19.

Ноябрь в лондонских доках ощущался как дыхание самой смерти. Липкий, серый туман наползал с Темзы, поглощая очертания подъемных кранов и громады заброшенных складов. Здесь не было ни праздничных огней Годриковой Впадины, ни уюта дома Альфарда. Только запах гнилой воды, ржавчины и старой гари. Сириус и Виолетт шли плечом к плечу. — Мне не нравится эта тишина, — прошептал Сириус, не выпуская палочку из рук. Его кожаная куртка блестела от влаги. — Грюм говорил, что здесь видели Розье. — Я чувствую их, Сириус, — Виолетт остановилась, её вейловские чувства обострились до предела. Воздух вокруг неё словно заискрился. — Темная магия. Близко. Очень близко. Они не успели сделать и десяти шагов, как тишину разорвал треск аппарации. Трое теней в костяных масках возникли из тумана, словно призраки. — В рассыпную! — крикнул Сириус, едва успевая выставить «Протего», когда в него полетел сноп зеленых искр. Завязался яростный бой. Сириус сражался как разъяренный грим — его заклинания были быстрыми, мощными и беспощадными. Он взял на себя двоих, тесня их к стене кирпичного пакгауза. Виолетт вступила в дуэль с третьим. Третий Пожиратель был ловок. Он не пытался атаковать в лоб, он ускользал, используя туман как прикрытие. В какой-то момент он сделал хитрый маневр — выпустил облако едкого черного дыма и… исчез. Виолетт замерла, тяжело дыша. Она слышала крики Сириуса за углом склада, звон сталкивающихся заклинаний. — Ушел… — выдохнула она. Но она не могла позволить ему зайти Сириусу в спину. — Я его найду. Она бросилась вглубь лабиринта из грузовых контейнеров, решив, что не имеет права терять время. Она была уверена в своих силах, уверена, что после Пиренеев ей ничего не страшно. Это была роковая ошибка. Она бежала по узкому проходу между высокими железными стенами. Внезапно из-за её спины вылетело безмолвное заклинание. Виолетт почувствовала резкий удар в затылок — «Остолбеней» попало точно в цель. Её ноги подкосились, и она рухнула на холодный бетон, не в силах пошевелить даже пальцем. Мир вокруг поплыл. Она видела небо, затянутое тучами, и слышала шаги. Тяжелые, неторопливые шаги. Над ней склонился человек. Он снял маску. Это был мужчина средних лет с сальными волосами и желтыми зубами. Его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. — Маленькая вейла… — прошипел он, его голос был похож на шуршание змеи. — Я наблюдал за тобой. Такая чистая, такая светлая. Блэк не заслуживает такой добычи. Виолетт пыталась закричать, пыталась дотянуться до своей палочки, но тело было словно налито свинцом. Она была полностью во власти заклятия «Петрификус Тоталус», которое он наложил следом, чтобы она не могла даже закрыть глаза. Пожиратель опустился на колени рядом с ней. Его грязные руки коснулись её лица, и Виолетт почувствовала, как по коже пробежал ледяной холод отвращения. — Говорят, кровь вейлы делает мужчину непобедимым, — он мерзко ухмыльнулся, его пальцы впились в воротник её пальто. — Но я хочу не только твою кровь. Я хочу посмотреть, как угасает этот свет в твоих глазах, когда я заберу у тебя всё. Он резко дернул, разрывая пуговицы на её пальто. Ткань жалобно затрещала. Виолетт чувствовала, как холодный воздух касается её кожи, но еще холоднее было от осознания собственного бессилия. — Сириус… — кричало всё её существо, но губы оставались неподвижными. Пожиратель начал расстегивать её блузку, его дыхание, пахнущее гнилью, обжигало её шею. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая их аромат. — Скоро, — бормотал он, — скоро ты будешь молить о смерти, маленькая птичка. Его рука скользнула к поясу её брюк. Виолетт видела над собой лишь темное небо и чувствовала, как внутри неё что-то надламывается. Это было хуже, чем в аббатстве. Там была магия, здесь — грязное, животное насилие. Сириус только что отправил второго Пожирателя в глубокий нокаут, когда тишина доков вдруг показалась ему оглушительной. — Виолетт?! — крикнул он, оглядываясь. Ответа не последовало. Его сердце пропустило удар. Его анимагическое чутье взвыло от ужаса. Он почувствовал её страх — липкий, черный, удушающий. — Ви.. Он бросился в лабиринт контейнеров, снося преграды мощными заклинаниями. Он бежал так быстро, как только мог, но склады были огромны. Каждый поворот казался одинаковым. — Нет, нет, нет… только не она, — шептал он, и в его глазах зажегся тот самый безумный огонь семьи Блэк. — Если кто-то её тронул… Он услышал тихий звук. Рвущаяся ткань. И хриплый, довольный смех. Сириус рванул за угол. Он увидел их. Виолетт, лежащую на бетоне, полураздетую, и этого ублюдка, который уже навис над ней, срывая с неё остатки одежды. Сириус был в двадцати метрах. Слишком далеко для прицельного заклинания в такой темноте, чтобы не задеть её. Пожиратель уже коснулся губами её плеча, его рука грубо сжала её бедро. — Ты опоздал, Блэк! — крикнул Пожиратель, не оборачиваясь, чувствуя его приближение. — Она уже моя! Виолетт видела Сириуса — он бежал к ней, его лицо было искажено яростью и болью, но она понимала: он не успеет. Пожиратель был слишком близко к ней, он использовал её как живой щит. Еще секунда — и случится непоправимое. В этот момент магия внутри Виолетт, та самая вейловская суть, которую она так долго сдерживала, взорвалась. Не от желания сражаться, а от абсолютного, запредельного ужаса. Её кожа внезапно вспыхнула ослепительным серебристым светом. Пожиратель закричал, закрывая глаза, когда этот свет начал буквально обжигать его плоть. Заклятие паралича треснуло под напором этой стихийной силы. Сириус взлетел в воздух, преодолевая последние метры в одном прыжке. — Уйди от неё! — его голос больше не был человеческим. Это был рык зверя. Он врезался в Пожирателя, сшибая его с Виолетт. Они покатились по бетону, но Сириус был быстрее. Он не стал использовать палочку. Он вцепился руками в горло нападавшего, его глаза были пустыми, серыми колодцами ярости. Сириус бил его. Снова и снова. До тех пор, пока лицо Пожирателя не превратилось в кровавое месиво, пока тот не перестал хрипеть. Он бы убил его, если бы не тихий, надломленный всхлип за его спиной. — Си… Сириус… Он замер. Его руки, испачканные в чужой крови, дрожали. Он медленно обернулся. Виолетт сидела на бетоне, пытаясь прикрыться остатками разорванной блузки. Её трясло так сильно, что зубы стучали. В её глазах, обычно таких ясных, теперь была пустота. Сириус в одно мгновение оказался рядом. Он сорвал с себя кожаную куртку и бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла, укутал её. — Я здесь, Ви… я здесь, — он прижал её к себе, скрывая её лицо у себя на груди. — Прости меня… Мерлин, прости меня, я не успел сразу… Виолетт вцепилась в его рубашку, и только тогда из её груди вырвался первый крик. Она плакала — навзрыд, горько, выпуская весь тот ужас, который едва не поглотил её. Сириус сидел на холодном бетоне доков, качаясь из стороны в сторону и прижимая её к себе. Он смотрел на лежащее неподалеку тело Пожирателя с такой ненавистью, что воздух вокруг него вибрировал. В эту ночь он понял: война перестала быть игрой. Она забрала у них спокойствие. И он поклялся себе, что этот ублюдок — последний, кто видел её слабость. — Всё кончено, — шептал он, целуя её в макушку. — Я забираю тебя домой. Мы уходим. Он поднял её на руки. Над лондонскими доками начал падать первый снег, быстро скрывая следы борьбы и позора. Но в душе Сириуса Блэка в эту ночь выжглась новая татуировка — обещание мести всем, кто посмеет осквернить то, что он любит. Путь обратно в особняк был размытым пятном в сознании Виолетт. Она помнила лишь крепкие объятия Сириуса, его обжигающее тело, его слова, которые он шептал ей в волосы, пытаясь отогнать темноту. Она помнила рев мотоцикла «Тень», который, казалось, несся сквозь время и пространство, пытаясь опередить пережитый ужас. Но даже скорость не могла стереть отвратительный привкус гнилых зубов и запах чужого пота, который въелся в её кожу. Когда они оказались дома, в их спальне, Сириус нежно опустил её на кровать. Он смотрел на неё, его глаза были полны невысказанной боли, но Виолетт не видела его. Она смотрела сквозь него, сквозь стены, сквозь весь этот мир. Ее взгляд был пуст. Он пытался говорить с ней, целовал ее руки, волосы, но она не отвечала. Она чувствовала себя марионеткой, чьи нити оборвались. Каждый нерв в её теле кричал, но внешне она была неподвижна. Внезапно, словно очнувшись ото сна, она почувствовала невыносимый зуд. Потребность. Потребность в чистоте. В абсолютной, стерильной чистоте, которая смогла бы смыть с неё все эти грязные прикосновения, взгляды, слова. Она резко вскочила с кровати. Сириус вздрогнул, протягивая к ней руки. — Виолетт? Куда ты? Она не ответила. Не могла. Ей казалось, что если она откроет рот, оттуда вырвется невыносимый, первобытный крик. Она оттолкнула его, не глядя, и бросилась в ванную комнату. Захлопнув за собой дверь, она дрожащими руками повернула ключ. Щелчок замка прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел. Она включила воду в душе, выкрутив кран до предела, чтобы из лейки хлынул обжигающий, почти нестерпимо горячий поток. Пар тут же заполнил маленькое пространство, делая воздух тяжёлым и душным. Виолетт сняла с себя остатки одежды — разорванное пальто, блузку, брюки. Она швырнула их в угол, словно это были не её вещи, а отвратительные лохмотья, пропитанные чужой грязью. Потом она шагнула под воду. Вода обжигала, но Виолетт не чувствовала боли. Она схватила кусок мыла и начала яростно тереть свою кожу. Предплечья, плечи, шея, грудь, живот, бедра… везде, куда могли коснуться его грязные руки. Она терла так сильно, что кожа покраснела, потом начала гореть, а затем и вовсе стала болезненно чувствительной. Но она не останавливалась. Ей казалось, что грязь въелась не просто в кожу, а глубже — в её кости, в её душу. «Грязная. Грязная. Грязная…» — эти слова, словно заклятие, крутились в её голове, заглушая шум воды. Она чувствовала себя осквернённой. Не то чтобы она позволила ему сделать то, что он хотел, но само его прикосновение, его взгляд, его намерения… они оставили на ней несмываемый отпечаток. Она, которая всегда была гордой, сильной, неприкосновенной, теперь чувствовала себя разломанной, словно её внутренний мир был разбит на тысячи осколков. Вода стекала по ней красными струями, смешиваясь с кровью, которая выступила из-под ногтей, впившихся в кожу. Она плакала, но слез не было. Только горячая вода смывала с неё невидимую, но такую реальную грязь. За дверью Сириус слышал шум воды. Он слышал, как она яростно трёт кожу, как что-то с грохотом падает на кафельный пол. И его сердце сжималось от отчаяния. — Виолетт! — он стучал в дверь, его голос был надломленным. — Виолетт, открой, пожалуйста! Дай мне войти! Тишина. Только шум воды. — Моя хорошая… тебе больно? Я знаю, знаю, что тебе больно. Пожалуйста… не делай этого с собой. Он прислонился лбом к холодной деревянной двери, закрыв глаза. Его собственный гнев и жажда мести на мгновение отошли на второй план, уступив место безграничной боли за неё. Он чувствовал, как она страдает, чувствовал её отчаяние, её желание стереть с себя невидимый след. Виолетт вышла из душа, завернувшись в огромное банное полотенце. Её кожа была красной, почти пунцовой от трения, но внутри она всё ещё чувствовала себя грязной. Она подошла к зеркалу. В отражении на неё смотрела чужая женщина. Бледная, с опухшимиот слёз глазами, хотя она не помнила, чтобы плакала. Её волосы были мокрыми, прилипшими к лицу. Она коснулась своего отражения, и её пальцы дрогнули. Кто это? Это не я. Её вейловская красота, её гордость, её огонь — всё это казалось стёртым, уничтоженным. Осталась лишь оболочка, которая чувствовала себя пустой и осквернённой. Как жить дальше? Этот вопрос, холодный, острый, как нож, пронзил её сознание. Она не понимала. Как она сможет снова смотреть на него? Как она сможет снова позволить ему касаться себя? Как она сможет быть прежней Виолетт, когда часть её души была так жестоко запятнана? Ей казалось, что она сломана. Не физически, но эмоционально, духовно. Она больше не чувствовала себя целой. Каждое прикосновеновение, каждый взгляд, каждое слово отныне казались угрозой. Мир, который она так тщательно отстраивала после смерти родителей, снова рухнул. Стуча в дверь, Сириус умолял, его голос звучал всё более отчаянно, но для Виолетт он был далёк, как звёзды. Она стояла перед зеркалом, глядя на своё разбитое отражение, и впервые в жизни не знала, как ей встать, как собрать себя по кусочкам. Не знала, сможет ли она вообще когда-нибудь снова почувствовать себя собой. Её мир сузился до четырёх стен ванной комнаты и болезненного эха вопроса: как жить дальше? Коридор особняка Альфарда Блэка тонул в тенях. Единственным источником света была узкая полоска под дверью ванной комнаты. Сириус стоял перед ней, привалившись лбом к холодному дереву. Его руки, всё еще испачканные в подсыхающей крови того ублюдка, которого он забил почти до смерти, дрожали. Он не смывал её. Ему казалось, что если он отойдет хоть на шаг, если отвлечется на собственную чистоту, связь между ними окончательно порвется. — Ви… — его голос был едва слышным шепотом, надтреснутым и сухим, как старый пергамент. — Виолетт, пожалуйста. Просто скажи одно слово. Скажи, что ты дышишь. Ответом был лишь монотонный, удушающий шум воды. Он слышал, как капли разбиваются о кафель, и этот звук казался ему ударами молота по наковальне. Прошло сорок минут. Или сорок лет. Время в этом коридоре зациклилось, превратившись в бесконечную пытку. Сириус закрыл глаза. Перед внутренним взором раз за разом всплывала одна и та же картина: её разорванная одежда, её белая кожа на фоне серого бетона и те грязные, скользкие руки, которые касались того, что принадлежало только ей. И ему. — Я не уйду, — он сполз по стене, садясь прямо на пол, подтянув колени к подбородку. — Слышишь? Я буду сидеть здесь до самого рассвета. До следующего года. До конца этого чертова мира. Только не молчи. Твое молчание убивает меня быстрее, чем любая «Авада». Внутри ванной комнаты Виолетт не слышала его. Точнее, его голос доносился до неё словно сквозь толщу океанской воды — искаженный, далекий, не имеющий к ней никакого отношения. Она стояла перед зеркалом, завернутая в полотенце, которое уже пропиталось влагой от её мокрого тела. Пар заполнил комнату, оседая каплями на её лице, имитируя слезы, которых у неё не осталось. Она смотрела на свое отражение и не узнавала его. Где была та гордая Виолетт Де ла Круа, в чьих жилах текла магия вейл? Где была та женщина, которая смеялась в лицо опасности? В зеркале была лишь изломанная кукла. Её кожа, которую она терла до крови, горела огнем, но ей всё равно казалось, что на ней остались пятна. Невидимые, липкие пятна чужого присутствия. Ей было стыдно. Этот стыд был иррациональным, ядовитым, он парализовал её разум. Она чувствовала себя так, будто сама виновата в том, что была недостаточно быстрой, недостаточно сильной. Будто то, что он хотел с ней сделать, уже сделало её «испорченной». — Как я могу выйти к нему? — прошептала она, и её собственный голос напугал её. Он звучал чужой. — Как он сможет смотреть на меня и не видеть этого? Она вспомнила взгляд Сириуса там, в доках. В нем была ярость, но в нем была и жалость. И эта воображаемая жалость жгла её сильнее, чем заклинания Пожирателей. Она не хотела быть объектом сочувствия. Она хотела быть его равной, его светом. А теперь ей казалось, что свет внутри неё погас, оставив лишь пепел и грязь. Сириус снова поднялся. Его терпение, и без того хрупкое, начало сменяться паникой. Тишина за дверью затянулась слишком надолго. В его голове, отравленной годами жизни в доме Блэков, начали рождаться самые страшные картины. Он вспомнил свою мать, её безумие, он вспомнил, как люди ломаются под тяжестью горя. — Виолетт! — он ударил кулаком в дверь, на этот раз громче. — Пожалуйста! Я боюсь. Слышишь? Я, Сириус Блэк, боюсь так, как никогда в жизни. Я боюсь, что ты там… что ты решишь, что тебе больше не нужно быть здесь. Со мной. Он прижался губами к замочной скважине. — Если ты думаешь, что что-то изменилось — ты ошибаешься. Если ты думаешь, что я вижу в тебе что-то, кроме моей единственной любви — ты безумна. Ты чище любого из нас. Этот ублюдок… он не коснулся твоей души. Он не смог. Никто не может коснуться того, что скрыто так глубоко. Его голос сорвался на хрип. — Ви, помнишь наше свидание на скалах? Ты сказала, что я — твой дом. Так вернись домой. Не оставляй меня одного в этом пустом коридоре. Я не справлюсь без тебя. Я сойду с ума, если эта дверь не откроется. Я выломаю её, Виолетт! Клянусь Мерлином, я разнесу этот дом по кирпичику, если ты не подашь знак! Он занес палочку, его рука дрожала. Он действительно был готов выбить дверь, но боялся, что вспышка магии напугает её еще сильнее, окончательно замкнет её в этом коконе боли. — Один знак, — умолял он, прислонившись лбом к косяку. — Просто стукни по двери. Один раз. И я замолчу. Я буду просто ждать. Внутри Виолетт услышала слово «дом». Оно пробилось сквозь пелену диссоциации. Она посмотрела на свои руки. На пальце всё еще было кольцо, которое он подарил ей. «Слеза Сириуса». Камень внутри него не пульсировал — он горел ровным, тревожным багровым светом, отражая состояние его владельца. Она почувствовала его боль. Она всегда чувствовала её, но сейчас, сквозь собственный ужас, это ощущение было почти физическим. Сириус не просто злился. Он разрушался там, в коридоре. Она подошла к раковине. Там лежал стакан для зубных щеток — тонкий фарфор. Её рука непроизвольно дернулась, и стакан упал на пол, разлетевшись на сотни мелких, острых осколков. Один из них задел её босую ногу, и по кафелю поползла тонкая струйка крови. Звук разбитого фарфора для Сириуса за дверью прозвучал как выстрел. — Виолетт! — его крик был полон такого первобытного ужаса, что стены, казалось, вздрогнули. — Что происходит?! Ви.. Он больше не сомневался. Он отступил на шаг, направляя палочку на замок. В его глазах было безумие — он был уверен, что она причинила себе вред. Что она выбрала уход вместо боли. — Алохомора! Бомбарда! — он не выбирал выражений. Замок разлетелся в щепки, дверь распахнулась с оглушительным треском, ударившись о стену. Сириус ворвался внутрь, готовый увидеть самое страшное. Его сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она стояла посреди комнаты, окруженная паром. Бледная, как призрак, в мокром полотенце, среди осколков фарфора. Её глаза, расширенные от испуга, встретились с его взглядом. Сириус замер на пороге. Он увидел кровь на её ноге, увидел её дрожащие плечи и красную, стертую кожу. Его палочка выпала из рук, со звоном покатившись по полу. — О, боги… — выдохнул он. В один прыжок он преодолел расстояние между ними, не заботясь о том, что наступает босыми ногами на осколки. — Ви… ты жива… ты здесь… Он хотел обнять её, но в последний момент замер, боясь напугать. Его руки зависли в воздухе в нескольких сантиметрах от её плеч. — Не трогай меня, — прошептала она, отступая назад, пока не уперлась спиной в холодную плитку стены. —Пожалуйста… я… я грязная, Сириус. Не смотри на меня. Это было самым страшным, что он мог услышать. Видеть её такой — сломленной, лишенной своего сияния, считающей себя «грязной» — было для него невыносимо. — Посмотри на меня, — твердо сказал он, хотя его голос дрожал от сдерживаемых рыданий. Он медленно опустился перед ней на колени, прямо на осколки фарфора. — Виолетт, посмотри на меня. Сейчас же. Она нехотя опустила взгляд. Он стоял перед ней на коленях — великий и гордый Сириус Блэк, который никогда ни перед кем не преклонялся. Его руки были в крови — его и чужой. Его лицо было серым от горя. — Ты видишь во мне грязь? — спросил он, указывая на свои окровавленные руки. — Я убил бы его снова, если бы мог. Я пропитан этой войной. Но когда я смотрю на тебя, я вижу единственное, что в моей жизни осталось настоящего. Ты не можешь быть грязной для меня. Это невозможно. Это как сказать, что солнце испачкалось, потому что на него упала тень. Он протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, коснулся её колена, там, где была царапина от осколка. — Ты — Виолетт Де Ла Круа. Моя женщина. Моя жизнь. И если ты сейчас не позволишь мне помочь тебе, я просто останусь здесь, на этих осколках, пока не истеку кровью. Потому что без тебя мне незачем вставать. Виолетт смотрела на него сверху вниз. Весь её стыд, всё её желание спрятаться столкнулось с его абсолютной, сокрушительной преданностью. Она видела, что он действительно не шутит. Он был готов разрушить себя, если это поможет ей вернуться. Она медленно протянула руку и коснулась его спутанных, влажных волос. Её пальцы дрожали, но она не отстранилась. — Мне так… стыдно, Сириус, — её голос сорвался, и она наконец зарыдала. Это не был тихий плач — это была истерика, выходившая из самых глубин её существа. Он тут же вскочил и обнял её, прижимая к себе со всей силой, на которую был способен. Он игнорировал её попытки отстраниться, он просто держал её, как якорь держит корабль в шторм. — Тебе не за что стыдиться, слышишь? — шептал он, зарываясь лицом в её мокрые волосы. — Это им должно быть стыдно. Всему этому миру. Но не тебе. Никогда.. Только не тебе.. Он поднял её на руки, не обращая внимания на боль в своих изрезанных осколками ступнях. Он вынес её из ванной комнаты, прочь от зеркала, прочь от пара и разбитого фарфора. Он уложил её на кровать, быстро наложил заклинание, чтобы очистить её рану на ноге и свои собственные ступни. Затем он лег рядом, накрывая их обоих тяжелым одеялом. Они лежали в темноте. Виолетт всё еще содрогалась от рыданий, уткнувшись ему в грудь. Сириус просто держал её, поглаживая по спине, по волосам, шепча на ухо бессвязные слова любви. — Ты думал… ты думал, я что-то с собой сделаю? — тихо спросила она спустя долгое время, когда её дыхание немного выровнялось. — Я не знал, — честно ответил он, прижимая её еще крепче. — Я просто знал, что если я тебя потеряю, я не выйду из этой комнаты. Я бы остался там, за этой дверью. Навсегда. Виолетт закрыла глаза. Стыд никуда не делся — такие вещи не проходят за одну ночь. Ощущение «грязи» всё еще сидело где-то глубоко внутри. Но теперь рядом был он. Его жар, его запах, его сила. Он был её щитом против собственных мыслей. — Не оставляй меня, — прошептала она, вцепляясь в его рубашку. — Пожалуйста. Только не сегодня. — Никогда, — ответил Сириус, целуя её в лоб. — Спи, Ви. Я буду здесь. Я буду охранять твой сон. И если какой-нибудь кошмар посмеет к тебе подойти, ему придется иметь дело со мной. Он не спал всю ночь. Он смотрел в потолок, слушая её прерывистое дыхание, и его лицо было жестким, как скала. Он знал, что завтра начнется долгий путь восстановления. Он знал, что она еще не раз закроется в себе. Но дверь была выбита. Граница была пройдена. И теперь они будут сражаться с этой тьмой вдвоем. А где-то в глубине души Сириуса Блэка росло новое, холодное знание: он найдет каждого, кто был в том патруле. Он найдет их всех. И на этот раз он не будет ждать авроров. Эта глава — о тишине, которая страшнее крика, и о дружбе, которая становится единственным мостом над бездной. Это история о том, как три дня могут превратиться в вечность, и как любовь иногда должна признать свое бессилие, чтобы позвать на помощь.

***

Прошло семьдесят два часа. Для Лондона это были три обычных ноябрьских дня с пронизывающим ветром и моросью. Для особняка Альфарда Блэка это были три дня в лимбе. Сириус стоял в коридоре перед дверью их спальни. В руках он держал поднос: чашка остывающего чая, подсушенный тост и немного овсянки с медом. Еда выглядела нетронутой, как и три предыдущих раза. Он постучал — тихо, почти невесомо, костяшками пальцев, боясь напугать ту хрупкую тишину, что поселилась внутри. — Ви… я просто оставлю это здесь, хорошо? У порога. Если захочешь… просто откуси кусочек. Ради меня. Ответа не было. Сириус прислонился лбом к косяку. Он сам не ел почти столько же. Его лицо осунулось, щеки покрылись жесткой черной щетиной, а глаза провалились, окруженные темными тенями бессонницы. Каждый раз, когда он пытался войти, он видел ее — свернувшуюся клубком под тремя одеялами, смотрящую в стену остекленевшим взглядом. Она не плакала. Она просто… исчезала. Ночью было хуже. Сквозь тяжелую дубовую дверь он слышал ее всхлипы во сне, обрывки фраз на французском — мольбы, требования оставить ее в покое. Он врывался в комнату, пытался обнять ее, но она вздрагивала от его прикосновений, словно его руки были раскаленным железом. Этот физический страх Виолетт перед ним — человеком, которого она любила больше жизни — убивал Сириуса медленнее и мучительнее, чем любое проклятие его матери. Он понял: он не справляется. Его мужская ярость требовала крови врагов, его любовь требовала защитить, но здесь не от кого было защищать. Враг был внутри нее, в ее памяти, в ее ощущении собственного тела. Сириус спустился вниз, в гостиную, и дрожащими руками вывел на куске пергамента всего несколько слов: «Джеймс, Лили. Мне нужна помощь. Она умирает у меня на глазах. Пожалуйста. С.» Спустя полчаса камин в гостиной вспыхнул изумрудным пламенем. Из него один за другим вышли Поттеры. Джеймс, мгновенно оценив состояние друга, подхватил Сириуса под локоть, не давая ему осесть на пол. Лили, бледная и встревоженная, сразу же бросила взгляд наверх, на лестницу. — Где она? — коротко спросила Лили. — Наверху. Она не выходит уже три дня. Почти не ест. Она… она боится меня, Лилс, — голос Сириуса сорвался, превратившись в сухой хрип. — Я подхожу к ней, а она сжимается, будто я сейчас ударю её. Или… или сделаю то же, что и тот ублюдок. Джеймс усадил Сириуса в кресло и влил в него стакан воды. — Рассказывай. Всё. С самого начала. Нам нужно знать, с чем мы имеем дело. Сириус закрыл лицо руками. Слова давались с трудом, они царапали горло, как битое стекло. — Мы были в доках. Патруль. Трое Пожирателей. Я взял двоих, она погналась за третьим… я думал, она справится, она же такая сильная, Джеймс. Но он оглушил её со спины. Я нашел их через несколько минут… — Сириус сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Он… он уже сорвал с нее одежду. Он навис над ней. Его руки… они были везде. Он издевался над ней, он говорил… такие вещи… Он не успел закончить, я сбил его, но… Сириус поднял глаза на друзей, и Лили увидела в них не просто горе, а первобытный, черный ужас. — Она была в сознании, Лили. Она всё видела, всё чувствовала, но не могла пошевелиться из-за паралича. Она смотрела, как он… как он оскверняет её. И теперь она чувствует себя грязной. Она заперлась в ванной в ту ночь и терла кожу до крови. Теперь она просто лежит. Она не хочет жить в теле, которое кто-то так унизил. Лили прикрыла рот рукой, её глаза наполнились слезами. Как женщина, она почувствовала эту боль почти физически. Тишина в гостиной стала тяжелой, свинцовой. — Джеймс, побудь с ним, — твердо сказала Лили, вытирая слезы. — Сириус, дай мне поднос с едой. Я иду к ней. — Лили, она может не открыть… — начал Сириус. — Откроет, — Лили взяла поднос. — Она знает, что я не причиню ей вреда. Постарайся поспать, Сириус. Ты ей понадобишься сильным, когда она выйдет. Лили поднялась на второй этаж. Запах в коридоре был застоявшимся — запах страха и непроветренной комнаты. Она мягко постучала. — Виолетт? Это Лили. Я пришла не как член Ордена. И не как подруга Сириуса. Я пришла просто… поговорить. У меня есть теплый чай и свежие сплетни о том, как Джеймс вчера пытался сварить зелье для роста волос и случайно покрасил кота в фиолетовый. Тишина. Лили прислонилась к двери. — Ви, я знаю, что тебе сейчас кажется, будто мир закончился. Будто ты — это не ты, а просто разбитая ваза. Но я здесь. И я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, пока у меня не затекут ноги. Спустя долгую минуту послышался тихий щелчок замка. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В щели показался край бледного лица и один глаз, лишенный своего небесного сияния. — Сириус… он внизу? — прошептала Виолетт. Её голос был едва слышным, надтреснутым. — Внизу. Пьет чай с Джеймсом. Он очень переживает, Ви. Но я здесь одна. Можно мне войти? Виолетт медленно отступила, пропуская Лили внутрь. Комната была погружена в полумрак. Шторы задернуты, на полу валялись разбросанные книги, к которым никто не прикасался. Виолетт тут же забралась обратно в кровать, закутываясь в одеяло по самый подбородок. Лили поставила поднос на тумбочку и присела на край кровати. Сердце ее сжалось: Виолетт выглядела как тень самой себя. Кожа была почти прозрачной, губы пересохли. — Ты не ела три дня, дорогая, — мягко сказала Лили, протягивая ей чашку чая. — Пожалуйста, сделай глоток. Это поможет голове соображать чуть яснее. Виолетт дрожащими руками взяла чашку. Она сделала маленький глоток и тут же сморщилась, словно чай был горьким. — Я чувствую его, Лили, — вдруг сказала она, глядя в чашку. — Даже после душа. Даже после того, как Сириус сжег ту одежду. Я чувствую его руки на своей коже. Мне кажется, что если я съем что-то, это просто… просто гниль внутри меня станет больше. Лили вздохнула и взяла Виолетт за свободную руку. Кожа Виолетт была ледяной. — Послушай меня. То, что произошло… это было насилие над твоим телом, но не над тобой. Твоя душа — это не то, что он мог потрогать своими грязными руками. Он не добрался до тебя, Виолетт. Он остался снаружи. — Тогда почему я не могу смотреть на Сириуса? — Виолетт наконец подняла глаза, и в них отразилось такое бездонное отчаяние, что Лили стало трудно дышать. — Он смотрит на меня и видит… жертву. Он видит то, что со мной сделали. Каждый раз, когда он хочет меня обнять, я вспоминаю, как тот человек меня хватал. Я не хочу быть для Сириуса обузой. Не хочу, чтобы он любил «сломанную» женщину. — Ты не сломана, — Лили сжала ее пальцы. — Ты ранена. Это разные вещи. Раны заживают, хотя и оставляют шрамы. А Сириус… Ви, он не видит жертву. Он видит женщину, за которую он готов пойти в Азкабан или в ад. Он винит себя, а не тебя. Он думает, что это он не защитил. Если ты сейчас закроешься, ты накажешь и его, и себя за преступление, которое совершил другой человек. Виолетт опустила голову, ее плечи начали мелко дрожать. — Мне так стыдно, Лили. Почему мне стыдно? Это же не я сделала это… но мне хочется провалиться сквозь землю. Мне кажется, что на мне клеймо. — Это естественная реакция, — Лили придвинулась ближе и обняла её поверх одеяла. — Стыд — это способ разума справиться с тем, что мы не могли контролировать. Но ты должна бороться. Ты — вейла, ты — воин Ордена. Ты — Виолетт Де ла Круа, которая прошла через Пиренеи. Неужели ты позволишь какому-то ничтожеству забрать у тебя право быть счастливой? Виолетт молчала, но Лили чувствовала, как напряжение в её теле начинает понемногу отпускать. — Расскажи мне, что ты видишь в кошмарах? — спросила Лили. — Темноту. И смех. Его желтые зубы. И то, как я не могу пошевелиться. Самое страшное — это бессилие. — Мы вернем тебе силу, — пообещала Лили. — Но начни с малого. Съешь этот тост. Это будет твоя первая победа над ним. Ты скажешь своему телу: «Я снова хозяйка здесь. Я решаю, что мне делать». Виолетт посмотрела на тост. Это была маленькая, смешная битва. Но она понимала, что Лили права. Она взяла кусок хлеба и медленно, через силу, откусила крошечный кусочек. Лили улыбнулась, и в этот момент в комнате словно стало чуть светлее. Тем временем в гостиной Сириус мерил шагами комнату. Джеймс молча наблюдал за ним, понимая, что сейчас слова утешения бесполезны. — Я найду его, Сохатый, — вдруг сказал Сириус. Его голос был холодным, лишенным эмоций. — Я знаю, что Грюм сказал ждать. Я знаю, что мы должны действовать по плану. Но я найду этого ублюдка. И я не буду его оглушать. Джеймс встал и перегородил ему путь. — Сириус, остановись. Твоя месть сейчас не поможет Виолетт. Ей нужен ты — здесь, трезвый и спокойный. Если ты уйдешь на охоту и с тобой что-то случится, она окончательно сломается. Ты — её единственная связь с миром, которому она доверяет. — Она мне не доверяет! — выкрикнул Сириус, ударив кулаком по каминной полке. — Она вздрагивает, когда я захожу! Ты понимаешь, что это значит для меня? Я — угроза для нее! — Это не ты угроза, Бродяга. Это память. Дай ей время. Лили умеет находить нужные слова. Она поможет ей понять, что ты — это безопасность, а не опасность. Сириус опустился в кресло, закрыв лицо руками. — Я никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Даже когда Орион запирал меня в подвале. Даже когда на меня наставляли палочки десять Пожирателей. Видеть, как она гаснет… это невыносимо. — Мы пройдем через это, друг, — Джеймс положил руку ему на плечо. — Мы — Мародеры. Мы всегда вытаскиваем своих. Прошло еще два часа. Лили вышла из комнаты Виолетт и спустилась вниз. Она выглядела уставшей, но в глазах светилась надежда. — Она заснула, — тихо сказала Лили, подходя к Сириусу. — Она съела немного и выпила чай. Я помогла ей умыться. Сириус вскочил. — Можно мне к ней? — Можно. Но, Сириус… — Лили придержала его за руку. — Не пытайся сразу обнимать ее или проявлять физическое внимание. Сейчас она как раненая птица. Просто сядь рядом. Возьми ее за руку, только если она позволит. Говори с ней о простых вещах. О будущем. Ей нужно вспомнить, что жизнь продолжается. Сириус кивнул, его глаза наполнились благодарными слезами. — Спасибо, Лили. Я… я не знаю, что бы я делал. — Мы семья, Сириус, — ответил Джеймс, обнимая Лили за талию. — Мы будем приходить каждый день, пока она не начнет улыбаться. Сириус поднялся наверх. Он тихо вошел в спальню. В комнате было свежо — Лили открыла форточку. Виолетт спала, ее лицо в кои-то веки было расслабленным, хотя под глазами все еще темнели тени. Он осторожно опустился в кресло у кровати. Он не ложился к ней, не прикасался. Он просто сидел и смотрел, как она дышит. В его душе бушевал шторм, но ради нее он стал тихой гаванью. Внезапно Виолетт пошевелилась во сне и протянула руку, словно ища что-то. Сириус замер. Она открыла глаза — затуманенные, сонные. — Сириус? — позвала она. — Я здесь, Ви. Я никуда не ушел. Она посмотрела на него долго, изучающе. Затем медленно, очень медленно, она передвинулась на край кровати и положила свою руку ладонью вверх на одеяло. Это было приглашение. Сириус накрыл ее руку своей — бережно, едва касаясь. — Лили сказала… что ты съела тост. — Это было невкусно, — она слабо улыбнулась. — Как жевать пергамент. Но она сказала, что это победа. — Это великая победа, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Самая важная из всех. Они сидели в тишине наступающих сумерек. До полного исцеления было еще очень далеко. Будут еще ночные кошмары, будут вспышки страха, будет долгий путь возвращения близости. Но сегодня, благодаря Лили и Джеймсу, благодаря их общей силе, первая брешь в стене стыда была пробита. Сириус Блэк сидел у кровати своей любимой и знал: он не отступит. Он будет бороться за нее каждую секунду. Потому что Виолетт де Круа стоила всех битв этого мира. И даже если она сейчас чувствовала себя разбитым зеркалом, он собирался собрать каждый осколок и склеить их своей любовью, пока она снова не увидит в отражении ту, кем она была на самом деле — его вечно сияющей звездой.