Глава седьмая. Искусство потери контроля

Коридор тонул в густом зимнем сумраке. Масляные лампы ещё не зажгли, и только косые, умирающие лучи закатного солнца пробивались сквозь щели в сёдзи, расчерчивая деревянный пол оранжевыми полосами. В этом зыбком, неверном свете лицо Тобирамы казалось вырезанным из старого мрамора — жёстким и холодным, если не смотреть в глаза. А в глазах у него плескалась паника. Он только что поцеловал её. В губы, по-настоящему, а не тем сухим, церемониальным касанием, которым одаривал в храме при священослужителях. Поцеловал так, словно хотел выпить её дыхание, а потом, отстранившись, сам испугался того, что сорвалось с языка — раньше, чем он успел подумать. — Это не имитация. Слова повисли в спёртом воздухе коридора, и он увидел, как расширились её зрачки — чёрные на алом фоне шарингана, который она всё ещё не умела контролировать до конца. Тобирама отступил на шаг, словно между ними пробежала обжигающая искра. Что я несу? Зачем? — мысль ударила набатом. Он уже видел, как в её голове закручиваются шестерёнки: «А что тогда? А если не имитация, то что это было?» — Я… — начал он и осёкся, чувствуя, как слова застревают в горле. Микото замерла. Сердце колотилось где-то у самого горла, жар волной прокатился от груди к низу живота, оставляя после себя липкое, стыдное томление. Она ненавидела эту реакцию — животную, неконтролируемую, как и всё, что происходило с ней в этом доме. — Ты… — выдохнула она, но он уже перебил, спеша засыпать трещину, которую сам же пробил в своём ледяном панцире. — Иди спать. Ты простужена. — Я не простужена. — Голос её дрогнул, но она заставила себя усмехнуться, хотя губы всё ещё горели от его поцелуя. — Кашляю от твоих поцелуев. Аллергия, знаешь ли. На ложь и неопределённость. Он усмехнулся в ответ — коротко, почти не разжимая губ, но она заметила, как дрогнул уголок рта. — Тогда я перестану тебя целовать. Не хочу стать причиной твоей смерти. — Лучше убей, чем оставь в этом чистилище, — бросила она с вызовом, глядя ему прямо в глаза. — Я Учиха. Мы предпочитаем определённость. Даже если это определённость могилы. Он выдержал её взгляд. В красных глазах мелькнуло уважение, смешанное с усталостью. — Завтра, — сказал он наконец. — Поговорим завтра. — Опять сбежишь? — Я не бегаю. — Бегаешь, Тобирама. — Она склонила голову набок, и чёрные пряди упали на бледную щёку. — Но ладно. Беги. Я пока посчитаю, сколько раз ты соврал мне за этот месяц. Он развернулся и пошёл прочь, чеканя шаг. Но у самого поворота, где коридор уходил влево, его поступь сбилась — на какую-то долю секунды, едва заметно. Она увидела. Она всегда видела. Микото осталась стоять, прижав ладонь к губам, всё ещё хранившим тепло его рта. Внутри всё переворачивалось, и она не могла понять — от ярости, от страха или от того предательского, сладкого предвкушения, которое поселилось под рёбрами. После того разговора в коридоре Тобирама словно испарился. Он уходил затемно, когда Микото ещё спала, зарывшись лицом в подушку, на которой больше не осталось его запаха. Возвращался за полночь, когда в доме гасли последние лампы и даже мыши переставали шуршать за стенами. Завтракал в кабинете, среди свитков и карт. Обедал с Хаширамой, выслушивая бесконечные восторги о новом административном здании в Конохе. Ужинал — когда с отчётами АНБУ, когда у Юки. С Микото они сталкивались в коридорах случайно, словно чужие люди в одном доме. Он бросал короткое «Ты в порядке?», уже отводя взгляд, и не дожидался ответа. — В порядке, — отвечала она ровно, и они проходили мимо друг друга, как в первые дни. Она не говорила, что по ночам её всё сильнее душит кашель — глубокий, рвущий горло, оставляющий во рту привкус железа. Не жаловалась, что слабость с каждым днём только усиливается, а тело ломит так, что хочется выть. Не напоминала, что он обещал поговорить «завтра». Завтра так и не наступило. Он испугался, — поняла она в первый же день. Испугался того, что сказал тогда в коридоре. Что поцеловал меня по-настоящему. Что признал — это не имитация. И теперь прячется в своей раковине, как улитка. Она не бежала за ним. Не умоляла. Не устраивала сцен. Она ждала. Учиха умеют ждать — этому их учит шаринган, замечающий малейшие движения, и гордость, не позволяющая унижаться. Но болезнь не ждала. Кашель становился всё глубже, температура не спадала, еда стояла нетронутой. Аяме, её горничная, каждый день уговаривала позвать лекаря, но Микото только отмахивалась. — Я справлюсь. Я Учиха. Мы не болеем. Но даже в этом полубреду она продолжала цепляться за внешность. Умывалась ледяной водой, пока зубы не начинали стучать. Расчёсывала волосы, выдирая спутанные пряди. Требовала у Аяме новое кимоно — «то, с золотой нитью, оно оттеняет бледность». И ждала. Пусть видит, что она не развалилась. Что женщина Учиха даже на смертном одре остаётся красивой. Однажды вечером, когда кашель рвал горло, а перед глазами плыли красные круги, она услышала его шаги в коридоре. Они остановились у её двери. Она затаила дыхание, прижимая ладонь к губам, чтобы заглушить кашель. Тишина. Долгая, мучительная. Потом шаги удалились. Микото закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось плакать. Но она не заплакала. Она — Учиха. А Учиха плачут только кровью. Пока Микото угасала в своей комнате, Тобирама находил утешение в другом месте. Он приходил к Юки дважды в неделю. Она встречала его в лиловом кимоно с идеально завязанным оби, пахла жасмином и кланялась ровно настолько, насколько требовал этикет. Но в её глазах — тёмных, спокойных — всякий раз вспыхивал огонёк, когда он переступал порог. — Добрый вечер, Тобирама-сама. «-Сама». Раньше он не замечал, как это слово царапает слух. Теперь, после храма, оно раздражало. Но он гнал это чувство прочь. Здесь, в этой комнате с приглушённым светом и предсказуемым сценарием, он был хозяином положения. — Раздевайся, — говорил он. Юки развязывала оби медленно, не сводя с него глаз. Ей нравилось, как он смотрит — прямо, не отводя взгляда, с той холодной интенсивностью, от которой у неё слабели колени. Она не знала, что для него это был контроль. Она видела страсть. Мужскую, грубую, требовательную страсть, которой ей так не хватало. Шёлк соскользнул с плеч, упал к ногам. Она осталась в одном тонком нижнем слое, который ничего не скрывал. Тобирама шагнул к ней, сжал плечо, развернул спиной и толкнул к футону. Юки упала на колени, упёрлась ладонями в пол и выгнула спину. Сердце колотилось где-то в горле. Он не церемонился — никогда. Сейчас он задерёт подол, войдёт резко, глубоко, и она захлебнётся стоном. Она ждала этого. Хотела этого. Его рука легла ей на поясницу, прижимая к полу. Другая задрала ткань, сжала ягодицу — сильно, до боли. Юки закусила губу, чувствуя, как по телу разливается жар. Он вошёл без предупреждения — одним грубым толчком, до упора, и она вскрикнула, сжимаясь вокруг него. Он хочет меня, — пронеслось в её затуманенном мозгу. Он всегда так берёт — жадно, словно не может насытиться. Это страсть. Настоящая, дикая страсть. Тобирама двигался быстро, жёстко, вбиваясь в её тело с механической точностью. Его пальцы до синяков впивались в её бёдра, дыхание оставалось ровным, почти спокойным. Но Юки этого не замечала. Она стонала в голос, уже не сдерживаясь, выкрикивая его имя — «Тобирама-сама! Тобирама-сама!» — и каждый толчок отзывался в ней волной удовольствия, скручивая низ живота в тугой узел. Она кончила первой — с громким, протяжным стоном, уткнувшись лицом в подушку. Тело содрогалось, по ногам текло, а он всё продолжал, не сбавляя темпа. Юки всхлипывала от переизбытка чувств, цеплялась пальцами за футон и думала только об одном: Он не может оторваться от меня. Я нужна ему. Я — та, кто даёт ему это. Тобирама кончил молча. Резкий выдох, короткая судорога — и всё. Он вышел из неё, откатился на бок и уставился в потолок. Юки лежала, тяжело дыша, чувствуя, как по бёдрам стекает его семя. Она повернула голову и посмотрела на его профиль — острый, словно высеченный из камня. В полумраке его красные глаза казались двумя тлеющими углями. — Вы довольны, Тобирама-сама? — прошептала она, всё ещё дрожа. — Да. Она улыбнулась. Для неё это «да» звучало как признание. Как подтверждение того, что она нужна ему. Что их связывает нечто большее, чем просто физиология. — Вы уходите? — Да. — Завтра придёте? — Приду. Он встал, оделся и ушёл, не оглядываясь. Юки проводила его взглядом, прижимая ладонь к груди, где всё ещё бешено колотилось сердце. Он придёт. Он всегда приходит. Потому что я нужна ему. В коридоре Тобирама остановился у двери Микото. Прислушался. Кашель. Тяжёлое, свистящее дыхание. Он знал, что ей хуже. Но не заходил. Она справится. Она сильная. Она — Учиха. Он повторял это как мантру, шагая прочь. И не знал, что в этот самый момент Юки, лёжа в своей постели, перебирала в памяти каждое его прикосновение и верила, что он принадлежит ей. Мито узнала о состоянии Микото от Аяме и пришла тем же вечером. Вошла, окинула взглядом исхудавшую фигуру на футоне и села рядом, не спрашивая разрешения. — Ты идиотка, — сказала она без предисловий. — Почему не сказала ему? — Зачем? — Микото пожала плечами, и это движение отозвалось болью в груди. — Он занят. Трахает свою Юки и чувствует власть над ней. Ему не до меня. — Он твой муж. — Он занят, — повторила Микото, глядя в стену. — А я не собираюсь ползать на коленях и умолять его обратить на меня внимание. Я Учиха. Если ему плевать, что я сдыхаю, — значит, так тому и быть. Мито вздохнула и поднялась. — Я скажу ему. — Не смей. — Поздно. — Мито уже шла к двери. — Я уже сказала. Прямо перед тем, как прийти сюда. Так что жди гостей. И, ради всего святого, не вздумай умереть, пока я не родила. Ты обещала быть крёстной. Она вышла, оставив после себя запах имбиря и тревоги. Через час дверь распахнулась с такой силой, что сёдзи жалобно хрустнули. На пороге стоял Тобирама — с бешеными глазами и сжатыми кулаками. — Ты больна, — сказал он. Это был не вопрос. — Я в порядке. — Микото даже не повернула головы. — Врёшь. Он в два шага пересёк комнату, наклонился и подхватил её на руки. Она оказалась пугающе лёгкой — кожа да кости, завёрнутые в шёлк. — Что ты делаешь?! — Она попыталась вырваться, но сил не было. — Забираю тебя в свои покои. — Не надо! Мне и здесь хорошо! Иди к своей Юки! Он понёс её по коридору, и она, сдавшись, уткнулась лицом в его плечо. От него пахло холодом и чернилами. Микото дрожала — не от холода, от злости и унижения. — Ты идиот, — прошептала она в ткань его хаори. — Да, — ответил он, и голос его дрогнул. В его комнате было теплее. Жаровня в углу дышала жаром, на столе горела масляная лампа, отбрасывая на стены мягкие тени. Он уложил её на свою постель — широкую, застеленную синим покрывалом — и поправил одеяло. — Лежи, — сказал он. — Я буду за тобой ухаживать. — Не нужно. Позови Аяме. Или Юки. Она, наверное, лучше умеет. — Я сказал — я. Он приносил лекарства, поил её отварами с ложечки, менял холодные компрессы на лбу. По ночам ложился рядом, прижимаясь спиной к её боку, чтобы согревать. Она спала урывками, просыпаясь от кашля, и каждый раз чувствовала его руку на своём плече. — Ты всё ещё ходишь к ней? — спросила она однажды, когда ночь была особенно долгой, а луна висела в окне, как надрезанный плод. — Да, — ответил он, не открывая глаз. — И что ты чувствуешь? — Контроль. — А со мной? Он долго молчал. Потом сказал тихо: — Потерю контроля. Микото усмехнулась, повернув голову к нему. — Значит, я тебе нужна, чтобы ты не зазнавался? Чтобы помнил, что ты не бог, а просто мужчина? — Наверное. Она рассмеялась — тихо, беззлобно. Он тоже позволил себе слабую улыбку. Микото поправлялась медленно, но верно. Кашель становился реже, жар отступал, оставляя после себя слабость и зверский аппетит. Она уже могла сидеть, читать свитки, которые приносил Тобирама, и даже ходить по комнате, держась за стену. На следующий день в поместье Сенджу ворвался ураган по имени Иномаки Яманака. Он возник на пороге кабинета Тобирамы без стука, с мешком моти и бутылкой дорогого сакэ под мышкой. Его светлые волосы торчали в разные стороны, а на лице сияла особенная улыбка, от которой у всех Сенджу начинало сводить скулы. — Тобирама-сан! — возвестил он, плюхаясь на подушку напротив. — Я решил, что ты там совсем зачахнешь в своём Учиховском гадюшнике, и пришёл тебя спасать. Смотри, что принёс! — Я не кисну, — отрезал Тобирама, не отрываясь от свитка. — Киснешь, киснешь. — Иномаки бесцеремонно выхватил у него свиток и отбросил в сторону. — У тебя лицо такое, будто ты неделю жевал лимон и запивал уксусом. Я пришёл напомнить тебе, что жизнь — она, знаешь ли, для удовольствий. — Ты пришёл напиться. — И это тоже. — Иномаки подмигнул. — Но сначала — познакомь меня с женой. Я слышал, она красавица. Аяме сказала, что таких глаз, как у неё, в Конохе больше нет. И ресницы — мол, когда она моргает, ветер поднимается. Я должен это увидеть. — Она больна. — Тем более. Больных надо веселить. — Он потряс мешком со сладостями. — Говорят, она любит сладкое. Я принёс моти с клубничной начинкой. Женщины такое любят. Тобирама вздохнул так, словно прощался с остатками покоя. — Идём. Она у меня. Они вошли в спальню Сенджу без предупреждения. Тобирама никогда не считал нужным стучать, а Иномаки просто не умел. Микото сидела на футоне, привалившись спиной к стене. Нижнее кимоно из бледно-розового шёлка струилось по плечам, глубокий вырез открывал острые ключицы и бледную кожу груди, на которой проступала тонкая голубая жилка. Волосы — чёрные, тяжёлые — рассыпались по подушке. На руках, сложенных поверх одеяла, алели свежеокрашенные ногти — яркие, как капли крови на снегу. Но Иномаки смотрел не на ногти и не на вырез. Он замер на пороге, уставившись на её лицо. Глаза Микото — огромные, тёмные, опушённые такими густыми ресницами, что они отбрасывали тень на скулы, — смотрели на него с ленивым любопытством. Когда она моргнула, Иномаки показалось, что в комнате действительно колыхнулся воздух. А её губы — пухлые, яркие даже без помады, чуть приоткрытые — складывались в усмешку, от которой у него пересохло во рту. — Яманака-сан. — Голос её был хрипловатым от кашля, но звучал почти мурлыкающе. — Аяме говорила, что вы придёте. Сладости принесли? Иномаки сглотнул. Потом расплылся в улыбке и опустился на колени рядом с её футоном, не сводя с неё глаз. — Госпожа, — выдохнул он, — вы прекрасны. Аяме не соврала. Такие глаза… в них можно утонуть. И эти ресницы — честное слово, если вы сейчас моргнёте ещё раз, я упаду в обморок. А губы… — он покачал головой, — простите мою дерзость, но такими губами грех не целоваться сутками напролёт. Микото медленно, как сытая кошка, растянула эти самые губы в улыбке. Шаринган в её глазах вспыхнул и погас. — А вы наглый, Яманака-сан. Мне нравится. Продолжайте. — Все женщины Учиха горячие, — продолжил он, понижая голос. — Но вы, госпожа, — вы не просто горячая. Вы обжигаете на расстоянии. Ваш муж — счастливейший человек в Конохе, но, похоже, он этого не ценит. — О, он ценит, — Микото взяла из мешочка моти, откусила маленький кусочек и облизнула губы — медленно, кончиком языка, глядя Иномаки прямо в глаза. — Просто по-своему. Знаете, как это бывает? Попробовал женщину Учиха — и пропал. Мы, Учиха, как наркотик. Один раз вдохнул — и всё, ты наш раб. Правда, Тобирама? Она перевела взгляд на мужа, стоявшего в дверях с каменным лицом. — Я не… — А вы, Яманака-сан, — перебила Микото, снова поворачиваясь к гостю, — вы ведь тоже участвовали в той самой ночи? Ну, когда мой дражайший супруг развлекался с целой компанией, включая мою родственницу? Я слышала, это было нечто. Говорят, он там был главным. Везде главный, да? Иномаки расхохотался, хлопнув себя по колену. — Участвовал, госпожа! И даже не раз! Ваш муж тогда был в ударе. А ваша родственница… — он мечтательно закатил глаза к потолку, — о, это была ночь, достойная баллад. Но должен сказать, глядя на вас, я начинаю думать, что там была не та Учиха. — Льстец. — Микото подпёрла щёку рукой, и вырез кимоно съехал ещё ниже, открывая край ключицы. — Но мне нравится. А вы сами-то, Яманака-сан, горячий? Или только смотреть умеете? — Я огонь, госпожа. — Он подался вперёд и понизил голос до интимного шёпота. — Но ваш муж, к сожалению, всегда был главным. У него талант. Хотя, если честно, я бы с радостью уступил ему это место, если бы награда была… соответствующей. — Соответствующей? — Микото прищурилась, и её губы изогнулись в откровенной усмешке. — Это вы о чём, Яманака-сан? О том, чтобы забраться под моё кимоно? Так и скажите. Я люблю прямоту. — Именно об этом, госпожа. — Он выдержал её взгляд. — Но я слышал, вы не из робких. По клану Учиха ходят слухи. Это правда? Микото расхохоталась — хрипловато, но искренне. — Слухи, Яманака-сан, — это такая забавная вещь. Они всегда на полшага впереди истины. — Она облизнула губы. — Но да, кое-что из этого правда. Я действительно знаю, чего хотят мужчины. И женщины, кстати, тоже. Иномаки приподнял бровь. — Женщины? — А вы думали, я только с мужчинами развлекалась? — Она подалась вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Когда я только попала в этот дом, Тобирама считал меня неопытной девицей. Пришлось срочно придумывать «легенду». Я рассказала ему, что однажды провела ночь с двумя женщинами одновременно. Красивыми. Опытными. Учиха, разумеется. Иномаки присвистнул. — И он поверил? — А почему бы и нет? — Она пожала плечами. — Я хорошо умею врать. У меня глаза честные. И потом, в клане Учиха обо мне и так болтали всякое. Что я спала с Изуной. Что Мадара не давал мне прохода. Что я — женщина, которая знает себе цену и берёт то, что хочет. Пусть болтают. Меньше вопросов задают. — Значит, легенда о двух женщинах — выдумка? — Иномаки ухмыльнулся. — А вот это, Яманака-сан, я оставлю на ваше воображение. — Она подмигнула. — Может, выдумка. Может, нет. Но Тобирама до сих пор не знает правды. И это меня забавляет. В дверях раздался сдавленный звук. Тобирама, до этого стоявший неподвижно, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его красные глаза метались между женой и другом. — Микото. — Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты спала с Мадарой? — А ты как думаешь? — Она лениво повела плечом. — Ревнуешь? — Отвечай. — Не буду. — Она усмехнулась. — Но слухи ходят, и мне это нравится. Пусть все думают, что я опасная женщина с тёмным прошлым. Меньше будут лезть. А ты, муж, можешь продолжать ревновать. Тебе идёт. Иномаки откровенно наслаждался представлением. — Госпожа, — сказал он, поднимаясь, — вы великолепны. Честное слово, если бы вы не были женой моего друга, я бы уже стоял перед вами на коленях с предложением руки и сердца. Или хотя бы постели. — А вы мне нравитесь, Яманака-сан. — Она помахала ему красными пальцами. — Заходите ещё. Будем обсуждать мои вымышленные похождения. И, возможно, придумаем парочку новых. — Хватит. — Тобирама шагнул вперёд, заслоняя жену от гостя. — Иномаки, ты уходишь. — Иду, иду. — Иномаки поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Но, Сенджу, — он понизил голос, проходя мимо, — она тебя вертит как хочет. И мне это чертовски нравится. В коридоре Тобирама схватил его за плечо. — Ты переходишь границы. — А ты вообще не видишь, что она с тобой делает? — Иномаки сбросил его руку. — Она нагло врёт тебе в лицо, придумывает любовниц и похождения с её же братьями по клану, а ты ведёшься. Она хочет, чтобы ты взбесился. Хочет, чтобы ты её трахнул так, чтобы все эти выдумки стали не нужны. А ты вместо этого наверняка бежишь к Юки. Тобирама молчал. Желваки ходили ходуном. — Она опасная женщина, — продолжил Иномаки. — Но именно такая тебе и нужна. Та, которая не даст тебе застыть в твоём ледяном панцире. Подумай над этим, друг мой. Он ушёл, насвистывая пошлую мелодию. Тобирама остался стоять в пустом коридоре, чувствуя, как внутри закипает глухое, незнакомое раздражение. Слова о Мадаре, об Изуне, о двух женщинах — пусть даже если выдуманных — жгли изнутри. И он ненавидел себя за то, что это вообще его волнует. Микото окончательно поправилась. Кашель отступил, слабость прошла, и она снова могла ходить, дышать полной грудью и смотреть на мир без красной пелены перед глазами. Но Тобирама, вместо того чтобы сблизиться с ней, снова отдалялся. Он вернулся к своему прежнему расписанию: уходил затемно, возвращался за полночь, избегал её взгляда в коридорах. И, что было хуже всего, он снова начал ходить к Юки. Не просто ходить — он просил её не сдерживаться. Быть громкой. Так громко, чтобы слышал весь дом. В ту ночь Микото лежала в своей комнате, он так и не вернул её в свою спальню, но и сам туда не заходил, предпочитая ночевать в кабинете или у Юки, и смотрела в потолок. Дом дышал тишиной, густой и вязкой, как патока. А потом началось. Сначала — шёпот. Едва различимый, словно шелест крыльев ночной бабочки. Микото напряглась, сама не зная почему. Потом — тихие, сдавленные стоны. Узнаваемые, ритмичные, с теми самыми модуляциями, которые она слишком хорошо знала. Потом — громкие, нарочитые, почти театральные вскрики, разносившиеся по пустым коридорам, проникавшие сквозь тонкие сёдзи, заползавшие под одеяло. Он просит её не сдерживаться, — поняла Микото, и её пальцы сжали край одеяла так, что красный лак на ногтях, казалось, сейчас треснет. Специально. Чтобы я слышала. Чтобы я знала — он во мне не нуждается. Что он всё контролирует. Она села. Одеяло соскользнуло с плеч, открывая бледную кожу, покрытую мурашками — не от холода, от ярости. В висках стучало. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она не плакала. Слёзы — это для слабых. Она злилась. Так, как умеют злиться только Учиха — всем телом, каждой клеточкой, до дрожи в кончиках пальцев. Ты хочешь играть в эту игру, Сенджу? Хорошо. Я тоже умею. Она встала, накинула халат — тонкий шёлк скользнул по плечам, как вторая кожа, — и вышла в коридор. Мимо комнаты Юки, откуда доносились ритмичные всхлипывания, перемежаемые мужским дыханием. Мимо спальни Тобирамы — пустой, холодной, с нетронутой постелью. В гостиную, где горела всего одна масляная лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени. Она села на подушку, сложила руки на коленях — спокойно, почти церемонно — и стала ждать. За окном падал снег, укрывая сад белым саваном. Где-то в доме Юки выкрикивала имя её мужа, и каждый крик был как удар хлыста по обнажённым нервам. Утро, — думала Микото, глядя на тлеющий фитиль лампы. Завтрак. Я скажу ему… нет, не то, что он ждёт. Не слёзы, не упрёки. Я скажу: «Ты сдаёшь, Сенджу. Раньше ты был выносливее». Она усмехнулась в темноту. И стала ждать рассвета. За завтраком он был мрачнее грозовой тучи. Сидел, уставившись в нетронутую миску с рисом, и молчал. Юки не вышла — осталась в своей комнате, перебирая волосы и улыбаясь своим мыслям. Ей казалось, что она победила. Что громкие стоны этой ночи — доказательство его страсти, его одержимости ею. Что Микото, услышав их, теперь знает своё место. Она не знала, что Микото вообще не спала. Что слышала каждый звук, каждый вскрик, каждый скрип футона. И что вместо того, чтобы рыдать в подушку, она мысленно составляла план — холодный, выверенный, как боевая стратегия. — Ты плохо выглядишь, — сказал Тобирама, не поднимая глаз от сёкки. — Зато ты отлично, — Микото лениво жевала рисовый колобок, глядя куда-то поверх его плеча. — Выспался? Я слышала, ты был очень… активен этой ночью. Он поднял голову. В красных глазах мелькнуло что-то — не стыд, нет. Скорее, удовлетворение. Гадкое, самодовольное удовлетворение человека, который думает, что выиграл раунд. — Юки умеет быть благодарной. — О, я не сомневаюсь. — Микото усмехнулась, обнажая зубы. — Она так громко благодарила, что, наверное, в храме Накано проснулись монахи. И решили, что началось землетрясение. Тобирама промолчал, но желваки на его скулах заходили ходуном. — Только одно, Сенджу. — Она наклонилась к нему через стол, и в её глазах вспыхнул шаринган. — Если ты хочешь меня задеть, старайся лучше. Меня не проймёшь чужими стонами. Я слишком хорошо знаю, как звучит настоящая страсть, чтобы купиться на эту дешёвую постановку. Он сжал палочки так, что они жалобно хрустнули. — Ты ревнуешь. — Нет. — Она откинулась на подушку, и шаринган погас, снова став обычными тёмными глазами. — Тебе пришлось приложить усилия, чтобы она была такой громкой. Раньше ты трахал её молча, как мешок с рисом. Что изменилось? Он не ответил. — Ты боишься, Сенджу. — Её голос стал тихим, почти ласковым. — Боишься, что если не будешь доказывать себе и мне, что ты её хочешь, то поймёшь: это не так. И тогда тебе придётся посмотреть на меня. По-настоящему. А ты этого боишься больше всего. Он встал, бросил палочки на стол — они покатились, оставляя на дереве рисовые крошки, — и вышел, не сказав ни слова. Микото осталась одна. Улыбка, державшаяся на лице всю эту сцену, медленно сползла, как осенний лист с ветки. Она посмотрела на нетронутый рис в его миске, на сломанные палочки, на дверь, за которой стихали его шаги. Беги, — подумала она. Беги, пока можешь. Но когда остановишься — я буду там. Иномаки Яманака ввалился в поместье Сенджу в полдень того же дня, как всегда — без предупреждения, с шумом и грохотом. Снег скрипел под его сапогами, плащ развевался за спиной, а в руках он нёс мешок, из которого доносилось многообещающее бульканье. — Тобирама! — заорал он, распахивая дверь кабинета с такой силой, что сёдзи жалобно задрожали. — Я слышал, твоя жена окончательно выздоровела! Тащи её в гостиную, будем праздновать! — Она не… — Не ной! — Иномаки схватил его за рукав и потащил, не слушая возражений. — Ты слишком много работаешь. И слишком мало пьёшь. А когда мужчина не пьёт, он начинает думать о ерунде. Например, о том, как бы сбежать от собственной жены. В гостиной уже сидела Микото. В розовом кимоно с глубоким вырезом, которое так любила. Волосы — чёрные, тяжёлые — рассыпались по плечам и спине, подхваченные только одной заколкой у виска. Ногти — свеженамазанные, алые, как капли крови на снегу. Она сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и выглядела так, будто готовилась не к чаепитию, а к светской битве, где ставки — жизнь и честь. — Яманака-сан. — Она улыбнулась самой широкой, наглой улыбкой, от которой у Тобирамы сводило скулы. — А я уже думала, вы забыли про бедную выздоровевшую женщину. — Забудешь вас, госпожа. — Иномаки плюхнулся на подушку рядом с ней, не заботясь о приличиях. — Вы всё болели, я всё ждал. Пришёл проведать. И принёс лекарство. — Он потряс мешком, и бутылки внутри мелодично звякнули. — Сакэ из Страны Молний. Настоящее. Выдержанное. Лучшее, что можно достать за деньги и связи. — Вы знаете, как угодить женщине. — Она подвинула к себе чашку и провела кончиком красного ногтя по её краю. Тобирама стоял у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было каменным, но в глазах — там, глубоко, — плескалась буря. — Я не буду пить. — Тебя никто и не зовёт, — отрезал Иномаки, даже не обернувшись. — Мы с госпожой Микото и без тебя управимся. Правда, госпожа? — Абсолютно верно! — подтвердила она. — Тем более что компания у меня сегодня приятная. Впервые за долгое время. Тобирама дёрнулся, но промолчал. — Сядь, Тобирама, — сказала Микото, по-прежнему не глядя на него. — Или уйди. Но не стой в дверях, как привидение. Нервируешь. Он сел. В углу. На подушку, которую ему никто не предложил. Иномаки хмыкнул, но комментировать не стал. Вскоре в гостиную скользнула Юки — без приглашения, без стука. Тихая, в своём неизменном лиловом кимоно, с идеальной укладкой. Она поклонилась Тобираме, кивнула Иномаки и остановилась перед Микото. — Госпожа. Я слышала, вы окончательно выздоровели. Поздравляю. — Спасибо. — Микото не пригласила её сесть. Юки не стала ждать приглашения. Она опустилась на подушку рядом с Тобирамой — на расстоянии ровно настолько, чтобы это выглядело почтительно, но не отстранённо. Чтобы каждый, кто войдёт, понял: она здесь не чужая. — Вы выглядите прекрасно, госпожа, — продолжила Юки, складывая руки на коленях. — Я рада, что ваше здоровье восстановилось. Господин Тобирама так переживал… — Переживал? — Микото усмехнулась, и в этой усмешке было больше яда, чем в змеином укусе. — Это он вам сказал? Или вы сами догадались по тому, как он проводил ночи? Юки запнулась. Её щёки чуть порозовели. — Он… заботился обо мне. В последние ночи. Тишина в гостиной стала плотной, осязаемой. Иномаки налил себе сакэ, сделал глоток и с интересом уставился на Юки. — То есть, — сказал он медленно, растягивая слова, — пока его жена лежала с температурой и кашляла так, что стены тряслись, он заботился о вас? В вашей постели? Интересная терапия. Надо будет запомнить. Юки побледнела, но не отвела взгляда. — Я не… — Оставь, Яманака-сан. — Микото взяла чашку и поднесла к губам. — У каждого свои методы. Муж предпочитает телесную терапию. Я — алкогольную. Кому что ближе. — Я слышала, вы пьёте много, госпожа. — Юки подняла голову, и в её тёмных глазах зажёгся нехороший огонёк. — И крепкое. — А вы слышите много чего. — Микото отпила сакэ, не поморщившись. — Например, я слышала, как вы вчера кричали. Дом содрогался. Наверное, господин Тобирама был в ударе? Юки покраснела — на этот раз по-настоящему, но взгляда не отвела. — Он был… очень внимателен. — Уверена. — Микото подмигнула Иномаки, и тот едва не поперхнулся. — Наш Тобирама-сама всегда внимателен, когда хочет что-то доказать. Себе. Или кому-то ещё. Тобирама сжал кулаки, но промолчал. Его лицо оставалось непроницаемым, только побелевшие костяшки выдавали напряжение. — Вы ревнуете, госпожа. — В голосе Юки прозвучало торжество. — Нет. — Микото поставила чашку и посмотрела на неё в упор. — Я просто констатирую. Ты — его безопасная гавань, Юки. Та, с кем он может быть уверен, что ничего не почувствует. Ни страха, ни страсти, ни потери контроля. Ты — как тёплое одеяло в холодную ночь. Удобно. Привычно. Скучно. А я — не такая. И ему это не нравится. Потому что он боится. — Я не боюсь, — сказал Тобирама, и его голос прозвучал глухо. — Боишься. — Микото и Иномаки произнесли это одновременно. Переглянулись и рассмеялись — легко, искренне, как старые сообщники. Юки переводила взгляд с одного на другого. Её лицо стало задумчивым, а потом вдруг осветилось странной, понимающей улыбкой. — Знаете, госпожа, — сказала она, и её голос стал мягче, — вы и Яманака-сан хорошо смотритесь вместе. Прямо как… пара. Иномаки закашлялся, стуча себя по груди. Микото подняла бровь. — Это комплимент? — Просто факт. — Юки пожала плечами. — У вас одинаковые… взгляды на жизнь. — На жизнь? — Микото усмехнулась. — Или на мужчин? — И то, и другое. — Юки не отвела взгляда. — Вы вдвоём — люди, которые знают, чего хотят. И не боятся это брать. — Ты ошибаешься, Юки. — Микото поставила чашку на стол с тихим стуком. — Я знаю, чего хочу. А ты — только думаешь, что знаешь. Ты хочешь его внимания, его времени, его тела. Юки побледнела. Её губы сжались в тонкую линию, но она промолчала. — Ну что, госпожа. — Иномаки наполнил её чашу до краёв. — Слышал, вы любите соревнования. Давайте устроим одно. Кто больше выпьет. — На спор? — Микото прищурилась. — На желание. Проигравший выполняет любое желание победителя. Без ограничений. — Идёт. Тобирама, всё так же сидевший в углу, поморщился. — Вы оба пьяны уже. — Мы только начали, — отрезала Микото, даже не взглянув на него. Она пила. Чашка за чашкой. Сакэ лилось рекой — терпкое, обжигающее, оно прокатывалось по горлу и оседало в животе горячей волной. Иномаки не отставал. Их чашки сталкивались в воздухе с тихим звоном, опрокидывались, наполнялись снова. — Вы умеете пить, госпожа. — Иномаки с уважением посмотрел на неё, когда она опрокинула седьмую чашку, даже не поморщившись. — Я Учиха. Мы всё умеем. — Даже побеждать? — Даже это. Она пила дальше. Он пытался держаться, но его веки тяжелели, движения становились медленными, а речь — чуть невнятной. Микото, напротив, казалась только веселее и острее. Её глаза горели шаринганом — она даже не заметила, как активировала его. — Сдаётесь, Яманака-сан? — Ни за что. — Он опрокинул ещё чашку. И ещё. И вдруг его голова упала на стол с глухим стуком. — Я… не могу, — прошептал он в дерево. — Всё. Твоя взяла. — Я победила. — Микото отставила чашку и с торжеством посмотрела на него. — Желание, Яманака-сан. — Загадывайте, госпожа. — Он поднял голову и посмотрел на неё мутными, но всё ещё весёлыми глазами. — Всё, что хотите. Хоть луну с неба. Хоть мою голову на блюде. Она встала, взяла его за руку и потянула к выходу. Её пальцы были горячими, а хватка — неожиданно сильной. — Идёмте. Здесь слишком много стен. И слишком много ушей. Тобирама поднял голову. Его красные глаза впились в их сцепленные руки. — Куда вы? — На воздух. — Микото бросила через плечо, даже не обернувшись. — Подышать. Без тебя. Она уже взялась за ручку двери, когда вдруг остановилась и обернулась. Её губы изогнулись в усмешке — опасной, многообещающей. — Только учтите, Яманака-сан. Тобираме и вам не впервые делить одну женщину на двоих. Правда, тогда это была другая Учиха. Кажется, теперь очередь за мной? Иномаки, споткнувшись на пороге, обернулся. Его глаза расширились — то ли от удивления, то ли от предвкушения. Тобирама замер, и его лицо побелело так, словно из него выкачали всю кровь. — Микото… — начал он, но Микото уже вышла, увлекая Иномаки за собой. Дверь закрылась с тихим щелчком. Она вывела его в сад. Луна висела низко над крышами — крупная, жёлтая, словно спелая дыня. Снег искрился под ногами миллионами крошечных алмазов, хрустел, оседал на подолах кимоно. Деревья стояли белые, безмолвные, их ветви тянулись к небу, как застывшие в молитве руки. Воздух был колким, морозным, и каждый выдох превращался в облачко пара. Микото остановилась у старой сосны, чей ствол был искривлён годами и ветрами. Она прислонилась спиной к шершавой коре, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкий шёлк кимоно. — Здесь. Мне нужен Ваш поцелуй, Яманака-сан. — сказала она. Иномаки шагнул к ней. Его глаза блестели в лунном свете — не пьяные, нет. Сейчас он был трезвее, чем когда-либо. В них горело что-то другое. Опасное. Голодное. — Вы уверены, госпожа? — Я никогда не была так уверена, Яманака-сан. Она смотрела на него. На его плечи — широкие, сильные. На его руки — с длинными пальцами музыканта, с едва заметными шрамами от куная на костяшках. На его глаза — обычно весёлые и дерзкие, а сейчас ставшие серьёзными, почти мрачными. Он красивый, — подумала она. Опасный. Не такой, как Тобирама. Другой. Живой. Он не боится. — Не смотрите так, — сказал он хрипло, и его голос сорвался. — А то я забуду, что вы жена моего друга. — А ты забудь. — Она перешла на «ты», и это прозвучало как вызов. — Хотя бы на минуту. Он прижал её к дереву одним движением — резким, почти грубым. Она почувствовала его руки на своей талии — горячие даже сквозь слои ткани, сильные, уверенные. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица, и она увидела, как расширились его зрачки. — Я не буду нежным, — предупредил он, и его дыхание обожгло её губы. — Я и не прошу. Он поцеловал её. Жёстко, жадно, с голодом, который копился весь вечер, всю неделю, всю его жизнь. Его язык ворвался в её рот без спроса, и она ответила — не стесняясь, не сдерживаясь, с той же голодной яростью. Её пальцы вцепились в его волосы, ногти царапнули кожу за ухом, и он застонал — низко, с хрипотцей, и этот звук отозвался в ней где-то глубоко в животе. — Тише, — прошептала она в его губы, не разрывая поцелуя. — Не то нас услышат. — А ты хочешь, чтобы услышали? — Я хочу, чтобы ты понял, кого целуешь. Она прикусила его нижнюю губу — достаточно сильно, чтобы выступила кровь. Он отдёрнулся, провёл языком по ранке и усмехнулся. В лунном свете его улыбка казалась волчьей. — Опасная женщина. — Я предупреждала. Он снова припал к её губам, и теперь его руки скользнули ниже. Одна легла на её бедро, сжимая через ткань, другая — на пояс, потянула узел. Кимоно распахнулось, открывая ключицы, плечи, край груди — бледной, почти светящейся в лунном свете. — Ты… — начала она, но он не дал договорить. — Тсс. — Он оторвался от её губ и перешёл на шею. Его губы скользили по коже, язык оставлял влажные, обжигающие дорожки. Он целовал её ключицы, впадинку у основания горла, плечо — и каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом. Она выгнулась, вцепившись в его плечи, чувствуя как ноги становятся ватными. — Иномаки… — Что? — Не останавливайся. Он не остановился. Его руки исследовали её тело — талию, бёдра, живот. Ткань кимоно сползала всё ниже, открывая бледную кожу, которую луна делала почти серебряной. Он смотрел на неё — на её грудь, на изгиб талии, — и в его глазах горел такой неприкрытый голод, что у неё перехватило дыхание. — Ты красивая, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Чёрт, какая же ты красивая. Я смотрел на тебя весь вечер и думал: как можно быть такой красивой и такой одинокой? Она смотрела на него. Его зрачки расширились, дыхание сбилось, на лбу выступила испарина, несмотря на мороз. Она видела, как он теряет контроль — как его обычная весёлая маска трещит по швам, обнажая что-то настоящее, живое, голодное. И это заводило её сильнее, чем все его поцелуи. — Хочешь меня? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты спрашиваешь? — Хочешь? — Больше, чем дышать. Она усмехнулась и притянула его за ворот, так что их лица снова оказались вплотную. — Тогда не разочаровывай. Он снова поцеловал её, и теперь его руки были везде — на её спине, на ягодицах, на бёдрах. Он прижимал её к дереву всем телом, и она чувствовала его возбуждение через ткань — твёрдое, горячее, нетерпеливое. Его бёдра вжимались в неё и каждое движение отзывалось волной жара внизу живота. — Мы не можем… — прошептал он, отрываясь, чтобы перевести дыхание. — Почему? — Твой муж… — Мой муж спит с наложницей в соседней комнате. — Она провела кончиком пальца по его губам, всё ещё влажным от поцелуя. — Он не имеет права мне запрещать. Он сам отказался от этого права, когда предпочёл мне её. — А ты имеешь право? — Я имею право хотеть. — Она посмотрела на него, и в её глазах горел шаринган. — И я хочу. Сейчас. Здесь. Тебя. Он замер. В его глазах боролись страсть и остатки разума, и она видела эту борьбу — как дергается жилка на его виске, как сжимаются челюсти, как его пальцы, всё ещё лежащие на её бёдрах, дрожат. — Если я продолжу, я не смогу остановиться. — А кто просит останавливаться? Он вжал её в дерево сильнее, и его рука скользнула между её ног. Сквозь ткань нижнего кимоно он нащупал её — горячую, влажную, готовую. Она застонала — громко, не сдерживаясь, запрокинув голову так, что затылок коснулся шершавой коры. — Если ты остановишься сейчас, — прошептала она, глядя ему в глаза, и её голос дрожал от возбуждения, — я умру. Честное слово. Прямо здесь, у этой сосны. Он сжал её бедро так, что на коже наверняка останутся синяки. — Ты… — он не закончил. Поцеловал её снова — грубо, почти зверино, кусая губы, врываясь языком глубоко, так, что она задохнулась. Она отвечала — кусала в ответ, царапала его плечи через ткань, тянула за волосы. — Иномаки, — выдохнула она, когда он оторвался, чтобы перевести дух. — Что? — Ты мне нравишься. Ты настоящий. Не такой, как он. Ты не боишься хотеть. Не боишься показывать это. Ты… живой. — Я знаю. — Он усмехнулся, но в его глазах всё ещё плескалась буря. — И я хочу тебя. — Она провела ладонью по его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. — Но не сегодня. Он замер. Его руки, всё ещё сжимавшие её бёдра, напряглись. — Что? — Не сегодня. — Она поправила ворот кимоно, запахнула полы. — Сегодня — только поцелуй. Остальное — когда он перестанет быть трусом. — Ты жестока. — Он отступил на шаг, тяжело дыша. — Ты самая жестокая женщина, которую я встречал. — Я честна. — Она поправила волосы, стряхнула снег с плеча. — И я не хочу, чтобы то, что будет между нами, было местью. Я хочу, чтобы это было желанием. Чистым. Настоящим. А не попыткой сделать ему больно. Он смотрел на неё долго. Потом усмехнулся — криво, но искренне. — Знаешь, госпожа, за это я тебя и уважаю. Ты единственная, кто может довести мужчину до белого каления и при этом заставить его уважать твой отказ. Она шагнула к нему и провела рукой по его щеке. — Иномаки. Спасибо. За то, что напомнил мне, что я ещё живая. Что я ещё чего-то стою. Что на меня можно смотреть так, как ты смотрел сегодня. — Ты всегда живая, госпожа. — Он накрыл её руку своей. — И ты всегда стоишь всего. Просто он, дурак, этого не замечает. Или боится заметить. Она пошла к дому, не оглядываясь. Иномаки остался стоять у сосны, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, а на языке всё ещё держится вкус её губ — сладкий, с горчинкой сакэ и чем-то ещё, чему он не знал названия. Они вернулись в гостиную через полчаса. Микото вошла первой — раскрасневшаяся, с припухшими губами и сбитым воротом кимоно, который она даже не пыталась поправить. Иномаки следовал за ней, и на его шее, чуть ниже уха, алела свежая царапина — три тонкие полоски, оставленные острыми ногтями. Тобирама сидел на том же месте, в углу, и его поза не изменилась — но что-то в нём изменилось. Его красные глаза скользнули по Микото — по её губам, по спутанным волосам, по вороту, открывающему слишком много. Потом по Иномаки — по царапине на шее, по довольной, сытой улыбке. Он понял всё. Без слов. Без объяснений. Просто увидел — и понял. — Я ухожу, — сказал он, вставая. Его голос был глухим, лишённым эмоций, но в нём звенело что-то, похожее на боль. — Иди. — Микото села на подушку и потянулась за чашкой. — Иди к Юки. Она уже заждалась. Наверняка сидит и перебирает волосы, мечтая о твоём контроле. Он вышел, хлопнув дверью так, что сёдзи задрожали. Иномаки опустился рядом с Микото и взял свою чашку. — Вы это специально, госпожа? — Я выполнила желание победителя. — Она подмигнула ему и сделала глоток. — А он пусть думает. Ему полезно. Может, хоть одна мысль в его ледяной голове зашевелится. — О чём? — О том, что он теряет. — Она поставила чашку и посмотрела на дверь, за которой исчез Тобирама. — О том, что женщина, которую он считал своей собственностью, может уйти. О том, что его контроль ничего не стоит, если рядом есть кто-то, кто не боится жить. — Знаете, госпожа. — Иномаки вздохнул и покачал головой. — А ведь он мог быть на вашем месте. Точнее, на моём. Если бы не был таким дураком. — Он всегда был дураком? — Всегда. — Иномаки усмехнулся. — Просто раньше это не было так заметно. Он был дураком в политике — и побеждал. Дураком в бою — и выживал. А теперь он дурак в любви — и проигрывает. — А теперь заметно? — Очень. — Иномаки посмотрел на неё серьёзно. — Вы на него действуете, как… как сакэ на трезвенника. Как огонь на сухой лес. Он теряет контроль, и это его бесит. Он всю жизнь строил стены, а вы их рушите одним взглядом. — Меня тоже бесит. — Она усмехнулась и покрутила чашку в пальцах. — Но я хотя бы не бегаю к наложнице, чтобы успокоиться. — Вы бегаете к его другу. — Я выполняю условия спора. — Она подмигнула, и в её глазах снова вспыхнул шаринган. — Это разные вещи. Иномаки рассмеялся — искренне, запрокинув голову. — Вы опасная женщина, госпожа Микото. — Я знаю, Яманака-сан. — Она допила сакэ и поставила пустую чашку на стол. — Я знаю. Утреннее солнце заливало кабинет Хокаге, но его лучи, пробиваясь сквозь бумажные сёдзи, не приносили тепла. Они лишь выхватывали из полумрака пылинки, кружащиеся в неподвижном воздухе, и рисовали на татами бледные золотые квадраты. В комнате пахло чернилами, старой бумагой и едва уловимым металлическим запахом — так пахнет напряжение, когда четверо сильных мужчин собираются в одном помещении и почти каждый знает, что разговор пойдёт не только о картах. Хаширама сидел за столом, разбирая свитки, и его обычно жизнерадостное лицо было сосредоточенным, почти хмурым. Пальцы с длинными, изящными ногтями перебирали бумаги, но мысли явно витали где-то далеко — возможно, в покоях жены. Напротив, скрестив руки на груди, застыл Тобирама. Бледный до синевы, с тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что казались вырезанными ножом. Его красные глаза — обычно острые, пронизывающие, — смотрели в одну точку на стене, словно там было написано что-то, видимое только ему одному. Он не двигался. Только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая бурю внутри. Иномаки расположился у окна, на подушке, которую он бесцеремонно придвинул поближе к свету. В руках он вертел карту северных территорий, делая вид, что изучает обозначения, но его глаза то и дело скользили по лицам присутствующих, и в них плясали бесовские искры. Он чуял скандал, как пёс чует дичь, и предвкушал его с той особенной радостью, которую испытывает только человек, не имеющий в этом скандале личных потерь. А в углу, отдельно от всех, положив ногу на ногу так, словно он был хозяином этого кабинета, а не гостем, сидел Мадара. Его длинные чёрные волосы, гладкие и тяжёлые, как речной шёлк, падали на плечи и спину, обрамляя лицо, которое сейчас было непроницаемым, как маска театра Но. Только в глубине тёмных глаз тлело недовольство — глухое, постоянное, как угли под слоем пепла. Он не знал, зачем его позвали. Хаширама сказал, что речь пойдёт о северных рубежах и активизации клана Кагуя. Но Мадара прожил достаточно долго и видел достаточно много, чтобы понимать: когда в одной комнате собираются четверо мужчин, двое из которых не могут смотреть друг на друга, — речь пойдёт не только о политике. — Северные рубежи, — начал Хаширама, разворачивая карту с таким звуком, словно рвал ткань. — Клан Кагуя активизировался. Разведка доносит, что они собирают силы у перевала. Нужно отправить подкрепление, пока они не решили, что граница открыта. — Я займусь. — Голос Тобирамы прозвучал глухо, как из бочки. Он не поднял глаз. — А что с западными? — спросил Иномаки, чтобы разрядить обстановку, которая с каждой минутой становилась всё более удушающей. — Там тоже неспокойно. Клан Хагоромо, кажется, решил, что старые договоры больше не действуют. — Разберёмся, — отрезал Тобирама. Мадара усмехнулся — коротко, одними губами, но в тишине кабинета этот звук прозвучал как удар хлыста. — Ты сегодня особенно любезен, Сенджу. Прямо сама вежливость. Неужели выспался? — А ты особенно навязчив, Учиха. — Я здесь по приглашению твоего брата. — Мадара не двинулся с места, только пальцы, лежащие на колене, чуть сжались. — Если хочешь, могу уйти. Прямо сейчас. У меня квартал клана, который нужно строить, а не сидеть и слушать, как ты цедишь слова сквозь зубы. — Хватит. — Хаширама поднял руку, и в его голосе прорезалась сталь, которую он обычно прятал за улыбками. — Мы собрались не для того, чтобы ссориться. У нас общий враг за границами, и если мы будем грызться между собой, Коноха рухнет раньше, чем Кагуя доберутся до стен. — А для чего мы собрались? — Иномаки отложил карту и посмотрел на Хашираму в упор. — Карты картами, но я чувствую, что здесь что-то не так. В воздухе висит. Как запах гари перед пожаром. Тобирама бросил на него быстрый взгляд — острый, как лезвие куная. Красные глаза полыхнули. — Всё так. — Врёшь. — Иномаки усмехнулся, и в его голосе прозвучала та особая, ленивая насмешка, которая всегда выводила Тобираму из себя. — Ты злой, как пёс, которому наступили на хвост. И я знаю почему. — Заткнись, Яманака. — Не заткнусь. — Иномаки откинулся на спинку и сложил руки на груди, копируя позу друга. — Ты злишься, потому что твоя жена целовалась со мной. Вчера. В саду. Под луной. А ты не мог ей этого запретить, потому что сам в это время трахал наложницу так громко, что весь дом слышал. Хаширама замер с кистью в руке. Чернила капнули на свиток, расплываясь тёмным пятном, но он этого даже не заметил. Мадара поднял бровь — медленно, словно пробуя новость на вкус. — Целовалась? — переспросил он, и его голос стал опасным, как шёпот змеи перед броском. — С тобой? — Со мной, — подтвердил Иномаки с довольной улыбкой. — И знаешь, что я тебе скажу, Учиха? Целуется она так, будто её не целовали годами. Как женщина, у которой давно не было мужчины. Или она всегда такая горячая? Он перевёл взгляд на Хашираму. — Они вообще спят? В одной постели? Или этот ледяной истукан предпочитает греться о свою наложницу? Хаширама кашлянул, отводя глаза. — Они… спали. В храме. Когда она болела. — В храме? — Иномаки присвистнул. — Это когда было? Месяц назад? Два? Я смотрю на неё — она же горит вся. Изнутри. Как вулкан перед извержением. Если её не трогать, она взорвётся. И, судя по тому, как она вчера впилась в меня губами, — взрываться она будет красиво. Очень красиво. Мадара усмехнулся — на этот раз шире, и в его глазах зажёгся опасный огонёк. — Она всегда была такой горячей, Яманака. Всегда. С самого подросткового возраста. — Да ну? — Иномаки подался вперёд, и его глаза заблестели от любопытства. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Мадара пожал плечами, но его голос стал ниже, с той особой, ленивой интонацией, от которой у мужчин напрягались плечи, а у женщин — подгибались колени. — Она с пятнадцати лет смотрела на нас с Изуной так, что у нас штаны трещали. Мы тогда брали её на задания — маленькую, дерзкую, с этим её шаринганом, который она только-только активировала. Она ходила с нами в разведку на недели. Спала у одного костра, ела из одного котла. И по ночам, когда думала, что мы спим, она… шевелилась под одеялом. Иномаки посмеялся. — Шевелилась? — Шевелилась, — подтвердил Мадара, и его улыбка стала шире. — И дышала так, что у меня в палатке было не продохнуть. Изуна однажды не выдержал и пошёл к реке — якобы умыться. А на самом деле — остыть. Потому что её запах, Яманака… ты не представляешь, как пахнет женщина Учиха, когда она хочет. А она хотела. Очень. Даже не понимая этого до конца. Тобирама, который до этого сидел молча, сжимая челюсти, вдруг подался вперёд. Его красные глаза полыхнули, а голос прозвучал резко, как удар меча плашмя. — Вы вообще-то обсуждаете мою жену. Женщину клана Сенджу. Я не позволю говорить о ней так, будто она какая-то… доступная девка из квартала удовольствий. Мадара медленно повернул голову. Его тёмные глаза встретились с красными, и в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном падает снег. — Женщину клана Сенджу? — переспросил он, и его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Женщина клана Сенджу не пошла бы на спор целоваться с Яманакой. Женщина клана Сенджу сидела бы дома и ждала, пока муж соизволит обратить на неё внимание. А Микото пошла. Потому что она — Учиха. Всегда была Учихой. И всегда ею останется. И если ты, Сенджу, не можешь дать ей то, что она заслуживает, — не удивляйся, что она ищет это в другом месте. Тобирама сжал кулаки. — Она моя жена. И точка. — Жена — да. — Мадара не отвёл взгляда. — Но не твоя собственность. И пока ты будешь относиться к ней как к вещи, которую можно запереть в доме и забыть, — она будет делать то, что хочет. И я её в этом поддержу. Потому что она — моя сестра по клану. И я не дам её в обиду. Даже тебе. В дверях раздался стук — тихий, деликатный, но в наэлектризованной тишине он прозвучал как гром. Хаширама, который уже открыл рот, чтобы ответить, замер. Его кадык дёрнулся. — Войдите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. Сёдзи раздвинулись с тихим шелестом. На пороге стояла Мито — с корзиной в руках, от которой пахло рисом, маринованными овощами и жареной рыбой. Её рыжие волосы были убраны в простой пучок, а одета была в классическое светлое кимоно женщины Сенджу. — Я принесла обед, — сказала она, и тут же добавила, словно извиняясь: — Микото со мной. Она просилась. Сказала, что хочет увидеть, где работает её муж. Она шагнула в сторону, освобождая проход, и за её спиной возникла Микото. Она была маленькой. Это бросалось в глаза сразу, как только она переступила порог — в своём чёрном кимоно с алыми цветами, которые казались каплями крови на тёмной ткани. Иномаки, Тобирама, Хаширама, Мадара — все четверо были высокими, широкоплечими, и они занимали пространство кабинета так, будто были здесь хозяевами. Их тени падали на стены, их дыхание наполняло комнату, их присутствие давило. А Микото, стоя в дверях, казалась на их фоне почти ребёнком. Её макушка едва доставала до плеча самого низкого из них, и это физическое неравенство — такое очевидное, такое бросающееся в глаза — делало её одновременно уязвимой и ещё более опасной. Как маленький клинок, который легко спрятать в рукаве, но который вонзается глубже большого меча. Но её лицо изменилось, когда она увидела Мадару. До этого — напряжённое, с поджатыми губами и настороженным взглядом, которым она обвела кабинет. А теперь — осветилось изнутри, словно кто-то зажёг в ней лампу. — Мадара! — воскликнула она, и в её голосе не было той ледяной вежливости, с которой она обращалась к остальным. Ни намёка на фальшь. Только тепло. Настоящее, живое тепло, как от очага в зимний вечер. — Ты здесь! Она подошла к нему быстрыми, почти летящими шагами — маленькая фигурка в чёрном, пересекающая комнату, полную мужчин, которые смотрели на неё с разными выражениями: Хаширама — с тревогой, Иномаки — с любопытством, Тобирама — с застывшей яростью. Мадара поднялся ей навстречу — легко, плавно, как большой хищник, узнавший своего. Они ударили кулаками — костяшка о костяшку, — и тут же переплели пальцы в коротком, отточенном движении. Классический жест старых напарников, которым не нужны слова. Жест, который говорил: я с тобой, ты со мной, мы прошли через такое, что вам, Сенджу, и не снилось. А потом она сжала его предплечье — крепко, по-мужски, — и он сжал её. Как равную. — Брат, — сказала она, усмехнувшись, и в этой усмешке было больше нежности, чем в иных поцелуях. — Сестрёнка, — ответил он, и его голос, до этого холодный и резкий, стал мягче. Почти тёплым. — Выглядишь паршиво, — заметил Мадара, окидывая её цепким взглядом, который не упускал ничего. — Бледная, под глазами круги, губы сухие. Тебя там вообще кормят в этом Сенджувском гадюшнике? — Кормят, — она скривилась, как от кислого. — Но аппетита нет. Скучно, Мадара. Тоска зелёная. Ты бы знал, как я по тебе скучала. Как по глотку воды в пустыне. — По мне или по нормальной компании? — И по тебе, и по компании. — Она хлопнула его по плечу — сильно, без скидки на свой рост. — Здесь даже поругаться не с кем по-настоящему. Только с этим, — она мотнула головой в сторону Тобирамы, — но он либо молчит, как каменный истукан, либо говорит гадости. А я устала разговаривать со стенами. — Слышал. — Мадара усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство. — Он вообще мастер говорить гадости. Помнишь, как он на переговорах с кланом Акимичи обозвал их старейшину «жирным мешком с рисом»? — Помню! — она рассмеялась, и этот смех — звонкий, искренний — резанул по ушам Тобирамы. — А тот потом три недели не разговаривал с Сенджу. — Зато похудел, — вставил Хаширама, и все удивлённо посмотрели на него. Он смутился и добавил: — Что? Это была шутка. Я тоже умею шутить. Микото и Мадара переглянулись и одновременно фыркнули. — Твой брат, — сказала Микото, — иногда бывает почти нормальным. — Редко, — ответил Мадара. — Очень редко. Но да, бывает. Она села на свободную подушку — рядом с Мадарой, близко, почти касаясь его плеча. Так близко, что ткань её кимоно легла на его хаори. Для постороннего это выглядело как вызов. Для тех, кто знал их историю, — как возвращение домой. — Как там клан? — спросила она, понизив голос, и её лицо стало серьёзным. — Как мои? — Скучают. — Мадара откинулся на спинку, и его поза снова стала ленивой, расслабленной. — Нагато каждый день спрашивает, когда ты вернёшься. Говорит, без тебя тренировки не те. Хикару… — Что Хикару? — она насторожилась, и её пальцы сжали край кимоно. — Хикару пьёт. Много. Говорит, что ты зря вышла замуж. Что Сенджу тебя не достоин. И что он, Хикару, мог бы дать тебе больше. — Хикару всегда был дураком. — Она покачала головой, но в её голосе прозвучала нежность. — Милым, преданным, но дураком. — Ты ему нравишься. — Мадара сказал это без намёка, просто констатируя факт, как говорят о погоде. — Я многим нравлюсь. — Она усмехнулась, и в её глазах снова заплясали чёртики. — Это не новость. Тобирама, сидевший напротив, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо оставалось непроницаемым, но в красных глазах бушевала буря. — Микото, — сказал он, и голос его был ледяным, как зимний ветер с гор. — Иди домой. — Я не хочу домой. — Она даже не взглянула на него, продолжая смотреть на Мадару. — Там скучно. И холодно. А здесь есть Мадара. Хотя бы с ним можно поговорить по-человечески, без этих твоих… — она повела рукой в воздухе, подбирая слово, — …интонаций. — Ты специально пришла. — Специально. — Она наконец повернулась к нему, и её глаза встретились с его глазами. — Я знала, что здесь будет Яманака-сан. И Мадара-сама. Хотя бы они умеют смотреть на женщину так, словно она существует. А не как на пустое место. — Микото, — предупреждающе сказала Мито, которая всё ещё стояла у двери, держа корзину. — Что? — Микото пожала плечами. Мадара усмехнулся — широко, открыто, с той особой наглостью, которую позволял себе только в присутствии тех, кого считал своими. — Она права. Вы, Сенджу, смотрите на женщин, только когда они лежат под вами. А когда они стоят и смотрят вам в глаза — вы отводите взгляд. Как нашкодившие псы. — Мадара. — Хаширама снова попытался вмешаться, но его голос потонул в нарастающем напряжении. — Нет. — Мадара не отвёл взгляда от Тобирамы. — Я молчал, когда ты женился на ней. Я молчал, когда ты делал вид, что её не замечаешь, хотя она — лучшая из нас. Я молчал, когда ты бегал к своей наложнице, пока она болела. Но теперь, яне буду молчать. — Я просто не хочу видеть грязи в моём доме. — Слова вырвались у Тобирамы раньше, чем он успел их обдумать. Раньше, чем успел остановить себя. Они повисли в воздухе, как отравленные стрелы, и тишина, наступившая после них, была оглушительной. Микото медленно, очень медленно повернула голову. В её глазах — тёмных, глубоких — загорелся шаринган. Алый, с вращающимися томоэ, он вспыхнул, как пожар в ночи. — Грязь? — переспросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это я — грязь, Тобирама? — Ты знаешь, о чём я. — Знаю. — Она встала, и сразу стало заметно, насколько она маленькая рядом с ним. Ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть в его красные глаза, и её подбородок вздёрнулся вверх — гордо, вызывающе. — Ты о том, что я посмела целовать другого мужчину. В то время как ты каждую ночь спишь с наложницей в спальне, где мы должны были быть вместе. Где ты должен был быть со мной. — Я не… — Дай закончить. — Она подняла руку, и этот жест — маленькая ладонь, остановившая его на полуслове, — был таким властным, что Тобирама замолчал. — Ты назвал меня грязью. Но ты забыл, Сенджу, кто ты сам. Я изначально пришла в твой дом не наивной девочкой, я тебя предупреждала. Ты знал, что у меня есть опыт. Ты знал, что я не девственна. И ты сам — ты сам! — рассказывал в бане, как в молодости перетрахал всех, до кого мог дотянуться. Со всех кланов. Со всех деревень. Ты хвастался этим, Тобирама. Прямо передо мной. Сидел в горячей воде и перечислял свои победы, как трофеи. Иномаки, который до этого сидел молча, наслаждаясь представлением, вдруг усмехнулся и подался вперёд. Его глаза заблестели. — Он не хвастался, госпожа. — В его голосе зазвенела знакомая насмешка, та, от которой у Тобирамы начинало сводить скулы. — Он констатировал факт. Мы с ним вдвоём тогда… — он сделал паузу, смакуя момент, — ну, скажем так, задали жару. Помнишь, Сенджу? Та ночь в лагере после битвы при Такигакуре? Ты тогда сказал, что хочешь проверить выносливость всех кланов. И мы проверили. Ай, как же мы проверили. До самого рассвета. Тобирама дёрнулся, как от удара. — Остановись. — Зачем? — Иномаки невинно захлопал глазами, и это выглядело так издевательски, что даже Хаширама поморщился. — Госпожа имеет право знать. Она не какая-то наивная девица, ты сам сказал. Она — Учиха. Она переварила историю про свою родственницу. Переварит и это. Правда, госпожа? Микото повернулась к Иномаки, и в её глазах, всё ещё горящих шаринганом, заплясали бесовские искры. — Яманака-сан, вы, оказывается, не только друг, но и подельник? — И тот и другой, госпожа. — Он подмигнул ей. — Мы с Тобирамой много чего делили. И женщин в том числе. Он был главным, я — на подхвате. Идеальный тандем. — Иномаки! — рявкнул Тобирама, и его голос сорвался на крик. — Что? — Иномаки развёл руками, и его лицо выражало искреннее недоумение. — Правда глаза режет? Ты сам говорил, что нечего стыдиться. Что это было время, когда мы были молодыми и глупыми. Так вот — мы были молодыми и глупыми. И трахали всё, что движется. А теперь ты сидишь и называешь свою жену грязью за один поцелуй. Один, Сенджу. Поцелуй. А сам при этом каждую ночь проводишь у наложницы. Где логика? Микото усмехнулась, но потом её лицо стало серьёзным. Она перевела взгляд с Иномаки на Тобираму, потом на Хашираму — который сидел с таким видом, словно мечтал провалиться сквозь татами, — потом снова на Тобираму. — Кстати, о моей родственнице, — сказала она, и её голос стал ниже, опаснее. — Ты так и не сказал мне, кто она. Говорил, что это было давно. Что она теперь замужем. Что ты не назовёшь её имя из уважения к её нынешнему браку. Очень благородно, Сенджу. Прямо сама добродетель. Она сделала паузу и добавила, глядя ему прямо в глаза: — Но вот что странно. Я не помню, чтобы женщины Учиха ходили в лагерь Сенджу. Ни одна. Вообще. Мадара, сидевший рядом, усмехнулся — медленно, растягивая губы в улыбке, от которой у Тобирамы похолодело внутри. — Конечно, не помнишь, сестрёнка, — сказал он, и его голос стал мягким, почти отеческим. — Ты тогда была маленькой. Только-только становилась женщиной. У тебя ещё шаринган не активировался, ты бегала с деревянным мечом и мечтала о великих битвах. А этот, — он кивнул в сторону Тобирамы, — уже вовсю залезал на женщин Учиха. Прямо у тебя под носом. Пока ты тренировалась до седьмого пота, он проверял выносливость твоих соплеменниц. И, судя по всему, проверял успешно. Микото медленно повернулась к Тобираме. Её лицо было непроницаемым, но в глазах горел шаринган. — Это правда? Тобирама молчал. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном. — Это правда, — ответил за него Мадара. — И я знаю, кто она. Но не скажу. Потому что она замужем. Потому что у неё дети. Потому что она не хочет, чтобы её прошлое всплыло. И потому что мы, Учиха, храним секреты своих. В отличие от вас, Сенджу. Микото усмехнулась — горько, зло. — Вот, значит, как. Ты трахал моих соплеменниц, когда я даже не знала, что такое поцелуй. Ты хвастался этим передо мной, даже не называя имён. Ты сделал это частью своей легенды. А теперь ты называешь меня грязью за один поцелуй с твоим другом. Отличная логика, Сенджу. Просто великолепная. Тобирама открыл рот, но не нашёлся что сказать. — Почему Сенджу себя так ведут? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение. — Почему ты себя так ведёшь? Потому что ты глава клана? Потому что ты основатель деревни? Потому что у тебя есть власть? Я была близка с главой клана Учиха и его братом. С Мадарой и Изуной. И у них не было наложниц. Они не трахали кого попало, они уважали себя и свою семью. Мадара, сидевший рядом, хмыкнул — тихо, но отчётливо. — Ты не знаешь, о чём говоришь, Микото. — Что? — она повернулась к нему, и её брови сошлись на переносице. Тебе тогда было четырнадцать. — Он сказал это мягко, почти ласково, но в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Ты только-только активировала шаринган, и он сводил тебя с ума. Ты тренировалась днями и ночами, пытаясь его контролировать. Для тебя было важнее научиться видеть сквозь иллюзии, чем следить за моими похождениями. Так что не делай поспешных выводов, сестрёнка. Она замерла. Потом медленно, очень медленно повернулась к нему всем корпусом. — Мадара… ты что, хочешь сказать… — Я ничего не хочу сказать. — Он откинулся на спинку и сложил руки на груди. — Просто констатирую факт. Ты была ребёнком. А дети не всегда видят, что делают взрослые по ночам за закрытыми дверями. Микото и Мадара переглянулись, и в их взглядах промелькнуло что-то, понятное только им двоим. — Ребёнком? — Микото прищурилась, и в её глазах заплясали бесовские искры. — Через два года, Мадара, ни ты, ни Изуна не брезговали моей компанией. Я ходила с вами на задания. Вы брали меня с собой в разведку. В горы. В леса. На недели. Я спала с вами у одного костра, ела из одного котла, прикрывала ваши спины. И я вас не напрягала, как ты помнишь? Мадара усмехнулся — шире, чем обычно, и в его глазах появилась та самая ленивая, опасная нотка, которую Микото знала с детства. — Ты такая интересная, Микото, — сказал он, и его голос стал ниже, глубже. — Ходила с двумя пубертатными парнями, которые уже нюхали женщин. Которые знали, что делать с женщиной. Мы тогда твой запах за версту чуяли, Микото. И не только запах. Мы чуяли твоё желание. Твоё любопытство. То, как ты смотрела на нас, когда думала, что мы не видим. Она покраснела — густо, до корней волос, и это было так неожиданно после всей её дерзости, что Иномаки присвистнул. — Мадара! — Что? — он невинно поднял бровь. — Правда. Помнишь ту ночь у водопада? Шёл дождь, мы промокли до нитки, и ты сняла кимоно, чтобы высушить его у костра. Сидела в одном нижнем слое — мокрая ткань прилипла к телу, и я видел каждую линию. Каждый изгиб. Изуна тогда чуть не подавился рыбой. А ты сидела и делала вид, что не замечаешь, как мы пялимся. — Я не… — она попыталась возразить, но он перебил. — И когда ты спала, — продолжил Мадара, и его голос стал ещё ниже, почти интимным, — ты ворочалась. Стонала. Иногда звала чьё-то имя — я так и не разобрал чьё. Но Изуна однажды сказал, что ты звала его. Врал, наверное. А может, и нет. Тобирама, который до этого сидел, вцепившись в подлокотники, вдруг подался вперёд. Его красные глаза полыхнули, а голос прозвучал резко, как удар хлыста. Но вопрос был прицельным — в самое больное место. — Ты говорила, что спала с Мадарой, так это правда? Микото медленно повернулась к нему. Её лицо всё ещё горело, но в глазах заплясали бесовские искры. Она выдержала паузу, заставляя его ждать, и только потом ответила — тихо, с той особой, многозначительной интонацией, от которой у Тобирамы свело скулы. — А ты как думаешь, Сенджу? — Она чуть склонила голову набок, и шаринган в её глазах вспыхнул ярче. — Мы ходили в разведку втроём. Я, Мадара и Изуна. Три молодых, горячих Учиха в лесу. На недели. Одни. Без свидетелей. Как ты думаешь, чем мы занимались по ночам у костра? Только спали? Она сделала паузу, облизнула губы и добавила почти шёпотом: — Или, может быть, я спала не только с Мадарой? Может, там был ещё кое-кто? Одновременно? Иномаки поперхнулся воздухом. Хаширама закашлялся, уткнувшись в свиток. Мадара, сидевший рядом с Микото, не сказал ни слова — только усмехнулся уголком губ и отвёл взгляд, предоставляя Тобираме самому разбираться с этой бомбой. Тобирама побледнел так, что его лицо стало цвета снега за окном. Красные глаза метались между женой и Мадарой, ища подтверждение или опровержение. Но Мадара молчал, а Микото смотрела на него с вызовом, и в её взгляде не было ни стыда, ни сожаления. — Ты… — голос Тобирамы сорвался. — Ты серьёзно? — А что? — Она пожала плечами, и это движение было нарочито небрежным. — Ты же сам говорил, что я — грязь. Что я — торговая девка. Так почему тебя удивляет, что у меня могло быть прошлое? Что я могла хотеть? Что я могла брать то, что хочу? — Это правда? — Он перевёл взгляд на Мадару. — Она спала с тобой? С вами обоими? Мадара медленно, очень медленно повернул голову. Его тёмные глаза встретились с красными, и в комнате повисла ужасающая тишина. — А ты хочешь знать правду, Сенджу? — спросил он тихо. — Или тебе удобнее думать, что она была чистой и невинной девой, которую ты испортил своим вниманием? — Я хочу знать правду. — Правда в том, — Мадара откинулся на спинку и сложил руки на груди, — что я не отвечу на этот вопрос. Ни сейчас, ни когда-либо. Потому что это не моя тайна. Это её. И если она захочет рассказать тебе — она расскажет. А если нет — ты будешь жить с этим. Как живут все мужья, которые не уверены в прошлом своих жён. Микото усмехнулась и провела кончиком красного ногтя по рукаву Мадары. — Спасибо, братик. Ты умеешь хранить секреты. — Мы, Учиха, умеем, — подтвердил он, и его голос стал жёстче. — В отличие от вас, Сенджу. Ваши подвиги обсуждает каждая сплетница в Конохе. Даже Яманака их вслух пересказывает, не стесняясь. Иномаки, который до этого наслаждался представлением, вдруг осёкся. — Эй, я… — Молчи, Яманака, — перебил Мадара, даже не взглянув на него. — Ты сам только что разлил целую бочку подробностей про ту ночь в лагере. Про то, как вы с Тобирамой «задали жару». Про то, как проверяли выносливость всех кланов. Ты хоть понимаешь, что об этом теперь знает каждый, кто был в этой комнате? И каждый, кому ты расскажешь завтра за сакэ? Иномаки осёкся и отвёл взгляд. — А теперь представь, — продолжил Мадара, переводя взгляд на Тобираму, — что ты подойдёшь к любому Учиха. К Хикару. К Нагато. К старой Каэдэ, которая помнит ещё времена до Конохи. И спросишь у них: «С кем спала Микото? Как она была в постели? Что она любила?» Знаешь, что тебе ответят? Тобирама молчал. — Ничего, — ответил Мадара сам. — Тебе вообще ничего не ответят. Потому что то, что происходит в клане Учиха, остаётся в клане Учиха. Мы не выносим сор из избы. Мы не хвастаемся победами. Мы не обсуждаем своих женщин с чужаками. Мы храним их секреты. Даже ценой собственной жизни. Микото кивнула, и её голос стал тише, серьёзнее. — Вот в чём разница, Сенджу. Вы, Сенджу, кричите о своих подвигах на каждом углу. Вы гордитесь ими. Вы делаете их частью своей легенды. А мы, Учиха, — мы просто живём. И то, что было между нами, останется между нами. Навсегда. — И тебя это бесит, — добавил Мадара, глядя Тобираме прямо в глаза. — Бесит, что ты никогда не узнаешь. Что ты можешь только догадываться. Что каждый раз, когда она улыбается мне, ты думаешь: «А было ли между нами что-то? А если было — то что именно?» И ты никогда не получишь ответа. Потому что мы не скажем. Ни я, ни она, ни кто-либо из клана Учиха. Тобирама сидел, вцепившись в подлокотники, и его лицо было белее мела. Он смотрел на жену — на её дерзкую улыбку, на горящие шаринганом глаза, на то, как свободно она касается Мадары, — и понимал, что никогда не узнает правды. Что эта женщина всегда будет для него загадкой. Что она будет мучить его неизвестностью до конца его дней. И, чёрт возьми, это заводило его сильнее, чем он готов был признать. — А однажды, — Мадара, явно наслаждаясь эффектом, решил добить, — ты проснулась раньше нас и пошла к реке. Якобы умыться. Я пошёл за тобой — проверить, всё ли в порядке. И увидел, как ты… — он усмехнулся, — приводила себя в порядок. Руками. Быстро, жадно, словно боялась, что тебя застанут. Я стоял за деревом и смотрел. И знаешь что? Ты была прекрасна. Микото закрыла лицо руками. — Мадара, я тебя убью. — Убьёшь, — согласился он. — Но позже. А пока пусть твой муж знает, что ты всегда была горячей. Всегда. И если он не может этого оценить — это его проблема. Не твоя. — Ты обещал не вспоминать! — Я обещал не вспоминать при твоём муже. — Мадара кивнул в сторону Тобирамы, который сидел с каменным лицом, но его красные глаза метали молнии. — Но он сам начал. Пусть знает, что его жена была желанна задолго до него. Что за ней охотились. Что её хотели. Что она сводила с ума двух парней, которые не знали, куда деть руки, когда она была рядом. Может, тогда он начнёт её ценить. — Ты ужасен, — простонала Микото, всё ещё не отнимая рук от лица. — А ты всё такая же. — Он хлопнул её по спине — по-дружески, но с такой силой, что она покачнулась. — Краснеешь, как в шестнадцать. Как тогда, когда я застал тебя у реки. — Мадара! — Ладно, ладно, молчу. Она опустила руки, посмотрела на него — всё ещё красная, но уже улыбающаяся, — и вдруг рассмеялась. Искренне, громко, так, как смеялась только с ним. Так, как не смеялась ни с кем в этом кабинете. — Ты всё испортил. — Я всё исправил. — Он поправил волосы, упавшие на плечо. — А теперь давай, заканчивай с этим. — он кивнул в сторону Тобирамы. — У тебя тут муж, который ждёт, когда ты ему ещё что-нибудь предъявишь. А я пока посижу, послушаю. Может, чему научусь. Она выдохнула, покачала головой и снова повернулась к Тобираме. Её лицо стало серьёзным, шаринган снова вспыхнул. — В общем, Сенджу, — сказала она, и её голос зазвенел, — ты не имеешь права называть меня грязью. Потому что ты сам… такой же. И даже хуже. — Я не… — Ты. — Она перебила его, и её голос стал резким, как удар хлыста. — Ты, который трахал всех подряд в молодости, а теперь пришёл к власти и решил, что тебе можно всё. А мне — нет. Потому что я женщина. Потому что я Учиха. Потому что я твоя жена. Потому что я должна сидеть дома и ждать, когда ты соизволишь прийти и осчастливить меня своим вниманием. Тобирама молчал. — Я не спала с Иномаки, — сказала она, и её голос стал тише. — Знаешь почему? Не потому, что не хотела. Не потому, что он не предлагал — а он предлагал, и очень настойчиво. А потому, что я обещала Мадаре, когда шла в этот дом, что буду вести себя нормально. Что не буду позорить клан Учиха. Что не буду опускаться до твоего уровня. Мадара, сидевший рядом, сжал подлокотник, но промолчал. Только желваки на его скулах заходили ходуном. — Я сдержала слово. — Она смотрела Тобираме прямо в глаза, и её голос дрожал — не от слабости, от ярости. — А ты? Ты обещал, что будешь относиться ко мне как к воину. Ты обещал, что я не буду вещью. Ты обещал, что я буду женой, а не инкубатором для твоих драгоценных наследников. Где твои обещания, Тобирама? Где? Он молчал. — Ты старше меня на шесть лет. — Она шагнула к нему, и её маленькая фигура оказалась прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. — Ты опытнее. Ты должен был быть мудрее. А ты ведёшь себя как мальчишка, который не знает, чего хочет. Ты бегаешь от меня, потому что боишься чувств. Боишься, что я заставлю тебя быть живым. Ты трахаешь наложницу, чтобы доказать себе, что ты всё ещё контролируешь ситуацию. А на самом деле ты просто трус. — Микото, — предупреждающе сказал Хаширама, но его голос дрогнул. — Нет, Хаширама-сама. — Она не отвела взгляда от Тобирамы. — Пусть он скажет. Прямо сейчас. Перед всеми. Перед вами, перед Мадарой, перед Иномаки. Я — грязь? Я — торговая девка, которую можно купить и продать? Тобирама смотрел на неё сверху вниз. Она стояла перед ним, маленькая, хрупкая, с горящими алым глазами, и не отступала. Её подбородок был вздёрнут, плечи расправлены, и в этот момент она казалась выше его. — Ты… — начал он, и его голос сорвался. — Что? — она усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем в крике. — Не можешь? Слова кончились? А когда ты трахал Юки, у тебя слова находились. Вы так громко кричали, что я слышала каждый звук. Каждый стон. Каждый вскрик. Ты хотел, чтобы я слышала. Так вот — я слышала. И что? Она ждала. Он молчал. И тогда она сказала то, что добило его окончательно: — Ты называешь меня грязью, а сам даже не можешь посмотреть мне в глаза и сказать, чего ты хочешь. Ты трус, Тобирама Сенджу. Трус, который прячется за своими ледяными стенами и боится быть живым. Тобирама встал. Его движение было резким, порывистым, и все в комнате замерли. — Нам надо выйти. Прямо сейчас. — Я никуда с тобой не пойду. — Пойдёшь. Он шагнул к ней — большой, стремительный, опасный. Его тень накрыла её полностью. Она не отступила, только вздёрнула подбородок выше. — Я сказал — пойдёшь. — А я сказала — нет. Что ты сделаешь? Ударишь меня? При всех? Давай, Сенджу. Покажи, какой ты сильный. Вместо ответа он наклонился, одним движением подхватил её за талию и забросил на плечо. Микото взвизгнула — больше от неожиданности, чем от боли, — и её кулаки забарабанили по его спине. — Отпусти меня! Тобирама! Отпусти, чёрт тебя побери! Он не ответил. Просто развернулся и пошёл к выходу, неся её на плече, как мешок с рисом. Её чёрное кимоно сбилось, волосы рассыпались, красные ногти впивались в ткань его хаори. — Яманака! Мадара! Сделайте что-нибудь! Иномаки, который смотрел на это с открытым ртом, медленно перевёл взгляд на Мадару. Мадара сидел, откинувшись на спинку, и на его губах играла довольная улыбка. — Не вмешивайся, Яманака, — сказал он тихо. — Это их дело. — Но он же её… — Он её муж. Пусть разбираются. Тобирама уже был у двери. Он остановился на мгновение, бросил через плечо короткое «Мы вернёмся» — и вышел, унося свою брыкающуюся жену в коридор. Мито, стоявшая у стены с корзиной в руках, проводила их взглядом и тихо вздохнула. — Наконец-то. Хаширама посмотрел на неё с недоумением. — Ты… рада? — Я рада, что он наконец что-то сделал. — Она поставила корзину на стол. — Обед стынет. Ешьте. Мадара усмехнулся и потянулся за палочками. — Вкусный обед, госпожа Мито. Особенно под такое представление. Иномаки, всё ещё ошарашенный, покачал головой. — Я ничего не понимаю в этих Учиха. — И не поймёшь, Яманака, — ответил Мадара, беря рисовый колобок. — Это семейное. Она кричала. Не сдерживаясь, не заботясь о том, кто услышит — её голос звенел под сводами коридора, отражался от деревянных панелей и заставлял редких чиновников вжиматься в стены, пряча глаза. — Отпусти меня, Тобирама! Я сказала — отпусти немедленно! Её кулаки молотили по его спине — сильно, с оттяжкой, но он даже не замедлял шага. Ноги в белых таби дрыгались в воздухе, чёрное кимоно сбилось и задралось, открывая бедро почти до середины — бледную кожу, на которой проступала тонкая синяя жилка. Волосы, ещё недавно уложенные, рассыпались по плечам и спине чёрным шёлком, розовая кандзаси выпала где-то в повороте и осталась лежать на деревянном полу, как капля крови на снегу. Тобирама молчал. Он нёс её на плече — легко, словно она ничего не весила, — и его шаги были быстрыми, размеренными, как удары метронома. Левая рука железной хваткой сжимала её бёдра чуть выше колена, правая придерживала за талию, и никакие удары, никакие проклятия, никакие попытки вырваться не могли заставить его остановиться. — Ненавижу тебя! — выкрикнула она, и в голосе, до этого злом и резком, вдруг прорезались слёзы. — Слышишь? Ненавижу! Ты — трус! Ты — ледяной истукан! Ты даже смотреть на меня не умеешь, а туда же — хватать, тащить! Он резко свернул в боковой коридор — узкий, тёмный, пахнущий старой бумагой и пылью, — толкнул ногой дверь своего рабочего кабинета, занёс её внутрь и захлопнул створку с таким грохотом, что сёдзи жалобно задрожали, а с полки над дверью свалился свиток и покатился по полу, разматываясь на ходу. Она не успела опомниться. Он поставил её на ноги — резко, так что она покачнулась, — но тут же подхватил под ягодицы и усадил на стол. Прямо на разложенные свитки, на карты северных рубежей, на отчёты АНБУ, исписанные его аккуратным, убористым почерком. Бумаги зашуршали, сминаясь под её весом, несколько листов соскользнули на пол и разлетелись по татами, как осенние листья. — Что ты… — Заткнись. — Его голос был низким, хриплым, и от этого единственного слова у неё внутри всё сжалось. Она попыталась спрыгнуть, но он встал между её разведённых коленей, упёрся ладонями в стол по обе стороны от её бёдер, зажимая в ловушку. Его лицо оказалось так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, сбивчивое, с горьковатым привкусом сакэ и чем-то ещё. — Ты не имеешь права… — Имею. — Он не дал ей договорить. — Я твой муж. — Муж, который называет меня грязью! Муж, который спит наложницей, пока я кашляю кровью! Муж, который бегает от меня, как заяц, а потом хватает и тащит! — Я не хотел. — Не хотел, а сказал! Она толкнула его в грудь обеими руками, но он не сдвинулся. Только наклонился ближе, и его красные глаза — сейчас почти чёрные в полумраке кабинета — впились в её глаза. — Ты замолчишь? — Нет! Он зажал ей рот ладонью. Грубо, сильно. Она вцепилась в его запястье, пытаясь отодрать, ногти царапали кожу, но он держал крепко. — Дыши носом, — сказал он. Она дышала. Тяжело, прерывисто, чувствуя, как слёзы собираются в уголках глаз. Он убрал руку не сразу — помедлил, глядя на неё сверху вниз. — Я не хотел называть тебя грязью. Это вырвалось. Я ревновал. К Мадаре, к Иномаки, к тому, что было в прошлом. Я дурак. Я знаю. — Ты ревнуешь к прошлому? — переспросила она, и её голос дрогнул от злости. — Ты, который сам рассказывал, как был со всеми женщинами в Конохе? — Я был дураком. — Он провёл рукой по лицу. — А теперь я просто дурак. Но я не хочу, чтобы ты целовала моих друзей. Не хочу, чтобы Мадара смотрел на тебя так, будто ты его собственность. Он шагнул ближе, она почувствовала, как он упирается в неё. Она не отодвинулась. — Я знаю, что я — идиот. Но я хочу, чтобы ты была моей. Не по бумагам. По-настоящему. — А Юки? — Юки мне не интересна. — Слова. Вместо ответа он взялся за край её оби. Его пальцы — длинные, сильные, с грубыми подушечками от постоянной работы с оружием — легко нашли узел и потянули. Ткань ослабла. — Что ты делаешь? — её голос дрогнул. — Доказываю. Оби упал на стол, потом соскользнул на пол. Кимоно распахнулось, открывая нижний слой — тонкий шёлк бледного цвета, который почти ничего не скрывал. Она инстинктивно попыталась запахнуть полы, но он перехватил её руки. — Не надо. Я хочу видеть. — Тобирама… — Тсс. Он не спешил. Его пальцы скользнули по её плечам, отводя ткань в стороны. Кимоно сползло с плеч, упало на стол вокруг неё чёрной лужей, и она осталась сидеть в одном нижнем слое — прозрачном в свете лампы. Её соски, тёмные и напряжённые, проступали сквозь ткань, и она видела, как его взгляд задержался на них. Она покраснела — густо, до корней волос. — Ты краснеешь, — заметил он, и в его голосе не было насмешки. Только констатация. — Как девочка. — Я не девочка, — огрызнулась она, вздёргивая подбородок. — Я женщина. И я знаю, чего хочу. — Да ну? — он приподнял бровь, и в его красных глазах мелькнул опасный огонёк. — И чего же ты хочешь, Микото? Она смотрела на него, чувствуя, как горят щёки, как колотится сердце, как между ног становится влажно от одного его взгляда. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Прямо сейчас. На этом столе. Без всех этих… игр. Он усмехнулся — низко, грудью, и этот звук отозвался в ней вибрацией. — Нет. — Что? — она опешила. — Я сказал — нет. — Его руки легли на её бёдра, сжимая. — Ты не готова. — Я готова! — она попыталась притянуть его к себе, но он не сдвинулся. — Ты что, боишься? Думаешь, я сломаюсь? Я Учиха, Сенджу. Я не ломаюсь. — Я знаю, кто ты. — Его голос стал ниже, интимнее. — И я знаю, что ты хочешь. Но я войду в тебя, когда посчитаю нужным. А пока… Его пальцы скользнули между её ног — уверенно, без колебаний. Она вздрогнула всем телом, когда они коснулись влажных складок, раздвинули их. — Пока я буду делать то, что хочу я. Она застонала, вцепившись в его плечи. Его пальцы двигались медленно, изучающе — один проник внутрь, и она закусила губу, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него. — Ты очень узкая, — заметил он, и его голос был спокойным, как у человека, описывающего погоду. — И очень влажная. Ты всегда такая, когда хочешь мужчину? Или только со мной? — Какая тебе разница? — выдохнула она, глядя на него с вызовом. — Я же сказала — я знаю, чего хочу. И я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Полностью. Сейчас. — Нет. — Почему?! — Потому что я так хочу. — Его второй палец присоединился к первому, и она застонала громче. — Потому что мне нравится смотреть, как ты теряешь контроль. Как ты просишь. Как твоё тело отзывается на каждое моё движение. Она хотела возразить, но его пальцы изогнулись внутри неё, находя какую-то точку, от которой у неё потемнело в глазах. Она вцепилась в его плечи, чувствуя, как внутри нарастает волна. — Тобирама… — простонала она. — Пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — его голос был низким, хриплым. — Скажи. — Войди в меня. Я хочу чувствовать тебя. Не пальцы. Тебя. — Нет. Она застонала от разочарования, но его пальцы двигались быстрее, глубже, и она уже не могла думать ни о чём, кроме этого ритма, этого жара, нарастающего внутри. Его большой палец нащупал клитор — нажал, закружил, и она выгнулась дугой, уже не сдерживая крика. — Смотри на меня, — приказал он. Она открыла глаза. Его лицо было так близко — красные глаза горели, челюсти сжаты. Он был возбуждён — она чувствовала его эрекцию, упирающуюся в её бедро, — но не делал ни единого движения, чтобы войти. — Ты… — начала она, но он перебил. — Кончи для меня. Сейчас. И она кончила — с громким, протяжным стоном, выгибаясь на столе, сжимая его пальцы внутри себя. Её тело сотрясалось в долгих спазмах, а он всё продолжал двигаться, продлевая удовольствие, пока она не обмякла, тяжело дыша. Он убрал руку. Поправил подол, одёрнул ткань, пытаясь вернуть ей приличный вид. — Успокоилась? — спросил он, и его голос был ровным. — Ненавижу тебя, — прошептала она, всё ещё дрожа. — Ты… ты мог бы… — Мог бы. — Он кивнул. — Но не стал. Потому что ты ещё не готова. И потому что я хочу, чтобы в следующий раз, когда ты попросишь меня войти, ты просила не от злости и не от отчаяния. А потому что действительно этого хочешь. Она смотрела на него, не в силах подобрать слова. В его красных глазах не было ни торжества, ни насмешки. Только что-то тёплое, почти нежное. Он помог ей слезть со стола, поправил её волосы — неловко, неумело, но старательно. Она позволила. — Теперь слушай, — сказал он, когда она уже стояла у двери. — Я не хотел тебя обидеть. Я не умею говорить. Не умею просить. Но я попробую. Она кивнула. — Я подумаю. — О чём? — О том, прощать тебя или нет. — Хорошо. Я подожду. Она вышла. Он пошёл за ней. Они вернулись в кабинет Хокаге через полчаса. Микото — первой, но Тобирама следовал за ней почти вплотную, и его правая рука лежала на её талии. Не просто касалась — владела. Широкая ладонь с длинными пальцами обхватывала её бок чуть выше бедра, и в этом жесте было столько спокойной, уверенной собственнической силы, что не заметить его было невозможно. Иномаки поперхнулся. Мадара приподнял бровь, но промолчал. Хаширама с облегчением выдохнул. — О, смотрю, вы поговорили, — протянул Иномаки. — Душевно так поговорили. Я аж из коридора слышал, как вы… беседовали. А теперь ещё и рука на талии. Прогресс, Сенджу. Огромный прогресс. — Яманака, рот. — отрезал Тобирама, усаживаясь на своё место, но руку с её талии убрал не сразу. — А я молчу. — Иномаки поднял руки. — Ты, Сенджу, всегда был быстрым. Полчаса? Или сорок минут? Я засёк, но потом отвлёкся на сакэ и сбился со счёта. — Яманака, — предупреждающе сказал Хаширама. — Что? Я же не спрашиваю подробностей. Мне просто любопытно: вы там хоть пару свитков не испортили? А то я знаю Тобираму — он в порыве страсти может и карту северных рубежей скомкать. Микото села рядом с Мадарой, но теперь между ними было чуть больше расстояния. Она поправила волосы, одёрнула кимоно и спросила ровным, деловым тоном: — Так что там с северными рубежами? Клан Кагуя, кажется, серьёзно активизировался. Или я что-то пропустила, пока меня… не было? Хаширама, обрадованный сменой темы, начал рассказывать о ситуации на границе. Тобирама слушал, но его взгляд то и дело возвращался к жене. К тому, как она сидит, как поправляет волосы, как её губы всё ещё чуть припухшие после их «разговора». Мадара сидел рядом, и она чувствовала тепло его плеча. Он не задавал вопросов. Не лез с советами. Просто был рядом. — Ты как? — спросил он снова, ещё тише. — Нормально. — Она пожала плечами. — А ты? — Я всегда нормально. Она усмехнулась. — Врёшь. — И ты врёшь. — Он хлопнул её по плечу. — Но это наша семейная черта. Я попробую, — подумал Тобирама, вспоминая свои же слова, сказанные там, за закрытой дверью. Я попробую быть тем, кто ей нужен. Они вышли из здания Хокаге, когда зимние сумерки уже сгустились до глубокой синевы. Снег, валивший весь день, наконец утих — только редкие хлопья ещё кружились в воздухе. Микото шла чуть впереди, кутаясь в накидку. Тобирама шагал рядом, но не касался её. Между ними сохранялось расстояние — ровно столько, чтобы пройти вдвоём по узкой улочке, но недостаточно, чтобы их плечи соприкасались. Там, за закрытой дверью, он был другим, — думала она, глядя на снег под ногами. Там он касался меня, смотрел на меня, говорил, что попробует. А здесь — снова ледяная статуя. — Ты идёшь, как на казнь, — бросил он наконец. — Я иду домой, — ответила она, не оборачиваясь. — Разница небольшая. Он хмыкнул. Она услышала этот звук, и что-то в её груди дрогнуло. Дома их встретила Юки. Она стояла в гостиной, в своём кимоно, с идеальной укладкой и натянутой улыбкой. — Господин Тобирама, госпожа Микото. Вы вернулись. — Вернулись, — бросила Микото, проходя к очагу. Юки не двинулась с места. Её глаза скользнули по Микото — по растрёпанным волосам, по припухшим губам, по красным пятнам на шее. — Я слышала, госпожа, вы сегодня были очень… общительны. Говорят, вы заключили пари с господином Яманакой. И проиграли? Или выиграли? Сплетники расходятся во мнениях. Но все сходятся в одном: поцелуй был. Прямо в саду. При луне. Микото не обернулась. Она протянула руки к огню. — Сплетники много чего говорят, Юки. Не всё из этого правда. — Люди судачат, госпожа. Говорят, вы позорите имя Сенджу. Микото наконец повернулась. Её лицо было спокойным, но в глазах заплясали бесовские искры. — Юки, милая, успокойся. Тобирама Сенджу — твой мужчина. Я не собираюсь за него бороться. Можешь оставить его себе. Юки замерла. Её глаза расширились. — Вы… вы серьёзно, госпожа? — Абсолютно. Он твой. Делай с ним что хочешь. Мне всё равно. Юки перевела торжествующий взгляд на Тобираму. Но он смотрел не на неё. Он смотрел вслед Микото, которая уже шла к выходу. Проходя мимо него, она на секунду задержалась и тихо, так, чтобы слышал только он, прошептала: — Твоя наложница утомляет. Разберись с ней. И вышла. Ночь опустилась на Коноху. В доме Сенджу горели всего две лампы: одна — в кабинете, где Тобирама разбирал последние отчёты перед миссией на северные рубежи, и вторая — в комнате Юки. Она ждала его. Но он не пришёл. Вместо этого, глубокой ночью, дверь комнаты Микото открылась. Она не спала. Лежала на футоне, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Дверь открылась без стука. В лунном свете его фигура казалась вырезанной из мрамора. Глаза горели. — Сегодня ночуешь у меня, — сказал он. Она приподнялась на локте. Ткань одеяла соскользнула, открывая ключицу. — С чего бы? — Жена должна проводить последнюю ночь перед миссией с мужем. Традиция. — Ты никогда не следовал традициям. — Теперь следую. Вставай. — А если я не хочу? — Тогда я отнесу тебя. Как в прошлый раз. Только теперь ты будешь в одном халате, и мне будет ещё удобнее. Она посмотрела на него — на его спокойное, уверенное лицо, на красные глаза, в которых не было ни тени сомнения, — и поняла, что он не шутит. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Но только спать. — Только спать. Она накинула халат и пошла за ним. Проходя мимо комнаты Юки, она замедлила шаг. — Она ждёт тебя, — прошептала Микото. — Я знаю. — И тебе всё равно? — Мне не всё равно. Просто я хочу быть с тобой. Она лежала на боку, спиной к нему, и смотрела в стену. Ей было холодно — мороз пробрался даже сюда, и тонкое одеяло не спасало. Она поёжилась. — Замёрзла? — спросил он. — Немного. Он помедлил. Потом придвинулся ближе, и его рука легла на её талию — осторожно, почти робко. Она почувствовала жар его тела даже сквозь ткань. — Иди сюда, — сказал он тихо. Она повернулась. Медленно, неуверенно, словно пробуя воду. Оказалась лицом к нему — так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах. Его красные глаза смотрели на неё в темноте, и в них больше не было льда. Только усталость и что-то ещё — тёплое, живое. Она прижалась к нему, уткнувшись носом в его грудь. От него пахло сандалом, чернилами и холодом улицы. Его руки обняли её — одна легла на спину, другая — на талию, — и притянули ближе. Она согревалась. Медленно, постепенно, чувствуя, как его тепло проникает сквозь слои ткани, как его сердце бьётся где-то у её виска — ровно, сильно. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В лунном свете его лицо было серьёзным, сосредоточенным, но в глазах — там, глубоко, — горело что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Его рука, лежавшая на её спине, начала двигаться. Медленно, легко, едва касаясь. Его пальцы скользили по её позвоночнику — вверх, вниз, — и она чувствовала каждое прикосновение, как электрический разряд. Мурашки побежали по коже, по плечам, по шее. Она вздрогнула. — Что? — спросил он. — Ничего. — Она закрыла глаза. — Просто… приятно. Он продолжал гладить её спину — медленно, ритмично, словно успокаивая. Она чувствовала, как напряжение уходит из тела, как мышцы расслабляются, как веки тяжелеют. — Тобирама, — прошептала она. — Что? — Почему ты здесь? На самом деле. Он долго молчал. Его рука замерла на её пояснице. — Потому что я не хочу быть один. Потому что завтра я ухожу и могу не вернуться. Потому что ты единственная, с кем я могу просто… быть. Она ничего не ответила. Просто прижалась крепче. Его рука снова задвигалась по её спине. Она уснула в его объятиях, под мерный стук его сердца. Микото проснулась от холода. Окно было приоткрыто, и морозный воздух скользил по комнате. Рядом было пусто — только смятое одеяло и едва уловимый запах его кожи. Она села, потянулась. Волосы растрепались за ночь и торчали во все стороны. Она не стала одеваться — просто накинула на плечи лёгкий халат, тонкий, почти прозрачный, который ничего не скрывал, и, сонная, взъерошенная, пошла в гостиную. Юки уже была там. Она стояла перед Тобирамой, застёгивая пряжки его дорожного доспеха. Её движения были быстрыми, отточенными — она делала это не в первый раз. Тобирама стоял неподвижно, позволяя ей хлопотать. Его лицо было каменным, но в глазах — усталость. А потом он увидел Микото. Она стояла в дверях — сонная, растрёпанная, в тонком халате, который едва прикрывал тело. Ткань просвечивала в утреннем свете, обрисовывая её фигуру. Волосы торчали во все стороны, на щеке алел след от подушки. Она выглядела так, словно только что встала с постели. С его постели. Юки подняла голову и замерла. Её руки, державшие ремешок доспеха, дрогнули. Она перевела взгляд с Микото на Тобираму и обратно. Микото, не глядя на Юки, подошла к Тобираме. Её движения были медленными, ленивыми. Она встала перед ним — маленькая, взъерошенная, пахнущая его постелью, — и подняла на него глаза. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его красных глазах что-то дрогнуло. Она потянулась к нему — встала на цыпочки, положила ладони на его плечи, — и легко, почти невесомо, коснулась губами его губ. Поцелуй был коротким, тёплым, утренним. — Буду ждать, — прошептала она, отстраняясь. И, не взглянув на Юки, вышла из гостиной. Юки стояла, замерев. Её лицо побелело. Она смотрела то на дверь, то на Тобираму, и в её глазах стояло полное, абсолютное непонимание. — Господин Тобирама… — прошептала она. — Я не понимаю. Вчера она сказала, что вы мой. Что она не собирается за вас бороться. Она показала всем видом, что вы ей не нужны. А сегодня… сегодня она целует вас. Как будто ничего не было. Как будто она имеет на это право. Тобирама ничего не ответил. Его лицо оставалось каменным, но Юки видела — видела, как его пальцы чуть сжались, как дыхание стало глубже. Он таял. Внутри. Где-то глубоко, куда Юки никогда не было доступа. — Я не понимаю, — повторила Юки, и её голос сорвался. — Что происходит? Прежде чем Тобирама успел ответить, входная дверь с грохотом распахнулась. В дом ввалился Иномаки Яманака — но сегодня он выглядел иначе. На нём был дорожный плащ, за спиной — походная сумка, а на поясе висел меч. Он был полностью экипирован для миссии, и его появление здесь имело простое объяснение: они с Тобирамой уходили вместе. — Доброе утро, Сенджу! — прогремел он, даже не потрудившись постучать. Его светлые волосы, как всегда, торчали в разные стороны, на лице сияла широкая улыбка. — Я готов. Отряд ждёт у ворот. Ты долго копаешься. Он осёкся, увидев Юки, застывшую с побелевшим лицом, и Тобираму в дорожном доспехе. — О, я не вовремя? Ну и ладно. Время не ждёт. В этот момент в гостиную вернулась Микото — она, видимо, услышала шум. Всё в том же лёгком халате, сонная, растрёпанная, она остановилась на пороге. Иномаки повернулся к ней, и его улыбка стала ещё шире. — Госпожа Микото! — Он шагнул к ней, взял её руку и, склонившись, поцеловал пальцы — легко, галантно, но с той особой, интимной нежностью, от которой у Юки расширились глаза. — Вы сегодня прекрасны, как зимнее утро. Особенно в этом… халате. — Яманака-сан, — Микото улыбнулась ему — тепло, искренне, — и позволила задержать свою руку в его ладони чуть дольше, чем требовали приличия. — Вы, как всегда, льстите. Но мне приятно. — Это не лесть, госпожа. Это констатация факта. — Он выпрямился, но её руку не отпустил. — Кстати, я пришёл не с пустыми руками. Вы вчера кое-что потеряли. Он протянул ей красную кандзаси — ту самую, с алыми цветами, которая выпала из её волос, когда Тобирама нёс её по коридору. Микото взяла её, и её лицо осветилось улыбкой. — Вы нашли её. Спасибо, Яманака-сан. Я думала, она потерялась навсегда. — Я бы не позволил, — он подмигнул. — Такая красивая вещь должна быть у своей хозяйки. К тому же, — он понизил голос, но так, чтобы Юки слышала, — она лежала в таком месте, где могла оказаться только при очень… близком контакте. Узкий коридор, ваши волосы рассыпались… Очень романтично. Юки замерла. Её взгляд метнулся к кандзаси, потом к Микото, потом к Иномаки. Близкий контакт? В таком месте? — Вы меня скомпрометируете, Яманака-сан, — Микото рассмеялась, но не отстранилась. — Люди подумают невесть что. — А пусть думают, — он пожал плечами. — Я не против, если меня связывают с вами. Даже наоборот. Кстати, госпожа, вы сегодня ночью спали? Выглядите отдохнувшей. Видимо, компания была… согревающей. Юки перевела взгляд на Тобираму. Тот стоял, сжав челюсти, и его красные глаза метались между женой и другом. Но он молчал. — Спасибо за заботу, Яманака-сан, — Микото взяла заколку и, не глядя в зеркало, ловко воткнула её в волосы. — Вы очень внимательны. Гораздо внимательнее некоторых. Она бросила быстрый взгляд на Тобираму — и улыбнулась. Той улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. Иномаки, заметив этот взгляд, усмехнулся и наклонился к её уху. — Вы жестокая женщина, госпожа, — прошептал он. — Он сейчас лопнет от ревности. — Я знаю, — прошептала она в ответ. — Это весело. Юки смотрела на них, и в её голове крутилась одна мысль. Кандзаси. Близкий контакт. Согревающая компания. Они… они переспали. Поэтому она сказала, что он мой. Поэтому ей всё равно. У неё есть Яманака. А Тобирама… Тобирама знает. И всё равно смотрит на неё, как на единственную женщину в мире. — Мне пора, — сказал Тобирама глухо и шагнул к выходу. — Я с тобой, — Иномаки наконец отпустил руку Микото, но перед этим ещё раз поцеловал её пальцы. — Госпожа, берегите себя. И не скучайте слишком сильно. Хотя, судя по вашему виду, скучать вам не придётся. — Буду ждать, Яманака-сан. — Она улыбнулась ему. — Возвращайтесь живым. Он подмигнул и вышел вслед за Тобирамой. Юки осталась в гостиной одна. Она смотрела на закрытую дверь, на Микото, которая поправляла заколку в волосах, и не могла понять ничего. Она сказала, что он мой. Она целовала его. Она флиртовала с Яманакой. У неё его заколка. Они переспали? Или нет? Что вообще происходит? Микото, заметив её взгляд, улыбнулась — легко, почти дружелюбно. — Не пытайся понять, Юки. Всё равно не сможешь. И вышла из гостиной, оставив наложницу в полном недоумении. Они вышли из дома. Морозный воздух ударил в лицо. Тобирама шагал быстро, широко, не оглядываясь. Иномаки, навьюченный сумкой, едва поспевал. Они миновали рынок, свернули на главную улицу, и только тогда Иномаки нарушил молчание. — Ну что? — спросил он, пихая Тобираму локтем. — Переспали? Тобирама не ответил. Желваки заходили ходуном. — Вчера в кабинете? Или сегодня ночью? Я видел, как она вышла из твоей спальни. В одном халате. Сонная. Растрёпанная. Поцелуй на прощание был? Так когда? В кабинете или ночью? — Яманака. — Или вчера и сегодня? — Иномаки даже не замедлился. — Вы там полчаса сидели в кабинете. Я засёк. Полчаса — это много. Можно многое успеть. Особенно если ты, Сенджу, так же быстр в постели, как на поле боя. Так что, успели? Тобирама резко остановился. Иномаки обернулся. — Что? Я просто интересуюсь. Как друг. Как человек, который помог тебе сохранить лицо перед наложницей. Я имею право знать. — Ты не имеешь права. Это не твоё дело. — Ну как же не моё? Я вложил в эту интригу свой актёрский талант. Мой поцелуй с твоей женой, мои намёки, эта сцена с заколкой… Ты думаешь, это легко — изображать пылкого любовника, когда на самом деле ты просто подобрал кандзаси в коридоре? Я заслужил подробности. Как она? Расскажи всё. Тобирама сжал кулаки. Его красные глаза полыхнули. — Мы не спали, — сказал он наконец. Глухо. Сквозь зубы. — Что?! — Иномаки картинно схватился за сердце. — Полчаса в кабинете? Ночь в одной постели? И вы не спали? Тобирама, ты меня разочаровываешь. Я думал, ты мужик. А ты… что, просто лежал и смотрел в потолок? — Мы спали. В прямом смысле. Она замёрзла, я её согревал. — Согревал? Как именно? Руками? Всем телом? Или просто лежал рядом, как бревно? Тобирама молчал. Иномаки подошёл ближе и заглянул ему в лицо. — Ты гладил её, — сказал он вдруг тихо, без насмешки. — Я вижу. У тебя глаза горят, когда ты о ней думаешь. Ты гладил её да? И она мурлыкала, как кошка. И тебе понравилось. Очень понравилось. Но ты не пошёл дальше. Потому что ты — Сенджу Тобирама. Великий стратег. Мастер контроля. Ты решил, что ещё не время. Тобирама отвёл взгляд. — Это не твоё дело. — Да ладно, — Иномаки хлопнул его по плечу. — Я же вижу. Ты влюбился, Сенджу. По-настоящему. И это пугает тебя больше, чем целая армия Кагуя. Тобирама ничего не ответил. Он развернулся и зашагал дальше. Иномаки догнал его. — Ладно, молчу. Но знаешь что? Не благодари. Благодаря мне ты можешь спокойно обжиматься со своей женой, а твоя наложница будет искренне верить, что Микото спит со мной. Юки думает, что победила. Ты думаешь о том, как бы затащить жену в постель по-настоящему. А я наслаждаюсь ролью счастливого любовника. Все в выигрыше. Идеально. — Ты переходишь границы, Яманака. — Я их раздвигаю. Это разные вещи. И, кстати, ты сам виноват. Если бы ты не бегал от неё, как трус, мне бы не пришлось играть в эти игры. Но ты бегал. А я помог. Так что скажи спасибо. — Спасибо, — процедил Тобирама. — Вот видишь, можешь, когда хочешь. — Иномаки снова хлопнул его по плечу. — Ладно, хватит дуться. У нас миссия. Клан Кагуя сам себя не разгромит. А когда вернёмся, ты, надеюсь, уже разберёшься со своей женой. И со своей наложницей. И со своей головой. И тогда, может быть, я наконец услышу подробности. Настоящие. Тобирама ускорил шаг, но Иномаки не отставал. Они подошли к воротам Конохи, где их уже ждал отряд АНБУ. Иномаки, прежде чем занять своё место в строю, наклонился к Тобираме и прошептал: — Она твоя, Сенджу. Просто не испорти всё, когда вернёшься. И, ради всего святого, в следующий раз не просто гладь её. Она женщина, а не кошка. Ну, то есть кошка тоже, но ты понял. Тобирама бросил на него убийственный взгляд, но промолчал. Отряд двинулся в путь, растворяясь в белой пелене снега. А в доме Сенджу Микото стояла у окна и смотрела им вслед. Её губы всё ещё хранили тепло его поцелуя, а на языке вертелось одно-единственное слово, которое она так и не решилась произнести вслух. Возвращайся. За окном падал снег — густой, пушистый, он укрывал Коноху белым одеялом, прятал под собой все следы, все ошибки, все несказанные слова. И где-то там, в этой белой бесконечности, начиналась новая глава её жизни. Глава, в которой у Микото Сенджу наконец-то появился шанс на что-то, кроме застарелой ненависти и боли. Наверное.