XIV

— Это бред, ребят. Детский голос, это просто безумие. Как вы себе это представляете? Варя повернулась в сторону Андрея. Она не могла еще раз взглянуть на тело Семена. И я прекрасно понимал, почему: со свесившейся набок головой и зияющей раной на шее он выглядел как посаженная на дешевый стул туша забитого животного, из органов которого стекала кровь. Мне бы тоже хотелось иметь столько же воли, как у неё, чтобы ради собственного сохранения прекратить рассматривать труп, краем глаза, снова и снова, с каким-то мазохистским удовольствием, как только предоставлялся случай, каждый раз борясь с подступающей тошнотой. Я немного осадил самого себя, как только обнаружил, что совершенно не чувствую к нему никакого сострадания, только отвращение к этому зрелищу и возмущение от бесчеловечности того, каким образом он ушел из жизни. И всё же я не испытывал особой эмпатии в сторону того, что Лескова нет больше с нами, и не сожалел о том, что случилось с ним, а даже испытывал некоторое облегчение, что убийца не покусился, например, на девчонок или на меня самого. Да, Семен раздражал, но это нисколько не оправдывало меня в собственных глазах. Он идиот, противный выскочка, эгоцентрик, словно вырезанный из книги и ставший плотью и кровью, но это была всего лишь одна из его сторон, которую я узнал за то короткое время, что мы провели вместе. Неужели моя антипатия к этому парню была настолько сильна, что оказалась важнее его гибели? Я не ощущал никакой скорби, более того, когда повнимательнее прислушался к себе, я услышал тихий потайной голос, который нашептывал, что это даже к лучшему, потому что он был для нас лишь обузой, камнем на ногах, тянущим ко дну. Пиздец, приехали. — Никакой ребенок не способен на такое, — сказала Варя так решительно, как будто, повторяя это снова и снова, она могла отменить смерть Лескова. — Слыхала о детях-солдатах в Африке? — голос Дженнифер прозвучал ясно и деловито. Она изучала Семена оценивающим взглядом медика, который уже не раз встречался с резаными ранами. Дженни вдруг снова вошла в роль хладнокровного, невозмутимого врача, который рассматривает и тяжелораненого, и даже погибшего от ран пациента с одинаково привычным пофигом, что в принципе всегда казалось мне удивительным, непривычным свойством врачей. — Это всего лишь вопрос воспитания, детка, — с видом умника вздохнула итальянка. — Дети часто бывают более жестокими, чем взрослые. Еще как бывают, мысленно согласился я с ней. Перед внутренним взором на краткий миг вдруг возник Кехно, как он взглянул на меня в последний раз глазами человека (ребенка, блять! Ведь он был совсем ребенком тринадцати, может четырнадцати лет), который с абсолютной ясностью осознает, что ему предстоит умереть, да еще принять смерть от других детей. (Был ли он в самом деле мертв? Неужели он это действительно сделал? Действительно ли я никак не мог удержать его от самоубийства, ведь в противном случае они разорвали бы его на куски?) Голоса детей, которые загнали нас наверх башни, звучали в ушах, как будто они снова были здесь, как будто вышли из сна и попали в реальность. Они обступили меня и смеялись жестоким, холодным смехом, который нельзя было ничем иным объяснить, как радостью кровожадных садистов. Да, они пришли из моего сна. Я попытался вытеснить из сознания воспоминания о всё время возвращавшемся кошмаре. Это был всего лишь херовый сон, фантазия, корни которой я не мог осознать, пустой звук, не более того. Я никогда не верил в различные толкования сновидений, а также не доверял гороскопам и людям, которые утверждали, что можно предсказать ожидаемую продолжительность жизни человека на основании длины его большого пальца на ноге. Кехно… Я не знал ребенка с таким именем и не хотел знать, честно говоря. Но я знал Анжелу. Анжелу, которая в образе взрослого стояла передо мной и говорила детским голосом. Не было ли это ключом к разгадке? Может быть, эти бабки-гадалки настоящего времени всё-таки немного правы, когда утверждают, что во время сна какая-то часть нашего бессознательного, которая в состоянии бодрствования закрыта, делается доступной? А если это так, то как связана Анжела с этими детьми? Откуда она знала Кехно и почему так ненавидела его? На какую-то долю секунды возникло чувство, что я очень близок к ответу на все эти вопросы, но это мгновение промелькнуло так быстро, что я не в состоянии был ничего понять. Блять, Кехно же не мог быть всего лишь порождением моей больной фантазии! Слишком отчетлив, постоянен и ясен был его образ! Где я мог встретить его? Почему он так похож на Варвару? И почему, черт возьми, я не мог никак об этом вспомнить?! Мой взгляд снова вернулся к телу Семена. Я даже порадовался возможности взглянуть на бледное, перепачканное кровью лицо, по меньшей мере, это было менее ужасным, по сравнению с тем, что я представлял себе. Совершенно желтый тон его кожи напомнил сочный окорок, который я не так давно оставил в морозилке холодильника дома, а затем, недолго думая, отправился в путешествие с рюкзаком автостопом. Когда я через две недели вернулся в свою скромную трёхкомнатную квартиру в центре Москвы, меня чуть не вырвало. Во всяком случае, мясо было такого же цвета, как лицо Семена, а моя хата воняла, как братская могила где-нибудь в субтропиках.  Усилием воли я попытался возобновить ход мыслей. Неужели Лескова убил ребенок? Его смерть была очевидно тщательно спланирована, и сделано всё было в самой непосредственной близости, даже в присутствии свидетеля, насчет которого преступник не мог быть на сто процентов уверен, что внезапное отключение света обязательно лишит его зрения. Возможно ли заставить ребенка сотворить что-то подобное? Если да, то под угрозой чего? Может быть, под угрозой пыток или даже гильотины? Я не верил Церберу. Он всё еще сидел на полу, перепуганный и заплаканный, как маленькая, беспомощная девочка, даже хуже. Его дрожащая от страха, перепачканная кровью фигура внушала мне не меньшее отвращение, чем вид самого Семена. — А это был голос мальчика или девочки? — спросила Варвара, которая уже немного овладела собой. Андрей беспомощно помотал головой. — Я не знаю, пожалуйста… не оставляйте меня больше одного. Он наверняка снова придет… Этот голос, он был очень чистый и… и злобный. Ни разу за свою жизнь я не слышал ничего, что звучало бы более злобно, а видит Бог, я немало пережил. —  Наконец он приподнял плечи и произнес: — Если это был мальчик, то еще до переходного возраста. — А это не мог быть кто-то из нас? — Боковым зрением я увидел, как пораженно Дженни смотрит на хозяина гостиницы, и немного удивился, что мне понадобилось высказать такой явный намек, чтобы ткнуть её носом в тот факт, что, возможно, это сам Андрей грохнул Семена. Когда она вошла на кухню и обменялась первыми фразами с Цербером, я голову даю на отсечение, что она именно так оценила ситуацию. Моё подозрение немного ослабло из-за явно потрясенного, достойного сочувствия состояния этого мужика. И хотя я в последнее время то и дело так высоко оценивал своё знание людей, что даже решил анализировать психологическое состояние Дженнифер, это не меняло того факта, что в реальной жизни я оставался эмоциональным додиком в вопросах взаимопонимания и интуитивного взаимопроникновения. Вообще-то, скорее всего, это и было одной из причин, по которой я, несмотря на свой далеко не юный возраст, всё еще оставался холостяком и ни разу даже в предположительной форме не думал о том, чтобы создать семью и завести детей, пока не услышал об абсурдных завещательных условиях Влада Череватого. И как я мог понять такое сложное существо, как эта итальянская ведьма, когда сам совершенно не в состоянии был понять себя? — Ну, можно ли предположить, что кто-то из нас так изменил свой голос, чтобы произвести впечатление ребенка? — пояснил я. — Нет, такой голос невозможно подделать, — Андрей решительно помотал головой. — Я же говорю, это был ребенок. — Может быть, нам стоит поискать Анжелу? — спросила Варя, чтобы как-то отвлечься. — А что, если с ней что-то случилось и ей нужна наша помощь? — Если с ней что-то случилось, ей больше не понадобится наша помощь, детка, — сухо возразила Дженни и нервным жестом убрала со лба прядь волос. — Во всяком случае, до сих пор каждый раз так и было.  Она сделала короткую паузу, обводя пронзительным взглядом каждого по очереди: — Возможно, она тоже нас сейчас ищет. Здесь что-то нечисто, подумал я про себя. Сама невозмутимость, сама деловитость — это всё было лишь наносным, внешним, частью безупречного фасада. Не раз я был свидетелем того, как легко она могла снова спрятаться за эту стену, а также как легко было сломать её, если только нажимать на нужные камушки. То обстоятельство, что даже эта опытная, прошедшая сквозь огонь и воду врач испытывала приступы паники, с которыми отчаянно боролась, успокаивало. Я даже гордился ей. А, кроме того, это обстоятельство делало её как-то немного человечнее. А еще подозрительнее. Я украдкой окинул свою женщину взглядом. А что, если преступник не один? Нет, я тут же попытался отговорить от этой мысли сам себя. Хуйня идея. Тогда Дженнифер и Андрей должны были быть заодно. Этот дрыщевый, лысый увалень и надменная красавица — хладнокровная команда киллеров, Бонни и Клайд с ВБ из крепости Дюны? Я вас умоляю. Скорее солнце взойдет на западе, нежели эти двое начнут сотрудничать. Или она одна это сделала. Дженни была единственной в этой комнате, одежда которой не была в крови, что, на первый взгляд, сразу снимало с неё подозрение, но если подумать, оказывалось, что именно это и ставит под сомнения. Она врач, блин! Если кто-то из нас и мог так мастерски перерезать Семену горло, не запачкавшись при этом ни единой капелькой крови, то это она.  А что, если всё то время, пока я был без сознания, она вовсе не сидела, придавленная остовом кровати, что, если она вообще не находилась в подвале. Может, она вообще не была придавлена, а просто забралась в трещину и только для виду звала на помощь, чтобы обеспечить себе железное алиби? И что насчет Вари, этой рыжей, совсем юной девочки? Могла ли она быть убийцей? Что, если она отворачивалась в сторону и избегала смотреть в направлении Семена лишь потому, что не хотела смотреть на дело своих рук? Может, она боялась выдать себя, боялась, что при взгляде на недвижное тело в её глазах блеснет тень удовлетворения? Действительно ли одежда была запачкана её собственной кровью? Могла ли так сильно кровоточить крошечная рана?  «Идиотизм» — пронеслось у меня в голове. А что здесь идиотического, возражал упрямый голос, возникший из подсознания. Кроме того, я знал девчонок лишь пару дней. Что я вообще о них знаю? Цербер. Это мог быть только он, и никто кроме него. Его страх производил впечатление подлинного, состояние было достойно сострадания, но это ничего не меняло в той ситуации, в которой я его здесь обнаружил. А кто поймет, что творится в душе убийцы? Я, во всяком случае, в этом не специалист. Именно поэтому следует немедленно прекратить размышления о том, кто имел возможность и мотив убить парней. В конце концов, это мог бы быть любой, и любому светило в одиночку получить огромное миллионное наследство, если он переживет эту ночь. Кроме Андрея, что в некотором роде снимало с него вину. — Анжи угрожала Семену, — тем временем задумчиво и решительно проговорила Дженнифер. Я был так погружен в собственные мысли, что вообще не понял сказанных ею слов, но, казалось, никто даже не заметил, что я не слушал. — Вы все это слышали. И, честно говоря, мне кажется, она немного ебанулась. Так же, как и ты, дорогая, подумал я про себя и почти прикусил язык, чтобы не высказать это вслух. Было не только бесполезно друг друга стебать, но и довольно опасно. Каждый мог оказаться убийцей, а каждый, кто скажет что-то не то, мог оказаться и следующей жертвой. Кроме того, следует держаться вместе, пока мы окончательно не выясним, против кого следует направить общую энергию. — Но она спала с ним, — возразил я. — Не могла же она его просто потом прирезать, как корову. — А может быть, как раз поэтому? — Дженни состроила на лице ухмылку и взглянула на тело, презрительно приподняв одну бровь. — А что, если наш милый Сёмочка припиздел. — Она вроде ничего не отрицала, — встряла Варя, качая головой. Наша непринужденная беседа о сексе, должно быть, была неприятна девятнадцатилетней девушке, и она надеялась своим замечанием положить конец этому обсуждению. — Может быть, Анжела просто решила оставить ложь Лескова без комментариев, — предположила Дженнифер, пожимая плечами. — Впрочем, вполне возможно, что эта ложь стала дополнительной причиной, по которой она могла желать ему смерти. А если это правда… Давайте честно: тот, кто добровольно ляжет в кровать с таким экземпляром, как Семен, должен иметь серьезный сдвиг по фазе, нет? Мысленно я хихикнул и про себя подумал: а что, интересно, Дженни думает о нас, и как бы она заговорила, если бы это я был тяжело ранен или вообще валялся где-нибудь мертвым в этих богом забытых руинах? — Но это был детский голос… — плаксивым голосом пробормотал Цербер. — Да какая, нахуй, разница?! — грубо огрызнулась на него Дженнифер. — Во-первых, я не уверена, что ты понял, что произошло. Нельзя доверять свидетелю, перепуганному до полусмерти. Во-вторых, голос человека при определенных обстоятельствах может довольно сильно изменяться. Это можно, например, наблюдать у пациентов-шизофреников в психиатрических больницах: они говорят совершенно разными голосами, в зависимости от того, какая часть их расколотой личности берет верх в данный момент. У таких пациентов бред — обычное дело. Возможно, Анжи действительно спала с Семеном… Лучше сказать, это сделала одна из частей её личности. При этом остальные части не имели об этом ни малейшего представления. И этим другим Анжелам могло показаться наглой ложью, если бы Лесков заявил, что между ними был секс. И в каком-то смысле это и было бы правдой… — Ну, мне кажется, мы уж слишком далеко зашли, — что-то в Варваре решительно сопротивлялось тому, чтобы так просто согласиться с обвинениями Дженни. По-моему, мы не могли всерьез ставить в вину нашей серой мышке, что она в напряженной обстановке напиздела на Лескова. Она, так же как и все мы, кроме Дженнифер, должно быть, впервые увидела труп, и у неё сдали нервы. Мы не могли гнать на Анжелу, которая продемонстрировала такое поведение, которое сама осудила бы задним числом, и при нормальных обстоятельствах никогда не сказала бы ничего подобного. В конце концов, я тоже втайне желал смерти Семену, когда он своими колкими намеками доконал всех. Только я, удержав свои мысли при себе (из инстинкта самосохранения, благоразумия или трусости, кто знает), не сделал той ошибки, что допустила Анжела. И, тем не менее, я не убивал его.  — А как тебе кажется? У тебя есть мнение на этот счет?  — Мне кажется, ты права, — покорным, почти раболепным тоном ответил Андрей, прежде чем Варя успела рот открыть. — Дженнифер врач. Она лучше всех нас знает, о чем говорит. Мне тоже такие странные люди кажутся опасными. Я сначала подумал, кто может заподозрить такую невзрачную особу в убийстве?.. Но всем известно, в тихом омуте черти водятся. А едва стоило этой Анжеле открыть рот… Мы все видели, как много она знает про "БЭ". В такие бездны погружаются лишь тогда, когда занимаются чем-то нехорошим. В то самое мгновение, когда я был уже готов, нисколько не сдерживаясь, начать обвинять и Цербера, и любого другого, не имея никаких убедительных доказательств вины, я вдруг осознал, чем мы тут занимаемся: как крысы, мы только и ждем того момента, когда один из нас сделает какую-нибудь ошибку, чтобы тут же свалить на него вину за все несчастные случаи этих дней и вцепиться ему в горло. Это дало бы выход нашей ярости, нашей беспомощности и нашему отчаянию, это позволило бы наброситься на какого-то козла отпущения и тем самым обрести хотя и обманчивое, но всё же чувство защищенности. Мы все должны взять себя в руки. — Должно быть, у Анжелы окончательно перегорели предохранители, когда она обнаружила, что бабка Семена числилась в рядах "БЭ", — продолжал Андрей. — И мне кажется, это довольно странное совпадение… что она как раз имела дело с этим Владиславом Череватым, который основал эту школу и, очевидно, по самые уши погряз в каких-то подозрительных махинациях. Он посмотрел на нас взглядом, ищущим одобрения. Мне очень не хотелось отступать от замысла и попытаться не обвинять никого без объективных оснований, но хозяин гостиницы не оставлял мне никакой возможности испытывать к нему хоть толику симпатии. Его раболепное поведение было даже противно. Грязный слизняк, подумал я про себя. Как только ты одержишь победу, не упустишь ни малейшего шанса для нанесения удара в спину. Что сказал Андрей? Что нас привела сюда наша алчность? Пиздеж. Это он привел нас сюда, и только он. Мы были одни-одинешеньки в этом богом забытом месте, без автобусного или железнодорожного пути и без средств связи с цивилизацией. И именно Андрей привез нас в эту крепость, где мы теперь застряли. Это его заявление о нашей мнимой алчности показывало, что того, что случилось здесь и, может быть, еще случится, — всего этого он мог желать всем существом. Я ненавидел его. — Мне кажется, что этот доморощенный психоанализ, заимствованный из голливудского кинематографа, более чем сомнителен, — холодно проговорила Варя, и я с удовлетворением отметил, как Цербер смущенно опустил глаза и еще немного сжался, как провинившийся кот. Если бы он сейчас снова начал скулить и если бы случайно в кармане брюк завалялась косточка, я бы её кинул ему, но затем лишь, чтобы сразу отнять, как только тот начнет к ней принюхиваться. — И я сомневаюсь, что только на том основании, что наша госпожа умеет вскрывать череп, можно утверждать, что она разбирается в тонкостях душевной организации, — насмешливо продолжала она. — Я бы не стала обращаться к электрику, если дома сломалась стиралка. Я заперт в этой крепости вместе с двумя трупами, одним наполовину мертвецом и тремя особами, от которых голова уже болела, и среди которых как минимум одна наверняка была убийцей. Но всё-таки я сдержался и в ответ на дерзкое замечание Вари даже не усмехнулся и не улыбнулся, чтобы понапрасну не нервировать Дженнифер. И хотя та не обнаружила никакой слабости, не показала, что она обижена этими словами, не ответила каким-нибудь ядовитым замечанием или хотя бы сердитым фырканьем, всё равно я заметил, что укол попал в цель. Было лишь слабое подергивание мышц между скулой и правым глазом, едва заметное движение, но оно отчетливо показало, как сильно её задевают подобные слова.  Дженни часто заморгала. Она вдруг показалась мне очень измученной, и легкое дрожание нижней челюсти выдавало, что она силой сдерживает зевоту. Она не смотрела Варваре в лицо. Я проследил за взглядом, и он уперся в её раненое предплечье.  — Мне нужно внимательно тебя осмотреть, — устало сказала Дженнифер, но, тем не менее, в голосе прозвучала решительность. Она шагнула к Варе. — Это ничего, — возразила та и отошла. Я заметил, как неуверенна была её походка, она почти шаталась. И словно бы только в тот момент, как Дженни обратила на рану внимание, она вдруг тяжело задышала, и на её лице появилась гримаса боли. Только теперь я заметил, как Варя побледнела. — Загрязнение есть, конечно, — деловито констатировала итальянка, но Варвара не дала ей договорить. — И что теперь, обосраться? Какая разница, если все мы так и так здесь погибнем? — заявила она, как будто Дженни одна была виновата в нашей горькой, неизбежной судьбе. — Не думаю, что проживу достаточно долго, чтобы медленно сдохнуть от заражения крови. На несколько мгновение воцарилась мертвая тишина. Мы уставились на девушку со смешанными чувствами ужаса, недоверия и внезапного, жуткого озарения, а в это время сама Варя испуганно закрыла рот ладонью, как будто тогда только поняла, что сама только что сказала, когда это уже сорвалось с её уст. Я почувствовал себя как обвиняемый в зале суда, над которым только что произнесли обвинительный приговор, и требовал обжалования. Я ни в чём не виноват и без боя не сдамся. Свою собственную жизнь я продам как можно дороже и не собираюсь страдать из-за того, что кто-то кому-то причинил вред. — На нас нападали, когда кто-то оставался один, — вдруг вырвалось у меня. — Этого не должно больше произойти. Должно быть, до рассвета осталось всего несколько часов. Я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока меня убьют. — Еще чуть больше трех часов, и рассветет, — заявила Дженни. Как только она преодолела страх, её лицо снова превратилось в невыразительную, застывшую маску, по которой невозможно было угадать ни мыслей, ни чувств. — К тому же Семен вовсе не был один, когда это случилось. — Мы соберемся в какую-нибудь комнату, в которой есть только один вход, — сказал я, умышленно пропустив мимо ушей её замечание об обстоятельствах гибели Лескова. — Мы можем там забаррикадироваться, и тогда… — Ну, а пока я внимательно осмотрю Варю, — со вздохом перебила меня она. — Не знаю, сколько крови она потеряла, но боюсь, что если не обработать рану, она скоро воспалится. Дженни слегка улыбнулась Петрович: — И послушай еще намек опытного мясника: если рану не зашить, то у тебя будет довольно широкий рубец. Это конечно же всё равно, если мы все погибнем ночью, но если выживем, я обещаю, ты будешь проклинать саму себя. Придется исключить эти ваши топы до пупка… — Она покачала головой и добавила: — Шрамы украшают мужчин. А нас, женщин, они просто уродуют. Детка, подумал я. Она явно забыла добавить свое вездесущее «детка». Чтобы не разбираться в женщинах, вовсе не нужно быть каким-то тупицей. Что я понял сразу, так это то, что Дженни в своей роли врача, в которую она снова вошла несколько минут назад, излучала какой-то безоговорочный авторитет, который повлиял и на Варвару.  — Да, ты права. Дженнифер взяла аптечку из автомобиля, которая все еще стояла рядом со стулом Семена. — Погнали наверх, в душ, — она протянула к ней руку. — Мы обе выглядим... ну, ты поняла. — Я тебя испачкаю, — Варя покачала головой и вдруг стала какой-то забитой. — Думаю… — Это не первый раз, когда я пачкаю новые шмотки кровью, кот, — улыбнулась та, легкомысленно и весело пожала плечами и многозначительно взглянула на своё абсолютно промокшее, но несмотря на это (а может быть, и вследствие этого) всё еще шикарное одеяние. — Профпривычка. Она положила левую руку на плечо Варе, украдкой посмотрев на меня: — Присмотришь за Андреем? — Иди уже, — я улыбнулся и кивнул ей.   Цербер нерешительно протянул ко мне руку, как будто бы полагая, что я помогу ему встать, но я лишь состроил гримасу отвращения и отвернулся. Присмотреть за ним? Без понятия, какой смысл вложила Дженнифер в эти слова, но даже мысленно я отказался исполнить подобное, поскольку мне было максимально противно в какой бы то ни было форме прикасаться к пропитанному кровью, вонючему типу. Я всё еще чувствовал во рту привкус желудочного сока и боялся, что меня вырвет к чертям собачьим, если я только подойду близко. И при этом решающим обстоятельством был даже не его отвратительный вид и противный запах, а в большей степени то, что так и остался без ответа гложущий меня вопрос относительно его роли во всей этой истории, какое он имел отношение к обеим смертям и что творилось в его, возможно, больном мозгу, что заставило его так правдоподобно играть эту жалкую роль. Я скорчил гримасу и начал осматривать пол, ища окровавленный кинжал, который бросился в глаза, когда я вошел на кухню. У меня не было доказательств вины Андрея, так что приходилось рассчитывать только на признание. Этот проклятый кинжал был оружием, которое оборвало жизнь Анзора, им же на глазах у Цербера (а может быть, и от его собственной руки) был убит Семен, и, если направить его против самого Андрея, можно будет поговорить с ним начистоту. Если имелось нечто важное, о чём он до сих пор помалкивал (а интуиция подсказывала, что была куча интересных вещей, которые этот человек утаил от нас), я заставлю его говорить. Мы остались наедине. Когда я нагнулся за оружием и поднял его, меня прошиб холодный пот. Желудок болезненно сжался. Этот ебаный нож прервал две человеческие жизни, и на какой-то краткий миг возникло чувство, будто холод отточенного как бритва металла пронзил кончики пальцев, устремился по сосудам к сердцу и крошечной занозой застрял в нём, чтобы превратить в кусочек льда. Пожалуй, следовало больше беспокоиться, если бы я не ощущал ничего подобного, сопротивляться было бесполезно. В данной ситуации было бы ненормально оставаться абсолютно адекватным. Это всего лишь кусочек стали, мысленно успокаивал я себя, только кусочек металла — и ничего больше, и он не имеет над тобой никакой власти, наоборот, — это нечто, что может действовать послушно твоей собственной воле. Я не мог допустить, чтобы сам своими сумасшедшими мыслями довел себя до состояния, когда стал бы бояться этого оружия сильнее, чем Цербер. А тот был грандиозным актером: дрожа, сидел и молча, перепуганным взглядом молил о сострадании. Я должен переиграть его. Большим пальцем руки я провел по действительно поразительно отточенному лезвию, как бы пробуя его. — Островат для бритья, — тихонько начал я, так что можно было подумать, будто разговариваю сам с собой, но достаточно громко, чтобы Андрей обязательно услышал. — Очень острый! —  Он испуганно отдернул руку, которая всё еще была протянута, прижался спиной к скромным встроенным кухонным шкафам и мрачно посмотрел на меня. — Ну что, родной, тогда доведем дело до конца, — сказал я, спокойно пожал плечами, вздохнул, подошел к нему. Затем, наклонив голову, смерил его взглядом, высоко подняв бровь, как будто раздумывал, в каком месте сделать первый разрез. от автора: ⬇️🫶🏼 https://t.me/klounbezgrima