За окном всё ещё стояла глухая, предрассветная тьма — та самая, вязкая и беспросветная, когда кажется, что рассвет не наступит никогда. Она лежала, глядя в тёмный потолок, и слёзы всё текли и текли — беззвучные, горячие, бесконечные. «Я тварь. Я сплю в постели его убийцы. Я жду его возвращения, как верная жена. Я вспоминаю его руки на своей спине, его голос, его поцелуй — тот, последний, горький от недосказанности. И я ненавижу себя за это до дрожи. Но остановиться не могу. Не хочу.» Она не спала до самого рассвета. А когда первые, робкие, розовато-золотые лучи просочились сквозь рисовую бумагу сёдзи, она поднялась с постели, словно автомат. Умылась ледяной водой из кувшина, не чувствуя холода, собрала небольшую дорожную сумку и вышла из комнаты. Не оглядываясь. Юки, встретившая её в коридоре, что-то спросила — кажется, про завтрак, — но она не услышала. Звуки доносились до неё как сквозь толстый слой ваты. Просто прошла мимо, вышла за тяжёлые ворота поместья Сенджу и направилась в квартал Учиха. К Мадаре. К дому, который всё ещё был её настоящим домом, несмотря ни на что. Мадара встретил её на пороге своего мрачноватого дома — огромный, как скала, в тёмном хаори, накинутом на плечи, с вечно недовольным, словно высеченным из гранита лицом. Увидел её — с дорожной сумкой в руке, с покрасневшими, опухшими от слёз глазами, но с решительно вздёрнутым подбородком, — и ничего не спросил. Только посторонился, пропуская внутрь, в полумрак прихожей, пахнущей старым деревом и ладаном. — Останешься? — спросил он, когда она уже расшнуровывала обувь, стоя на холодном каменном полу. Его голос прозвучал глухо, без вопросительной интонации. — На несколько дней. Если можно. — Всегда можно. — Он помолчал, глядя куда-то поверх её головы, и потом добавил, чуть мягче, почти нежно, хотя само слово «нежность» плохо вязалось с его образом: — Ты дома, Льдинка. Она вздрогнула всем телом, услышав это старое, почти забытое прозвище. Так он называл её в те далёкие годы — когда она была худой, угловатой, вечно мёрзнущей девчонкой, которая жалось к костру на привалах, и он, ворча себе под нос что-то про «бестолковых детей», накидывал ей на плечи свой тяжёлый, пропахший дымом и хвоей плащ. «Опять дрожишь, Льдинка? Иди сюда, грейся, пока совсем в сосульку не превратилась». Она ненавидела это прозвище всей душой. И любила его так же сильно. Потому что его дал ей он. — Я уже не та Льдинка, Мадара, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Та девочка осталась где-то там, в горах. Она была смешной и глупой. — Ты всё та же, — возразил он, проходя вглубь дома и жестом приглашая её следовать за собой. — Просто теперь мёрзнешь по-другому. Не снаружи. А внутри, где-то под сердцем. И мой старый плащ эту стужу не прогонит, как ни старайся. Она не ответила. Просто прошла в дом, в знакомый до последней трещинки на балке коридор, нашла свободную комнату — ту самую, где останавливалась до брака, — и бросила сумку на жёсткий футон. Пылинки затанцевали в луче света. Дни в доме Мадары потекли размеренно и правильно, как течение спокойной, глубокой реки. Она просыпалась на рассвете, когда за окном ещё висела сизая дымка, натягивала форму — ту самую, в которой проливала кровь Сенджу в дни войны, — и шла на тренировочную площадку за домом. Высокая, тёмная ткань облегала тело, как вторая кожа, а высокий ворот надёжно защищал шею. Одежда пахла пылью и старыми воспоминаниями. Мадара уже ждал её там, разминаясь с катаной — его движения были плавными, текучими, как у огромного хищного зверя перед прыжком. Он гонял её нещадно. Часами. До седьмого пота, заливающего глаза, до противной дрожи в мышцах, до кровавых мозолей, лопающихся на ладонях и окрашивающих рукоять катаны алым. Она не жаловалась. Боль была желанной, почти благословенной — она заглушала мысли о нём. О его руках. Его голосе. Его проклятом, вездесущем запахе. — Ты стала медленнее, — заметил Мадара, с лёгкостью уворачиваясь от её, казалось бы, молниеносного выпада. Его катана со свистом рассекла воздух в опасной близости от её плеча, и она едва успела поставить жёсткий блок, почувствовав, как вибрация от удара отдаётся в локте. — Сенджу тебя расслабил. Там, в своём поместье, ты, видимо, больше устраивала чайные церемонии, чем махала мечом. Раньше ты бы уже трижды меня достала. — Сенджу здесь нет, — огрызнулась Микото, проводя стремительную серию атак, вымещая злость в каждом движении. Её ярко-красные ногти — единственное, что осталось неизменным с той, прошлой жизни, — мелькали на рукояти алыми искрами. — И я не расслабилась. Просто ты, старик, стал быстрее. Или мне это кажется? — Я всегда был быстрее, детка. Просто раньше ты этого не замечала, потому что думала о бое, а не о том, какого цвета глаза у твоего мужа, когда он кончает. Я вижу. У тебя взгляд другой, когда ты о нём думаешь. Мягче. Расфокусированный. Как у кошки, которая увидела сметану. — У меня не бывает мягких глаз, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как от его слов кровь приливает к щекам. — Бывает. Просто ты сама не замечаешь. — Он с лёгкостью отбил её удар и контратаковал, заставляя отступать, уходя в глухую оборону. — Вот, смотри. Сейчас, в эту самую секунду, ты думала о нём. Как Сенджу пытался что-то сказать, но не решился. И твой блок ослаб на четверть тосна. А в бою четверть тосна — это разница между жизнью и смертью. Она зарычала от бессильной ярости и бросилась в атаку с удвоенной, утроенной силой, вкладывая в каждый удар всю свою боль и смятение. Мадара только усмехнулся, и эта усмешка взбесила её ещё больше. После тренировки они сидели на старой деревянной веранде, глядя, как солнце медленно тонет за зубчатой стеной леса, окрашивая небо в цвета её заколки — алый, оранжевый, кроваво-красный. В руках дымились чашки с горячим сакэ, и между ними висело уютное, понимающее молчание, нарушаемое лишь стрекотом цикад. Её одежда, влажная от пота и неприятно липнущая к телу, облепила фигуру, и она расстегнула высокий ворот, подставляя разгорячённую шею прохладному вечернему ветру. Герб Учиха — ало-белый веер, символ клана, символ её прошлого, — пламенел на спине, как немой укор. Мадара долго смотрел на неё каким-то странным, изучающим взглядом, потом перевёл его на герб за её спиной. — Почему ты до сих пор ходишь с гербом Учиха? — спросил он наконец, и его голос прозвучал ровно, почти безэмоционально, но в нём слышался скрытый подтекст. Она моргнула, не сразу поняв суть вопроса. — Что? — Твоя форма. — Он небрежно кивнул подбородком в сторону её спины. — Герб Учиха. Ты уже сколько замужем за Сенджу? Два месяца? Три? А всё ещё носишь наш веер, как девочка, которая играет в войнушку. Почему? Она опустила взгляд, провела кончиком красного ногтя по краю глиняной чашки, собирая капельку влаги. — Я не надевала эту форму с тех пор, как вышла замуж, — её голос звучал тихо, почти интимно, словно она признавалась в чём-то постыдном. — Вообще не надевала. Ни на тренировки, ни на миссии. Я не ходила на миссии, Мадара. С того самого дня, как надела белое кимоно и переступила порог его дома, я стала… никем. Женой. Украшением. Тенью. Я достала её только сегодня утром. Потому что… — она запнулась, подбирая слова, — …потому что мне нужно было вспомнить, кто я. Без него. Без его дома, его уставов, его правил, его герба, который жжёт мне спину, даже когда его там нет. Просто я. Учиха Микото. Та, что дралась с тобой плечом к плечу. Та, что не боялась крови. Мадара отпил большой глоток сакэ и со стуком поставил чашку на деревянный настил. — Форму можешь оставить, — сказал он спокойно, глядя на догорающий закат. — Она тебе идёт. Сидит хорошо, подчёркивает всё, что надо. Сразу видно — боец, а не кукла. Но герб… — он сделал долгую, многозначительную паузу, — герб нужно менять. Она наконец подняла на него глаза. В них читалось непонимание, смешанное с зарождающимся протестом. — Что ты имеешь в виду? Ты же сам всегда говорил, что герб Учиха — это святое. Что его носят с гордостью. — Я и сейчас так говорю. Но ты, Льдинка, больше не только Учиха. Ты — Сенджу. Нравится тебе это или нет. Ты можешь сколько угодно бегать от этой правды, прятаться у меня в доме, носить старую форму и делать вид, что ничего не изменилось. Но герб на твоей спине должен быть его. Не потому, что он твой муж по какому-то дурацкому политическому договору. А потому, что ты выбрала его. В ту ночь, перед его уходом, ты сделала выбор. И он выбрал тебя — ещё раньше, задолго до свадьбы, я видел это по его глазам. И если ты собираешься и дальше биться — а ты собираешься, я вижу по твоему упрямому лицу, — то пусть все видят, кто ты. И чья ты. Пусть это будет не клеймо позора, а знамя. Она молчала, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Красные ногти, заколка с розовыми цветами в волосах, кольцо на цепочке, холодящее кожу — всё это были её выборы. Маленькие, почти незаметные, но её. А герб на спине… герб всё ещё был чужим, навязанным, сковывающим. Но в словах Мадары была горькая, неудобная правда. — Я подумаю, — сказала она наконец, не поднимая глаз. Мадара кивнул, допил сакэ и поднялся. Больше он к этому разговору не возвращался. Прошла неделя. Медленная, тягучая, как патока. Микото всё ещё жила у Мадары, всё ещё носила форму Учиха с алым веером на спине, изнуряя себя тренировками до полусмерти. Но мысли о Тобираме не отпускали. Они просачивались в сознание, словно вода сквозь трещины в старой плотине: во время коротких передышек, ночью в постели, за едой. Она ловила себя на том, что прислушивается к обрывкам разговоров шиноби на улице о ситуации на северных границах, что высматривает в небе почтовых ястребов, что вздрагивает каждый раз, когда кто-то упоминает клан Кагуя. Её тело, измученное тренировками, требовало отдыха, но разум не давал покоя. В тот день Мадара сам позвал её с собой в кабинет Хокаге. Это было необычно — он редко брал её на официальные встречи. — Хаширама просил обсудить что-то важное по поводу северных границ. Ты всё ещё носишь фамилию Сенджу, хоть и живёшь под моей крышей. Так что пойдём. Послушаешь из первых уст. Она согласилась без колебаний. Надела тёмное, строгое кимоно то, что приличествовало визиту к Хокаге. Красные ногти всё так же блестели, заколка с алыми цветами сдерживала волосы, а кольцо на цепочке лежало поверх ткани, у самого сердца. Она всё ещё не надела его на палец. Не могла. Пока не могла. В кабинете Хокаге было тепло, уютно и пахло деревом, нагретым солнцем, и чем-то сладковатым — наверное, трубочным табаком, который курил Хаширама. Сам Первый Хокаге сидел за массивным столом, заваленным свитками, и его лицо, обычно излучающее жизнерадостность и оптимизм, было непривычно сосредоточенным, даже хмурым. Увидев Микото, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, словно приклеенной. — Микото. Рад тебя видеть в добром здравии. Как ты? Мадара сказал, ты гостишь у него. — Жива. Тренируюсь. Привожу себя в порядок. — Она опустилась на предложенную подушку рядом с Мадарой, который уже сидел с непроницаемым лицом. — Это хорошо. Очень хорошо. — Хаширама помялся, нервно потеребил свиток, лежащий перед ним, и наконец сказал то, ради чего, видимо, и позвал их: — Я хотел поговорить о Тобираме. Сегодня утром от него пришло письмо. Он просит подкрепление. Внутри у Микото что-то дрогнуло, оборвалось и ухнуло вниз, в ледяную пустоту. Она знала Тобираму достаточно, чтобы понимать: он никогда не просил подкрепления просто так. Его гордость, его уверенность в собственных силах и его стратегический ум не позволяли ему этого. Если он писал такое письмо, значит, его внутреннее чутьё — то самое, параноидальное, обострённое годами войны, которое никогда его не подводило, — кричало об опасности на пределе громкости. Хаширама продолжил, словно прочитав её мысли: — Он пишет, что это «мера предосторожности». Что Кагуя активизировались и он просто хочет перестраховаться, чтобы избежать лишних потерь. Но я знаю своего брата. Он бы не стал писать такое, если бы не чувствовал реальной угрозы. Он скорее бы погиб сам, чем попросил о помощи, если бы не считал ситуацию критической. Тишина в комнате стала осязаемой, густой. Мадара молчал, глядя в одну точку. Хаширама смотрел на Микото с тревогой и надеждой. И тогда она сказала это. Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их осознать, проанализировать, взвесить все «за» и «против». — Я пойду. Хаширама удивлённо распахнул глаза. Даже Мадара чуть повернул голову, хотя выражение его лица не изменилось. — Микото, это очень опасно, — начал Хокаге осторожно. — Ты не на службе, ты не обязана… Это не твоя война. Ты — жена главы клана, а не рядовой шиноби. Твоё место — здесь, в безопасности. — Я пойду, — повторила она, и в её голосе зазвенела сталь, закалённая годами боёв и потерь. Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Хашираме. — Это мой муж. Если он чувствует опасность, если его чутьё бьёт тревогу, — моё место рядом с ним. Не в тылу, не в поместье за высоким забором. Рядом. Плечом к плечу. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока он там рискует жизнью. Мадара посмотрел на неё долгим, тяжёлым, изучающим взглядом, который, казалось, проникал в самую душу. Он видел её решимость, её страх, который она умело прятала за бравадой, и что-то ещё — что-то очень личное, чего она сама, возможно, до конца не понимала. А потом он кивнул. Медленно, веско. — Я с тобой. И мои люди. Учиха не бросают своих в беде. — Он не Учиха, — тихо возразила Микото, не глядя на него. Она знала, что это прозвучит жалко. — Ты — Учиха. Значит, он тоже считается. — Мадара поднялся, и его огромная фигура, казалось, заполнила весь кабинет. — Собирай отряд. Нагато, Хикару и ещё несколько проверенных бойцов. Выезжаем через час. Время не ждёт. Через час отряд Учиха — Мадара, молчаливый Нагато, ворчащий Хикару и ещё несколько опытных шиноби с суровыми лицами — собрался у ворот квартала. Вечерний воздух был прохладен, пахло приближающейся ночью и пылью. Хаширама вышел проводить их. Его лицо было бледным, но в глазах горела решимость, смешанная с братской тревогой. — Будьте осторожны. Там, в горах, сейчас настоящая мясорубка. И… пожалуйста, привезите его живым. Я не переживу, если с ним что-то случится. — Привезём, — коротко бросил Мадара, поправляя перевязь с мечом. В этот самый момент дверь дома Мадары отворилась, и на пороге появилась Микото. Все замерли. Разговоры стихли. Взгляды скрестились на ней, словно лучи света в линзе. На ней была та же боевая одежда Учиха — тёмная, почти чёрная, облегающая каждый изгиб тела, с высоким воротом, надёжно защищающим шею, и усиленными вставками на плечах. Одежда воина, а не жены аристократа. Верхняя часть её волос была собрана на затылке заколкой с тюльпанами, которые сейчас, в сгущающихся сумерках, казались каплями застывшей крови. Нижние пряди свободно падали на плечи. Красные ногти блестели в свете фонарей, сжимая рукоять катаны. Кольцо на цепочке поблёскивало на шее. Но главное было не в этом. Взгляды всех собравшихся приковал не её наряд и не её оружие. На спине, там, где ещё вчера алел красно-белый веер Учиха — символ её клана, её крови, её прошлого, — теперь белел чёткий, вышитый, бросающийся в глаза герб Сенджу. Он сидел так естественно, так органично, словно она родилась с этим знаком на спине. Словно он всегда там был, просто скрытый от чужих глаз. Словно она наконец-то заняла своё законное место. Хаширама замер, как громом поражённый. Его глаза расширились, а на лице промелькнула целая гамма чувств: шок, неверие, понимание, а затем — тёплое, благоговейное, смешанное с огромной благодарностью. Он смотрел на эту женщину — на жену своего брата, на бывшего врага, — и видел перед собой не просто супругу по политическому расчёту. Он видел воительницу, которая сделала свой выбор. Которая приняла его брата — со всем его тяжёлым, кровавым прошлым, со всей его тьмой и холодностью. Которая готова была идти за ним в бой, прикрывать ему спину и, если понадобится, умереть за него. И этот белый герб на чёрной одежде был самым красноречивым признанием, которое только можно было себе представить. — Микото… — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: удивление, трепет, надежда. Она встретила его ошарашенный взгляд и чуть улыбнулась — уголками губ, чуть насмешливой улыбкой, за которой она прятала всё остальное. — Что, Хокаге-сама? Не ожидали от меня такой смены гардероба? — Нет. — Он медленно покачал головой, но в его глазах уже плясали тёплые искры. — Не ожидал. Честно говоря, я думал, что пройдут годы, прежде чем ты примешь это. Но это… это правильно. Очень, очень правильно. Тобираме повезло. Хотя он, болван, наверное, этого ещё не осознал. Мадара, стоявший чуть поодаль, смотрел на неё. Его лицо, оставалось непроницаемым, но в тёмных, почти чёрных глазах мелькнула тень удовлетворения, проблеск гордости за свою «сестрёнку». Он ничего не сказал. Просто кивнул ей — коротко, скупо, по-мужски. В этом единственном кивке было всё: признание её права на этот выбор, одобрение её поступка и молчаливое обещание поддержки. Всё в одном жесте. Нагато и Хикару переглянулись. Хикару присвистнул — негромко, но с чувством. — Ну наконец-то, — протянул он, оглядывая её с ног до головы. — А то ходила, как неродная. Как потеряшка. Теперь сразу видно, кто ты и где твоё место. Сенджу Микото, значит. Звучит, конечно, как ругательство, но герб тебе идёт. Серьёзно. Как будто всегда там был. Только не запачкай его в первой же драке, а то муж расстроится. — Заткнись, Хикару, — беззлобно бросила Микото, но в её глазах мелькнули благодарные искры. — Молчу, молчу. — Он поднял руки в шутливом жесте капитуляции. Нагато молча кивнул, соглашаясь со словами товарища. В его взгляде читалось уважение. Микото поправила катану на поясе, ощущая, как непривычно, но правильно смотрится герб Сенджу на её спине. Она подняла голову и посмотрела на дорогу, уходящую в горы, на север, где сейчас завывали ледяные ветра. Где-то там, в белом безмолвии, был он. Её муж. Её Сенджу. Её самый сложный, самый мучительный и самый осознанный выбор в жизни. — Идём, — сказала она, и её голос прозвучал ровно и твёрдо. — У нас мало времени. И если он там умрёт, пока мы тут болтаем, я этого никому не прощу. В первую очередь — ему самому. Отряд двинулся в путь, растворяясь в сгущающихся сумерках. Хаширама смотрел им вслед, пока их фигуры не превратились в точки на горизонте. На его губах играла лёгкая, почти незаметная, но очень тёплая улыбка. «Тобирама, брат мой. Ты даже не представляешь, какая женщина тебя ждёт. И, похоже, ты ей нужен так же сильно, как она тебе. Хоть вы оба слишком упрямы, чтобы признать это.» --- Тобирама стоял на самом краю обледенелого уступа, и ветер, не знающий пощады, рвал из его рук карту — дорогой пергамент с нанесёнными от руки пометками, который он изучал последние полчаса. Снежная крупа секла лицо, забивалась за воротник, но он не замечал этого холода. Его беспокоило другое — ледяное, липкое чувство где-то под ложечкой, которое он, старый вояка, привык называть «чутьём». Оно кричало об опасности — глухо, настойчиво, как барабанная дробь перед казнью. Но мысли путались. В них, словно навязчивый мотив, вплетались совсем другие образы: чёрные, бездонные глаза, нежный голос после сна, и ощущение тепла её тела под ладонями в ту, последнюю ночь перед его отъездом. «Сосредоточься. Ты на войне. Она далеко. В Конохе. В безопасности.» Он встряхнул головой, отгоняя наваждение, и снова уткнулся в карту. Маршрут был продуман до мелочей, разведка проведена, все возможные точки для засад учтены. Кроме одной — он недооценил скорость передвижения Кагуя в этих снегах. Они двигались быстрее, чем предполагали его расчёты. И засада, которую он планировал обойти с фланга, оказалась на сутки ближе. Он отправил одного из шиноби за подкреплением в Коноху. Но, как выяснилось, слишком поздно. Когда первые костяные шипы, острые, как бритвы, с влажным, отвратительным хрустом взрезали снежный покров у самых его ног, он понял всё мгновенно. «Ловушка. Мы в ловушке.» Снег вокруг взорвался фонтанами ледяной крошки, ослепляя и оглушая. Из-под белого савана, словно мертвецы, восставшие из промёрзших могил, поднимались фигуры Кагуя — высокие, неестественно бледные, с костяными наростами, пробивающими кожу на плечах, руках, лицах, как клыки неведомых чудовищ. Их глаза горели безумным, голодным огнём фанатиков, а из ладоней и предплечий с отвратительным треском вырастали клинки из собственных костей — зазубренные, кривые, смертоносные. Воздух наполнился скрежетом кости о кость и боевыми кличами, от которых стыла кровь в жилах даже у самых опытных воинов. — Рассредоточиться! Занять круговую оборону! — рявкнул Тобирама, одним движением выхватывая меч из ножен. — Держать строй, не дайте им разорвать нас на группы! Отряд АНБУ в белых масках рассыпался, словно единый, слаженный организм, занимая оборону. Шиноби двигались чётко, экономно, но их было катастрофически мало. А Кагуя наступали волнами — одна за другой, и каждая новая волна была выше, яростнее и безумнее предыдущей. Их было слишком много. Иномаки возник рядом с ним словно из ниоткуда, надёжно прикрывая спину. Его обычная улыбка, вечная спутница даже в самых жарких переделках, исчезла, сменившись сосредоточенным, злым оскалом. — Сенджу, кажется, твои хвалёные расчёты дали сбой! — крикнул он, с силой отбивая костяной шип, летящий прямо в голову Тобирамы. — Их тут втрое больше, чем мы ожидали! Твоё чутьё, видимо, сегодня решило взять выходной! — Заткнись и бейся, Яманака! Или я сам тебе выходной устрою — вечный! — прорычал в ответ Тобирама, не оборачиваясь. Они бились. Тобирама двигался как отлаженная машина смерти — каждое движение было точным, выверенным до миллиметра, продиктованным не эмоциями, а холодным, тактическим расчётом. Его меч рассекал морозный воздух с тихим, угрожающим свистом, встречая на своём пути кость и плоть, оставляя за собой кровавый след. Он был быстр, смертоносен, неумолим. Каждый его приём — результат тысяч часов тренировок, каждого убитого врага, каждой выигранной битвы. Но даже он, гений тактики и один из сильнейших шиноби своего времени, не мог быть везде одновременно. Один из Кагуя — огромный, выше остальных на две головы, с целым костяным копьём, выросшим вместо правой руки, — прорвал строй, словно таран. Его глаза, белёсые, как у слепца, нашли свою цель — фигуру командира в белом плаще. Он замахнулся. Копьё, острое, как хирургический скальпель, с влажным чавкающим звуком отделилось от его руки и, рассекая воздух, полетело прямо в грудь Тобираме. Тобирама увидел это краем глаза, боковым зрением, затуманенным усталостью и пеленой летящего снега. Время для него замедлилось — как это всегда бывает в моменты смертельной опасности, когда мозг начинает работать с утроенной скоростью. Он видел каждую, самую незначительную деталь: как крошечные снежинки застыли в воздухе вокруг летящего копья, словно невидимая рука поставила мир на паузу; как капли чужой, ещё тёплой крови срываются с его острия и, не долетая до земли, превращаются в алые льдинки; как безумная, торжествующая ухмылка растягивает тонкие, бескровные губы Кагуя, предвкушающего победу. Он понял, что не успеет уклониться. Меч был в другой руке, тело, измотанное боем, не слушалось — слишком медленно, слишком поздно. Вот и всё. Конец. Он закрыл глаза. Не от страха — от какой-то странной, усталой обречённости. И в этот самый момент, на грани между жизнью и смертью, в его сознании вспыхнул звук. Тонкий, мелодичный звон — как будто порыв ветра тронул крошечные металлические лепестки. Звук её заколки. Той самой, с цветами, которая выпала из её волос, когда он нёс её по коридору резиденции Хокаге в тот самый день. Звук, который он слышал всего один раз в жизни, но который врезался в его память навсегда — как обещание, как приговор, как единственно возможное спасение. Микото. Перед его внутренним взором вспыхнуло её лицо. Не такое, каким он видел его в гневе или в моменты страсти, а такое, каким оно было в то самое утро, перед его отъездом, когда она, ещё сонная, растрёпанная, в одном тонком шёлковом халате, поцеловала его на прощание. «Буду ждать». Её глаза — чёрные, бездонные колодцы, в которых он тонул каждый раз, когда осмеливался посмотреть слишком долго. Её голос — с волнующей хрипотцой, который он слышал даже сейчас, на самом краю. Её запах — чай, распускающиеся цветы персика и что-то ещё, неуловимое, принадлежащее только ей. «Я не увижу её больше. Я никогда не скажу ей, что...» — Мать твою, Сенджу! Обещал ведь вернуться! Мне ещё рано быть вдовой, у меня на тебя были совсем другие планы! Он распахнул глаза. В каких-то немыслимых, невероятных сантиметрах от его лица, прямо напротив его груди, замерло костяное копьё. Оно было отведено в сторону тонкой, изящной катаной с красной лентой на рукояти — лентой, цвет которой так напоминал её ногти. И над этой катаной, в вихре развевающихся чёрных волос и алом, пульсирующем пламени активированного шарингана, стояла она. Микото. Его жена. Его Учиха. Его погибель и его внезапное, ошеломляющее спасение. Она была не в кимоно, в котором он привык видеть её дома. На ней была боевая одежда Учиха. Та самая, в которой она билась против Сенджу в дни войны — тёмная, почти чёрная, облегающая каждое её движение, словно вторая кожа. Одежда шиноби, а не жены главы клана. Одежда, в которой она, по-видимому, чувствовала себя собой — Учиха Микото, а не «госпожой Сенджу». Часть её волос была собрана на затылке её заколкой — которая сейчас, в этой кровавой мареве боя, казались каплями свежей крови на чёрном шёлке, нижняя часть была распущена и развевалась на ледяном ветру, словно боевое знамя. И только две детали в её облике кричали о том, что она больше не просто Учиха. Первая — герб на спине. Белый, прямо по центру, там, где его видел каждый враг и каждый союзник. Герб Сенджу. Он сидел так, словно она родилась с ним, словно он всегда был частью её существа. Вторая — на шее, на тонкой серебряной цепочке, поблёскивало обручальное кольцо, которое она упорно не носила на пальце, но и не снимала с шеи, словно тайный оберег. Её ярко-красные ногти — её неизменный, дерзкий штрих — сжимали рукоять катаны, и в этом контрасте алого на чёрном было что-то хищное, опасное и невероятно завораживающее. Время, застывшее было на грани, снова вернулось в свой нормальный, сумасшедший ритм. Копьё, отброшенное её катаной, с глухим стуком вонзилось в мёрзлую землю в каком-то метре от них, подняв фонтан ледяной крошки и мёрзлых комьев. Она стояла перед ним — маленькая, яростная, невероятно живая, — и её шаринган горел алым пламенем. Три томоэ вращались, предугадывая каждое движение врага, и в их неверном, дрожащем свете её лицо казалось вырезанным из огня. — Ты... — выдохнул он, всё ещё не в силах поверить своим глазам. Слова застряли где-то в горле, перехваченном спазмом. — Что, не ожидал, Сенджу? — она бросила на него быстрый, мимолётный взгляд через плечо, и в этом взгляде, длившемся какую-то долю секунды, он успел прочитать всё: леденящий страх за него, который она так отчаянно пыталась скрыть; глухую, застарелую злость на него за все его просчёты; огромное, затопившее всё существо облегчение от того, что она успела; и что-то ещё — тёплое, отчаянное, живое, чему он боялся дать название даже в своих мыслях. — Решил героически сдохнуть и оставить меня вдовой? Хрен тебе, Сенджу. Я не для того тащилась через полстраны, вытрясала из твоего брата правду и поднимала на уши весь клан Учиха, чтобы ты тут валялся на снегу с дыркой в груди. У меня на тебя планы. Долгие, нудные и, возможно, немного унизительные для твоей гордости. — Я не... — начал было он, пытаясь возразить. — Заткнись и бейся! — рявкнула она, резко разворачиваясь к наступающим со всех сторон Кагуя. — Потом наговоришься. Если выживешь. А я, так уж и быть, прослежу, чтобы выжил. В конце концов, я слишком много сил в тебя вложила, чтобы позволить каким-то костлявым уродам всё испортить. Она ринулась в самую гущу схватки, и Тобирама на какую-то долю секунды замер, глядя ей вслед. Её фигура в тёмной одежде, с его белым гербом на спине, двигалась по заснеженному полю боя, словно оживший миф, словно нечто невозможное, сотканное из противоречий и боли. « Планы? Какие ещё, демоны её раздери, планы?» Но времени на раздумья не оставалось. Справа на него наседал ещё один Кагуя, размахивающий костяной дубиной, и он, встряхнувшись, вскинул меч, возвращаясь в бой с удвоенной яростью. Краем глаза, продолжая отбивать атаки, он не мог не следить за ней. Она двигалась по полю боя не как обычный шиноби — как огненный смерч, ворвавшийся в царство льда и костей. Она была в своей стихии. В этой старой, выцветшей от времени и стирок одежде, с катаной в руках, она двигалась так, будто наконец-то вернулась домой после долгого, изнурительного путешествия. Каждое её движение было отточенным, выверенным, рождённым годами изнурительных тренировок сначала с Изуной, а потом и с Мадарой. Она проскальзывала под летящими в неё костяными шипами с грацией дикой кошки, уворачивалась от ударов, которые, казалось, должны были неминуемо её настигнуть, и отвечала — быстро, точно, смертельно. Её катана с влажным свистом рассекала воздух, оставляя за собой размытые алые дуги, а красные ногти на рукояти мелькали, словно капли свежей крови на чёрном фоне. Слева от неё, словно тень, возник Нагато — высокий, молчаливый, с двумя короткими мечами в руках. Он двигался бесшумно, прикрывая её фланг без единого слова, без команды — просто потому, что так было всегда, с тех самых пор, как они ещё детьми ходили в разведку втроём: она, Изуна и он. Справа, словно медведь, вломился в строй врага Хикару — коренастый, злой, с тяжёлым боевым молотом в руках, который он обрушивал на головы врагов с методичной, уставной яростью. Они не договаривались. Им это было не нужно. Они знали друг друга, как знают только те, кто прошёл вместе через десятки, сотни боёв. Чувствовали дыхание друг друга спиной. — Нагато, слева! У него шипы на предплечьях! — крикнула Микото, даже не оборачиваясь. Нагато уже был там — перехватил Кагуя, заходящего с фланга, коротким, экономным взмахом перерезал ему горло, даже не взглянув на упавшее тело, и молча кивнул, давая понять, что услышал. — Хикару, прикрой спину! Эти двое пытаются зайти сзади! — Сама прикройся! — огрызнулся Хикару, с хрустом опуская молот на чью-то голову. — Я тебе не нянька! — но уже встал так, чтобы надёжно защитить её спину от внезапной атаки. Они двигались как единый организм. Как в старые, полузабытые времена. Только теперь на её спине, прямо по центру, красовался белый герб Сенджу, и каждый из них это видел. И каждый, чёрт бы их всех побрал, дрался сейчас так, словно этот герб был их собственным, родовым. Иномаки, оказавшийся рядом с Тобирамой и с трудом отбивающий атаку с фланга, вдруг расхохотался — нервно, но искренне. — Госпожа, вы сегодня в особенном ударе! Давненько я так не веселился на задании! Красные ногти, боевая форма Учиха — вам это идёт куда больше, чем все эти шёлковые кимоно, в которых вы ходите дома. Честное слово! — Заткни свою пасть, Яманака! — рявкнул Тобирама, с силой пронзая очередного Кагуя, попавшегося под руку. — Или я лично тебе её зашью! — А что такого? — Иномаки, уклоняясь от нового шипа, умудрился подмигнуть Микото. — Госпожа права. Ты реально чуть не схлопотал копьё в грудь по собственной глупости. А она тебя спасла. Как в тех дешёвых любовных романах, которые тайком читает твоя Юки. Только там героиня обычно в бальном платье и падает в обморок при виде крови, а тут — в полной боевой выкладке и с гербом твоего клана на спине. Мне такая версия нравится куда больше. — Я тебе сейчас устрою такой дешёвый роман, что ты до конца жизни заикаться будешь! — Микото метнула в него свирепый взгляд, но в её глазах, горящих алым пламенем шарингана, плясали бесовские, озорные искры. Её красные ногти сжали рукоять катаны ещё крепче. — Будешь лежать в луже собственной крови и пускать слюни, пока я, так уж и быть, буду тебя спасать! — Обещаете, госпожа? — Иномаки картинно прижал свободную руку к сердцу, чуть не пропустив удар. — Я тронут. До самой глубины моей чёрствой души. — Идиоты, — процедил Тобирама сквозь зубы, но в его голосе, помимо воли, не было прежней злости. Только бесконечная, свинцовая усталость. И что-то ещё, что он тщательно пытался скрыть даже от самого себя — почти нежность. Микото тем временем уже неслась к следующему врагу, не обращая внимания на их перепалку. Её движения были резкими, рваными, но при этом невероятно плавными и текучими. Молниеносный уклон от летящего в голову шипа, жёсткий блок, от которого заныло запястье, стремительный выпад, и враг падает навзничь, заливая снег кровью. Она не просто билась — она танцевала. Танец смерти, танец ярости, танец женщины, которая пришла спасти своего мужчину и заодно выпустить скопившийся за недели пар. — Эй, ты, костлявый! — крикнула она здоровенному Кагуя, который попытался зайти ей за спину, пока она разделывалась с его товарищем. — У тебя кость из башки торчит. Выглядит глупо. Тебе никто никогда об этом не говорил? Или у вас, у Кагуя, это считается писком моды? Кагуя взревел от ярости и, выставив перед собой костяные клинки, выросшие из предплечий, бросился на неё. Она легко, играючи ушла в сторону, подсекла его ногу, и когда огромная туша с грохотом рухнула на землю, подняв облако снежной пыли, она одним точным, почти ленивым движением вонзила катану ему в затылок. Красные ногти блеснули в тусклом свете, пробивающемся сквозь тучи. — Я же говорила, — пробормотала она себе под нос, вытирая окровавленное лезвие о его же плащ. — глупо. Рядом с ней, словно скала, возник Мадара — огромный, грозный, с сияющим остовом Сусаноо за спиной, разрывающим врагов на части. Его тёмные, почти чёрные глаза нашли её фигуру в этом хаосе, и он усмехнулся — редкой, скупой усмешкой, которую позволял себе только среди своих, самых близких. — Неплохо двигаешься, сестрёнка. Для Сенджу. — Заткнись, Мадара. — Она с лёгкостью отбила ещё один костяной шип, летящий в Нагато. — Я Учиха до мозга костей. И герб на моей спине этого не изменит. И ты прекрасно это знаешь. — Вижу, что не изменил. — Он отбросил очередного Кагуя в сторону, даже не взглянув на него. — Кстати, твой муж там чуть не умер, пока ты красовалась перед всеми. Может, поможешь ему, а? А то он опять в какое-нибудь копьё влетит по своей рассеянности. — Он не умер. Я успела. — Она бросила быстрый, тревожный взгляд на Тобираму, который бился в нескольких метрах от неё, сдерживая натиск сразу троих. — И он не «мой муж». Он... просто муж. По договорённости. Так, формальность. — Ага, конечно, «формальность». — Мадара фыркнул, и в этом звуке было больше сарказма, чем в иной длинной речи. — Поэтому ты тащилась через полстраны, подняла на уши весь мой клан, надела его герб на спину и чуть не убила Хикару, когда он имел неосторожность сказать, что ты теперь «Сенджу Микото» и твоё место — дома, за вышивкой, а не на поле боя. — Он сам напросился, — буркнула она. — Как скажешь, Льдинка. — Мадара отвёл взгляд, но в его тёмных, непроницаемых глазах мелькнуло что-то отеческое. — Бейся давай. Потом поговорим. Без свидетелей. Она кивнула и снова ринулась в бой, в самую его гущу. Тобирама, отбивая атаку за атакой, не мог заставить себя отвести от неё взгляд. Она была на своём месте. И её команда — Нагато, Хикару, Мадара — двигалась вместе с ней, как единое целое. Как стая волков, где каждый знает своё место и свою роль. Они прикрывали её, она прикрывала их. Они не смотрели на чужой герб на её спине — они смотрели на неё. На Микото. На свою. На ту, кого знали с детства. Иномаки, снова оказавшийся рядом и прикрывающий его спину, не унимался. Его, казалось, сам бог веселил в этой кровавой бане. — Сенджу, признайся честно, только мне, по-дружески: ты рад, что она здесь? — Яманака, это не твоё дело. Занимайся боем. — Рад, рад. Я же вижу. У тебя глаза горят. И не только от этой твоей фирменной ярости. — Иномаки ухмыльнулся, с трудом отбивая очередной костяной шип. — Слушай, а вот скажи, если бы она не успела? Вот в ту самую секунду, когда копьё летело тебе в грудь, о чём бы ты подумал в самый последний момент? О её глазах? О её голосе? Или о... — Яманака. — Голос Тобирамы был холоднее арктического льда и острее его собственного меча. — Хватит. Замолчи. Немедленно. Или я сам тебя убью, и мне не понадобятся для этого никакие Кагуя. — Всё-всё, понял. Молчу, как рыба. — Иномаки поднял руки в шутливом жесте капитуляции, но его наглая ухмылка и не думала сходить с лица. — Просто констатирую очевидный факт: ты влюблён. По самые уши. И она тоже. Просто вы оба — редкостные идиоты. И, кстати, она в этой боевой одежде Учиха с твоим гербом на спине и с этими её красными ногтями — это самое горячее, что я видел за последние лет десять. Ты счастливчик, Сенджу. Большой счастливчик. Тобирама ничего не ответил. Он смотрел на Микото, которая в этот самый момент, с грацией дикой кошки, отбивала яростную атаку сразу двух наседающих на неё Кагуя, и что-то в его груди, под рёбрами, сжималось — болезненно, сладко и, кажется, уже необратимо. «Она здесь. Она пришла за мной. В своей старой одежде, но с моим гербом на спине. С этими её невозможными красными ногтями на рукояти катаны. Она спасла мне жизнь. Рисковала своей. И я, видит Ками, никогда её теперь не отпущу.» Бой постепенно стихал. Кагуя, потеряв преимущество внезапности и столкнувшись с яростным, хорошо организованным отпором, начали отступать, зализывая раны и унося с собой убитых и раненых. Отряд Учиха, ведомый неумолимым Мадарой, добивал остатки. Микото, тяжело дыша, остановилась посреди усеянного трупами поля, вытирая окровавленную катану о край плаща убитого врага. Её волосы окончательно растрепались, на левой щеке алела свежая, неглубокая царапина, но глаза горели победным, торжествующим огнём. Пальцы, всё ещё сжимающие рукоять оружия, блестели в тусклом, пробивающемся сквозь тучи свете заходящего солнца. Белый герб Сенджу на её спине был забрызган грязью и чужой кровью, но всё ещё оставался отчётливо виден — как знамя, пронесённое через бой. Тобирама подошёл к ней. Молча. Без единого слова. Она подняла на него уставший, но всё ещё дерзкий взгляд. — Ну что, Сенджу? Живой, как вижу? — Живой. Исключительно благодаря тебе. — Вот и славно. — Она со звоном убрала катану в ножны, и её красные ногти мелькнули в воздухе в последний раз. — В следующий раз, когда надумаешь умирать, будь добр, предупреди меня заранее. Я хотя бы накрашусь как следует. И, может быть, надену что-нибудь поприличнее. А то в этой старой одежде одни воспоминания о том, как мы вас, Сенджу, били в былые времена. Неловко как-то. Он усмехнулся — устало, вымученно, но совершенно искренне. Эта усмешка была подобна редкому солнечному лучу, пробившемуся сквозь свинцовые тучи. — Ты невозможная женщина, Микото. — Я в курсе. Именно поэтому ты меня и... — она вдруг осеклась на полуслове, поймав его взгляд. В его красных глазах не было привычного льда. Только бездонная усталость, огромная, затопившая всё благодарность и тёплое, живое, почти осязаемое, чему она всё ещё отчаянно боялась дать название. — Поэтому ты меня и терпишь. — Не только терплю, — тихо ответил он, и от звука его голоса у неё по спине побежали мурашки. — Потом, Сенджу, — сказала она так же тихо, но в её голосе не было прежней резкости или насмешки. — Всё потом. Сначала добьём этих костлявых уродов, чтобы они больше не смели поднимать на тебя руку. Он кивнул. И они снова, плечом к плечу, ринулись в затихающий бой — туда, где отряд Учиха добивал последних, самых упорных Кагуя. И в этом было что-то правильное, что-то такое, что и должно было случиться с самого начала. --- Бой закончился. Последние, самые отчаянные Кагуя растворились в наступающих сумерках, унося с собой своих раненых. Над полем, усеянным телами и залитым кровью, повисла особенная, звенящая тишина, какая бывает только после хорошей, жестокой драки. Ветер лениво гнал позёмку, заметая кровавые следы и укрывая павших белым саваном. Закатное солнце, пробившееся сквозь разрывы в тучах, красило снег в апельсиновые и багряные тона, и в этом обманчиво-живописном свете даже трупы врагов выглядели почти торжественно. Микото стояла посреди этого ледяного безмолвия, уперев руки в бока, и пыталась отдышаться. Её катана, которую она небрежно воткнула в ближайший сугроб, торчала из снега под немыслимым углом. Одежда была порвана на левом плече, открывая край окровавленных бинтов, которыми она наспех перевязала неглубокий порез. Герб Сенджу на спине, её новый, ещё не обмятый герб, был заляпан грязью и кровью, но держался крепко — она машинально проверила, скосив глаза. Красные ногти, всё ещё яркие, как капли свежей крови, царапнули жёсткую ткань, когда она поправила высокий ворот. Заколка каким-то чудом уцелела в её растрёпанных, спутанных волосах, хотя нижние пряди давно выбились и лезли в лицо, прилипая к влажной от пота коже. Кольцо на цепочке болталось у самой шеи, приятно холодя разгорячённую кожу. — Жива, — констатировала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, и её голос прозвучал хрипло, но с нотками удовлетворения. — Удивительно. А ведь кто-то говорил, что замужество меня размягчит и я растеряю все свои навыки. Тобирама возник рядом с ней, словно соткавшись из сгущающихся сумерек. Без меча — он его где-то бросил, прямо в снег, и тяжёлый клинок ушёл в снег по самую рукоять, торча теперь белым памятником. Его плащ был изорван в клочья, на скуле алела такая же свежая царапина, как и у неё, волосы растрепались и прилипли ко лбу, но взгляд — цепкий, живой, голодный — был прикован исключительно к ней. Он смотрел на неё так, словно не видел никого и ничего вокруг. Словно она была единственным, что имело значение в этом мире. Микото открыла рот, чтобы съязвить что-нибудь про его потрёпанный вид, но не успела. Тобирама просто сгрёб её в охапку. Крепко. До хруста в рёбрах, до нехватки воздуха. Одна его рука властно легла на её поясницу, притягивая ближе, а вторая — на затылок, прижимая её лицо к своей груди. От него пахло кровью, едким потом, гарью от использованных техник, летним штормом. Запахом, который она так отчаянно пыталась забыть все эти дни. — Сенджу! — пискнула она, уткнувшись носом в его пропитанный битвой плащ. — Ты что творишь? Решил добить меня после боя? Задушишь ненароком — будешь мне должен! — За что? — Его голос прозвучал глухо откуда-то сверху, и она почувствовала, как вибрирует его широкая грудь. — За спасение твоей драгоценной шкуры! Думаешь, я бесплатно под копья прыгаю? У меня, знаешь ли, расценки. Очень высокие. Ты теперь по гроб жизни в долгах передо мной. Он чуть ослабил свою железную хватку и посмотрел на неё сверху вниз. В его красных глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, сейчас плясали живые искры. Почти тёплые. Почти человеческие. — Какие ещё расценки? — спросил он, и в его голосе послышалось любопытство. — Потом скажу. Когда отдышусь. И когда перестану чувствовать себя игрушкой, которую тискает медведь. — Она слабо пихнула его кулаком в грудь, но он даже не пошевелился. — Серьёзно, Сенджу, отпусти. На нас люди смотрят. Твой авторитет сурового командира АНБУ рушится на глазах у подчинённых. — Пусть смотрят, — ответил он, не разжимая рук. — Мне плевать. — О, боги, ты невыносим. — Она закатила глаза, но её руки самостоятельно обвились вокруг его спины и вцепились в остатки плаща. — Ладно, уговорил. Ещё пять секунд. Ровно пять. Потом я начинаю колоть тебя кунаем. Сбоку раздался знакомый, полный ехидства смешок. Иномаки, как всегда, нарисовался из ниоткуда — грязный, довольный, с чужой кровью на щеке и сломанным кунаем в руке. — Госпожа, вы сегодня превзошли сами себя. Сначала спасли ему жизнь, а теперь ещё и счёт выставляете. Деловая хватка, уважаю. Кстати, Сенджу, я бы на твоём месте уже стоял на коленях и благодарил всех богов. — Яманака, — процедил Тобирама, не оборачиваясь и даже не думая разжимать рук. — Иди проверяй раненых. И займись отчётом. — Уже проверил. Все живы, легко отделались. А вот ты, кажется, нет. У тебя лицо, как у человека, который только что с ужасом понял, что его жена не только красивее, но и круче него в бою. Привыкай. Это теперь твоя новая реальность. — Иномаки! — Всё, молчу. — Он поднял руки в шутливом жесте капитуляции и, насвистывая какую-то незатейливую мелодию, отошёл, но его нахальная ухмылка так и не сошла с лица. Микото наконец-то вывернулась из его объятий, поправила съехавшую заколку, одёрнула порванную на плече куртку и бросила на мужа уничтожающий взгляд. — В следующий раз, когда решишь меня обнимать на публике, предупреди заранее. Я хотя бы сниму катану, чтобы случайно не поранить твою драгоценную тушку. — Ты не поранишь, — ответил он с какой-то непоколебимой уверенностью. — Откуда такая уверенность? — Знаю. — Самоуверенный, как всегда. — Она фыркнула, но в уголках её губ, пряталась тёплая, почти счастливая улыбка. В этот момент к ним не спеша подошли Хикару и Нагато. Хикару — коренастый, злой, с боевым молотом на плече, — смотрел на Тобираму так, словно прикидывал, в какое именно место его лучше ударить, чтобы было и больно, и не смертельно. Нагато — высокий, молчаливый, с двумя короткими мечами в ножнах, — просто стоял и ждал, скрестив руки на груди. Хикару остановился прямо перед Тобирамой. Их взгляды встретились. Тишина повисла такая густая, что стало слышно, как ветер шевелит растрёпанные волосы на голове Микото. Он медленно, словно делая величайшее одолжение в своей жизни, протянул руку. Тобирама, помедлив ровно секунду — ровно столько, чтобы показать, что он не боится, но уважает чужую боль, — пожал её. Рукопожатие вышло жёстким, хрустким, мужским. — Ты не достоин её, — сказал Хикару ровным, лишённым эмоций голосом, не разжимая пальцев. — Ни один Сенджу никогда не будет достоин женщины из клана Учиха. И ты мне не нравишься. Ты убил Изуну. Ты сделал её несчастной. Ты заставил её носить свой герб на спине, словно клеймо. И ты чуть не умер сегодня, потому что думал о ней, вместо того чтобы думать о бое. Тобирама выдержал его тяжёлый, обвиняющий взгляд. В его красных глазах не было ни гнева, ни попытки оправдаться. — Я знаю. Всё, что ты сказал — чистая правда. Но я не собираюсь оправдываться. Я просто... я здесь. И я не уйду. Хикару долго, очень долго смотрел на него. Его челюсти были плотно сжаты, а в тёмных глазах отражалась внутренняя борьба. Потом он резко разжал руку и отступил на шаг. — Ладно. Посмотрим, чего ты стоишь, Сенджу. Но если она ещё раз заплачёт из-за тебя, я вернусь. И тогда ты на собственной шкуре узнаешь, что такое настоящая боль. Понял меня? — Понял. Хикару кивнул и перевёл взгляд на Микото. Его суровое лицо чуть смягчилось. — Ты хорошо билась. Почти как в старые, добрые времена. Только теперь у тебя на спине этот... — он небрежно кивнул на герб Сенджу, — ...узор. Смотрится немного странно и непривычно. Но, думаю, со временем привыкнуть можно. — Спасибо, Хикару. Твои комплименты, как всегда, — бальзам на мою израненную душу, — ответила она с лёгкой иронией. — Я не за комплиментами пришёл. Я за правдой. — Он помолчал, что-то обдумывая. — Кстати, ты так и не рассказала ему? — О чём? — не поняла она. — О том, как мы тебя дразнили всю дорогу до этого проклятого перевала. Микото закатила глаза и повернулась к Тобираме, который слушал с непроницаемым лицом. — Знаешь, Сенджу, чего мне стоило выйти в этом твоём гербе перед ними? — Она ткнула пальцем в сторону Хикару и Нагато. — Всю дорогу, пока мы сюда тащились, эти двое изводили меня. Хикару каждые полчаса спрашивал: «Сенджу Микото, ты не забыла, с какой стороны держать меч? Может, тебе фартук повязать, чтобы этот белый герб не испачкать?» А этот, — она зыркнула на молчаливого Нагато, — добавлял: «Смотри не отставай от группы, а то муж расстроится. Он же у тебя великий стратег, привык, чтобы всё шло по его плану». Хикару хмыкнул, ничуть не смутившись. — Я не врал. Ты теперь официально Сенджу. Должна соответствовать новому статусу. Сидеть дома, встречать мужа с миссии с горячим ужином и низким поклоном. — Я тебе сейчас устрою горячий ужин. Прямо в твой наглый глаз, — пообещала она. — Не надо в глаз, — спокойно, почти лениво произнёс Нагато. — Он мне ещё пригодится. Кстати, ты реально хорошо билась. Даже с этим... — он снова кивнул на герб, — ...на спине. Мы уж думали, ты совсем размякла в своём замужестве. Но нет. Всё та же злая, бешеная Учиха. Только теперь с чужим родовым знаком. — Это не чужой герб, — вдруг твёрдо сказал Тобирама, и все, включая Микото, посмотрели на него с удивлением. — Это её герб. Она моя жена. И я горжусь тем, что она согласилась его носить. Повисла ошеломлённая пауза. Микото моргнула, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Хикару приподнял бровь. Нагато хмыкнул, но как-то одобрительно. — Ладно, — сказал Хикару наконец, нарушая тишину. — Уел. Молодец, Сенджу. Красиво сказано. Но я всё равно за ней присмотрю. — Присматривай. Я не против. — Тобирама кивнул. Хикару кивнул в ответ и, бросив последний, долгий взгляд на Микото, развернулся и пошёл прочь, к остальным. Нагато задержался на секунду. — Береги её, Сенджу, — сказал он тихо, почти интимно, глядя Тобираме прямо в глаза. — Она, конечно, та ещё заноза в заднице, но мы к ней привыкли. За много лет привыкли. И если с ней что-то случится по твоей вине, мы придём. Все. И тебе это не понравится. — Я понял тебя. Нагато кивнул и ушёл вслед за Хикару. Микото проводила их взглядом, а потом повернулась к Тобираме. В её глазах плясали бесовские искры, но где-то глубоко внутри теплилась благодарность. — Ну что, Сенджу? Получил благословение моих бывших товарищей по оружию? Теперь ты официально принят в нашу маленькую, но очень злую стаю. Почти. — Почти? — Ну, Хикару ещё не ударил тебя своим молотом. Это очень хороший знак. Обычно он сначала бьёт, а потом уже думает, стоило ли это делать. Тобирама хмыкнул. — Я запомню эту особенность. — Запомни. А теперь идём. Нас ждут. И не отставай, а то опять куда-нибудь вляпаешься. Я не нанималась быть твоим личным телохранителем на постоянной основе. У меня на тебя другие планы. Она развернулась и пошла к остальным, к лагерю. Он догнал её в два широких шага, и его рука легла на её талию — легко, но собственнически. Она не отстранилась. Только бросила через плечо: — Руку убрал. — Нет. — Сенджу. — Микото. Она вздохнула, но ничего не сказала. Так они и пошли — плечом к плечу, его тёплая ладонь на её талии, её белый герб на спине, — в сгущающиеся сумерки, где их уже ждали уставшие, но живые товарищи. Где-то позади Иномаки, наблюдавший эту сцену с видом знатока, толкнул Мадару локтем. — Видал? Она его уже строит, как хочет. А он и рад стараться. Руку не убирает, тащится за ней, как привязанный. Прогресс, однако. Мадара хмыкнул, глядя им вслед с непонятным выражением лица. — Это ненадолго. Она Учиха. Он Сенджу. У них всегда всё будет сложно. — Зато весело, — подмигнул ему Иномаки. — Это да, — согласился Мадара. — За этим точно будет интересно наблюдать. И они пошли следом, оставляя за спиной залитое закатом, усеянное телами поле боя и начиная новую главу — в которой у Микото Сенджу, кажется, наконец-то появился реальный шанс на что-то, кроме застарелой ненависти и боли. --- Ночь опустилась на перевал стремительно и безжалостно, как всегда бывает в горах. Ветер, бесновавшийся весь день, наконец стих, и мороз сразу же стал крепче, кусачий, пронизывающий до самых костей. Дыхание превращалось в густые облака пара, а снег под ногами звенел, словно битое стекло. Отряд разбил временный лагерь в небольшой, защищённой от ветра ложбине: несколько наспех поставленных палаток, костёр в центре, вокруг которого и собрались все выжившие. АНБУ привычно рассредоточились по периметру, выставляя часовых и патрули. Учиха расселись вокруг огня, разбирая снаряжение и перевязывая раны. Микото тяжело опустилась на поваленное, замшелое бревно, вытянула гудящие от усталости ноги к костру и тут же поёжилась от холода. Форма, влажная от пота и местами пропитанная чужой кровью, на морозе стала колючей и ледяной. Герб Сенджу на спине, казалось, впитал в себя весь снег и холод этого проклятого перевала. Она потёрла плечи, стараясь не показать, насколько сильно замёрзла. Тобирама сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло, исходящее от его тела. Он молча проверял своё снаряжение, перебирал подсумки, но уголком глаза постоянно следил за ней. Она это видела, но не подавала виду. Мадара, сидевший напротив и задумчиво глядящий в огонь, вдруг поднялся. Без единого слова он стянул с плеч свой тяжёлый дорожный плащ — чёрный, подбитый густым мехом, пахнущий дымом костра и хвоей, — и молча протянул его Микото. — Держи. Замёрзнешь ведь, Льдинка. Она взяла плащ, даже не удивившись. Просто накинула на плечи, кутаясь в знакомое, надёжное тепло. Это было так естественно, что никто из Учиха даже не повернул головы в их сторону. Хикару продолжал сосредоточенно резать вяленое мясо, Нагато — точить свой меч. Иномаки, правда, приподнял бровь, но благоразумно промолчал. Тобирама замер. Его рука, тянувшаяся к фляге с водой, остановилась на полпути. Он смотрел, как она привычно зарывается в чужой плащ — как по-домашнему, как обыденно она это делает, даже не поблагодарив. Словно так было всегда. Словно Мадара отдавал ей свой плащ сотни раз до этого. И, судя по тому, как спокойно он вернулся на своё место, даже не взглянув на неё, — так оно и было. Микото перехватила его застывший взгляд и невинно поинтересовалась: — Что, Сенджу? Плащ красивый? Мадара всегда носил только хорошие, добротные вещи. — Я заметил, — ответил он ровным, ничего не выражающим голосом. — Он часто давал тебе свой плащ? — Всегда. — Она пожала плечами, поправляя меховой воротник. — Я вечно мёрзла на привалах, как собака. А он вечно ворчал и отдавал свой плащ. Такая у нас сложилась традиция. — Традиция, — повторил Тобирама, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо похожее на ревность, но тщательно замаскированное под обычную констатацию факта. — А ты что, ревнуешь к старому плащу, муж? — она прищурилась, глядя на него с лёгкой издёвкой. — Я не ревную. Я всего лишь оцениваю ситуацию. — И как, оценил? — Плащ тёплый. Спору нет. Но мой — теплее. Он решительно расстегнул свой собственный дорожный плащ и протянул ей. Она посмотрела на него, потом на плащ, потом снова на него. — Сенджу, у меня уже есть один. Двух мне не надо. Я не северный олень, чтобы в две шкуры кутаться. — Мой теплее, — упрямо повторил он. — Плащ Мадары тоже тёплый. Проверено годами в самых суровых условиях. Тобирама сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки, но плащ не убрал. Так и держал его на вытянутой руке, глядя на неё с непроницаемым выражением лица. Иномаки, с интересом наблюдавший эту сцену, не выдержал и вмешался: — Тобирама, ты ей плащ предлагаешь или руку и сердце? У тебя такое лицо, будто ты сейчас стихи читать начнёшь. Расслабься, она просто замёрзла, а не умирает от переохлаждения. — Я в полном порядке, — отрезал Тобирама, но плащ всё же опустил на колени. — Конечно, в порядке. — Иномаки хмыкнул. — Кстати, госпожа, если плащ Мадары вдруг покажется вам недостаточно тёплым, у меня есть запасной. Правда, он немного воняет рыбой, которую я таскал в нём неделю назад, но греет отлично. Микото фыркнула, не удержавшись. — Спасибо за заботу, Яманака. Я запомню твоё щедрое предложение. Если доживу до утра, конечно. — Доживёшь, куда ты денешься. Тут все свои. Даже Сенджу, хоть и смотрит сейчас волком на всех подряд. Тобирама бросил на Иномаки короткий, убийственный взгляд, но промолчал. Его друг был прав — он действительно смотрел волком. И ничего не мог с этим поделать. Через некоторое время, когда костёр прогорел до ровных, жарких углей, а лагерь постепенно затих, Тобирама заговорил снова. Тихо, почти шёпотом, чтобы слышала только она. — Сегодня ночью будет очень холодно. В палатке теплее. — Я в курсе. У меня есть своя палатка. — В моей палатке теплее. И спальник один на двоих. Практичнее. Она медленно повернулась к нему. В его красных глазах плясали отблески угасающих углей. Он смотрел прямо, без тени смущения или стеснения. — Ты предлагаешь мне ночевать с тобой? В одном спальнике? — Это практично. Ты мёрзнешь. Я — нет. Мы согреем друг друга. Это элементарное выживание в экстремальных условиях. — Сенджу, — она усмехнулась, но усмешка вышла острой, как лезвие. — Это прямое нарушение установленного тобой же порядка. Ты сам утвердил эти правила: на миссии никаких личных отношений. Командир спит отдельно. Шиноби спят отдельно. Всё строго по уставу. — Я могу изменить правила. Я командир. — О, конечно. — Её усмешка стала шире, но в глазах появился опасный, колючий блеск. — Ты вообще мастер менять правила, когда тебе это удобно. Особенно в некоторых… лагерях. Особенно когда туда заходят определённые гостьи. Он замер. Она не сказала прямо: «лагерь Сенджу». Не сказала: «женщины Учиха». Но по тому, как мгновенно напряглись его плечи, как в красных глазах мелькнуло болезненное узнавание, она поняла — он услышал. Понял, о чём она. Вспомнил. — Это другое, — сказал он глухо, и его голос прозвучал почти как оправдание. — Конечно, другое. — Она пожала плечами, поправляя на плечах плащ Мадары. — Знаешь, в некоторых лагерях вообще не командир решал, кто ляжет в его спальник. Там были другие… порядки. И командирский спальник обычно согревала я. И поверь, Сенджу, там было очень, очень тепло. Пауза повисла в морозном воздухе, тяжёлая, как свинец. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают угли в костре и ветер шелестит позёмкой по снежному насту. Тобирама смотрел на неё, не отрываясь. В его красных глазах медленно разгорался тёмный, глубинный огонь — не ярость, не гнев, а что-то гораздо более сложное и древнее. Он понял. Понял, о каком лагере идёт речь. О чьём спальнике. О том, кто его согревал в долгие, холодные ночи. И о том, что означало это «согревала» в тех долгих миссиях, когда до клана Учиха было далеко, а до рассвета — ещё дальше. — Понятно, — сказал он наконец. Его голос был ровным, как линия горизонта в степи. — Вот и славно. — Она улыбнулась, но улыбка вышла острой, как осколок стекла. — Так что я, пожалуй, останусь при своих старых, проверенных традициях. У меня их много. И все они проверены годами, не одной миссией. Она поднялась, запахнула на себе плащ Мадары, ставший вдруг необычайно тяжёлым. — Спокойной ночи, Сенджу. Смотри не замёрзни там без меня. — Постараюсь. Она скрылась в своей маленькой одноместной палатке. Он остался у костра, глядя в угасающие, подёрнутые пеплом угли. Иномаки, который всё это время сидел неподалёку и делал вид, что дремлет, приоткрыл один глаз. — Она тебя сделала, — сказал он без тени своей обычной насмешки. — Красиво сделала. Я почти восхищён. — Я заметил, — сухо ответил Тобирама, не поворачивая головы. — Нет, правда, вслушайся в то, что она сказала. «Командирский спальник согревала я». Это же прямым текстом, Тобирама. Она с ним спала. На миссиях. В его палатке. И судя по тому, как спокойно и буднично она это произнесла, — не раз и не два. — Я всё понял, Яманака. — И что ты чувствуешь? Только честно. Тобирама долго, очень долго молчал, глядя в умирающий огонь. — Не знаю, — сказал он наконец, и его голос прозвучал устало и потерянно. — Ревность? Да, безусловно. Но не только. Ещё… какое-то странное, неожиданное уважение. Она не врёт мне. Не пытается притворяться той, кем не является. Не делает вид, что до меня у неё не было жизни. Она просто говорит: «Это было, и я этого не стыжусь. Это часть меня». И это… — Заводит? — подсказал Иномаки с понимающей ухмылкой. — Бесит, — поправил его Тобирама, сжимая кулаки. — И заводит. Одновременно. И я не знаю, что с этим делать. Иномаки хмыкнул и сел, обхватив колени руками. — Знаешь, друг мой, ты влип. По-настоящему, капитально влип. Она тебя насквозь видит, она не боится ни твоего тёмного прошлого, ни своего, ни тебя самого. И при всём при этом она здесь. С твоим гербом на спине, с твоим кольцом на шее, в плаще другого мужчины, но смотрит она, заметь, только на тебя. Ты это понимаешь своей гениальной головой? Тобирама медленно повернулся к нему. — Что ты хочешь этим сказать? — Я хочу сказать, что ты будешь полным идиотом, если отпустишь её. Она выбрала тебя. Не Мадару, не память об Изуне, не кого-то ещё из твоих шиноби. Тебя, Сенджу Тобираму. И она будет проверять тебя, испытывать на прочность, доводить до белого каления своими колкостями и этим её невозможным характером — но она здесь. И если ты выдержишь все эти проверки, если не сломаешься, если покажешь, что ты именно тот мужчина, который ей нужен… — Иномаки сделал многозначительную паузу. — Тогда у тебя есть шанс. Настоящий. Не политический, не договорной. Человеческий. Тобирама молчал, переваривая услышанное. Потом медленно, тяжело кивнул. — Спасибо, Яманака. — Не за что. — Иномаки широко зевнул и снова потянулся. — Но если что, мой спальник тоже довольно тёплый. Вдруг она передумает, а тебя не окажется рядом. Я, так уж и быть, благородно приму удар на себя. — Яманака. — Шучу, шучу. Расслабься, Сенджу. — Он хлопнул друга по плечу. — Иди спать. Завтра будет трудный день. А она всё равно в своей отдельной палатке. И плащ Мадары её греет. Смирись с этим. Тобирама ничего не ответил. Он поднялся, размял затёкшие плечи и пошёл к своей палатке. Но у самого входа остановился и бросил последний, долгий взгляд на палатку Микото. Там было тихо и темно. Он зашёл внутрь, забрался в спальник и долго лежал, глядя в темноту над головой. Её слова всё ещё звучали в ушах, отдаваясь эхом в пустом пространстве: «Командирский спальник согревала я. И поверь, Сенджу, там было очень тепло». Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встала непрошенная, болезненная картина: она, Мадара, палатка, ночь, чужое тепло. Он сжал кулаки до хруста, а потом медленно, с огромным усилием разжал. Она здесь. Со мной. В моём гербе. Всё остальное — прошлое, которое нужно принять и отпустить. С этой мыслью, тяжёлой и одновременно освобождающей, он наконец провалился в беспокойный, чуткий сон. Где-то над заснеженными пиками гор занимался новый, холодный рассвет.