20.

Вечер в Годриковой Впадине выдался прохладным. Декабрьский ветер немилосердно терзал пожелтевшую листву, бросая её в окна маленького двухэтажного коттеджа, который стал для Лили и Джеймса Поттеров не просто домом, а крепостью. Но внутри, за магически укрепленными стенами, царил уют, пахнущий корицей, старым пергаментом и едва уловимым ароматом пороха — отголоском недавнего собрания Ордена Феникса. Они вернулись поздно. Лили чувствовала странную тяжесть в ногах и какую-то особенную, звенящую пустоту в голове, которая обычно предшествовала важным событиям. Джеймс, напротив, казался сгустком неуёмной энергии, хотя по его усталым глазам было видно, что патрулирование вымотало его до предела. — Наконец-то, — выдохнул Джеймс, запирая дверь на несколько заклинаний. Он бросил свою мантию на кресло и обнял Лили со спины, уткнувшись носом в её огненно-рыжие волосы. — Знаешь, Эванс... то есть, Поттер... иногда мне кажется, что самое лучшее в спасении мира — это момент, когда можно просто снять ботинки. Лили слабо улыбнулась, накрыв его ладони своими. Её сердце забилось чуть быстрее. Сегодня. Она решила, что скажет ему именно сегодня. Это знание жгло её изнутри уже три дня, превращая каждый вдох в маленькое испытание. — Иди в душ, соня, — мягко сказала она, высвобождаясь из его объятий. — Ты пахнешь дождём и проклятиями. — Слушаюсь, мой капитан, — хохотнул он, шутливо салютуя ей, и направился вверх по лестнице, на ходу расстегивая пуговицы рубашки. Лили постояла в гостиной ещё минуту, прислушиваясь к скрипу половиц наверху. Она подошла к окну. Там, в темноте, шла война. Но здесь, в этой комнате, теплилась жизнь, о которой никто ещё не знал. Она коснулась своего живота — пока плоского, ничем не выдающего тайну, — и глубоко вздохнула. Когда она вошла в спальню, комната была залита мягким светом ламп. Лили переоделась в длинную ночную сорочку и села на край огромной кровати, подтянув колени к груди. Она смотрела на дверь ванной, из-за которой доносился шум воды и фальшивое, но ужасно милое пение Джеймса. Он мурлыкал какую-то магловскую песенку, которую услышал от Сириуса. Её мысли невольно вернулись к тому утру, когда она впервые осознала это. Страх? Да, он был. Мир рушился, лорд Волан-де-Морт становился всё сильнее, друзья гибли. Но за этим страхом росло что-то первобытное, могучее и светлое. Любовь, которая была сильнее любой Смертоносной порчи. Дверь ванной распахнулась, выпустив облако пара. Джеймс вышел, обмотанный полотенцем вокруг талии, с другим полотенцем на плечах. Его знаменитые, вечно лохматые волосы были мокрыми и торчали в разные стороны ещё хаотичнее, чем обычно. — Ты знала, что горячая вода — это лучшее изобретение человечества? — спросил он, интенсивно вытирая голову. — Даже круче, чем метлы. Почти. Лили наблюдала за ним, и в её горле встал ком. Его живые карие глаза за очками, его шрам на плече, полученный в прошлом месяце, его улыбка — всё это было её миром. Джеймс остановился, заметив её пристальный взгляд. Он отбросил полотенце в сторону и подошел к кровати, сев напротив неё. — Лилс? Ты какая-то... тихая. Слишком тихая даже для того, кто только что пережил отчет Дамблдора. Что-то случилось на Гриммо? Сириус опять ляпнул глупость? — Нет, Джеймс, — она покачала головой, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё в порядке. Просто... я много думала. О нас. О будущем. Джеймс помрачнел, его рука непроизвольно потянулась к тумбочке, где лежала палочка. — Тебе снова что-то приснилось? Или эти предчувствия... — Нет-нет, это не про войну, — поспешно перебила она его, протягивая руку и накрывая его ладонь. Его кожа была горячей после душа. — Сядь нормально. Пожалуйста. Он послушно забрался под одеяло, привалившись спиной к изголовью и притянув её к себе. Лили устроилась в его руках, чувствуя ритмичный стук его сердца. — Помнишь, — начала она тихо, — как мы на седьмом курсе сидели у озера и ты сказал, что хочешь, чтобы у нас был дом? Маленький, с садом и кучей беспорядка. — И с огромным шкафом для твоих книг, — добавил он, целуя её в макушку. — Помню. Мы тогда едва не пропустили ужин. Ты еще злилась на меня, что я отвлекаю тебя от подготовки к Ж.А.Б.А. — Я не злилась, я делала вид, — она усмехнулась, но тут же посерьезнела. — Джеймс, мир сейчас такой... хрупкий. Кажется, что завтра может не наступить. И иногда я спрашиваю себя: имеем ли мы право на счастье, когда вокруг столько боли? Джеймс отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. Его выражение стало глубоким и не по годам мудрым. — Лили, именно потому, что мир такой, мы обязаны быть счастливыми. Назло им всем. Если мы перестанем жить, любить и мечтать, то Волан-де-Морт уже победил, даже без палочки. Мы боремся за то, чтобы у кого-то была возможность просто сидеть в спальне и ни о чем не беспокоиться. Лили затаила дыхание. Это был идеальный момент. Она взяла его руку и начала медленно переплетать свои пальцы с его. — Я тоже так думаю, — прошептала она. — И я подумала... что, возможно, пришло время для чего-то нового. Для чего-то, что станет сильнее всей этой тьмы. Джеймс нахмурился, в его глазах промелькнуло замешательство. — Ты хочешь предложить новый план Дамблдору? Или... Лилс, ты меня пугаешь. Ты так на меня смотришь, будто я превращаюсь в нюхлера. Лили тихо рассмеялась, и в этом смехе послышались слезы. — Нет, глупый Сохатый. Я не про планы. Я про нас. Она глубоко вздохнула, собирая всю свою храбрость — ту самую гриффиндорскую отвагу, которой всегда гордилась. Она взяла его правую руку и медленно, очень осторожно приложила её к своему животу. Джеймс замер. Его пальцы ощутили мягкую ткань сорочки и тепло её кожи. Он всё еще не понимал. Он смотрел на свою руку, потом на Лили, потом снова на руку. — Лили? — его голос стал хриплым. — Ты... ты прибавила в весе? Ой! Нет! Я не это хотел сказать! Я... — Джеймс, — она придвинулась ближе, так что их лбы соприкоснулись. — Послушай меня. Внутри... прямо здесь... бьется еще одно сердце. Тишина в комнате стала абсолютной. Казалось, даже ветер за окном затих, не смея нарушить этот миг. Джеймс застыл, как статуя в министерстве. Его зрачки расширились, а рот слегка приоткрылся. — Еще одно... — повторил он эхом. Его мозг, обычно работающий со скоростью золотого снитча, сейчас словно заклинило. — Сердце? Как... как у человека? Лили не выдержала и всхлипнула, улыбаясь сквозь слезы. — Да, Джеймс. Маленького человека. Нашего человека. У нас будет ребенок. Прошло, наверное, пять секунд, прежде чем до него дошло. И когда это случилось, реакция была подобна взрыву. Джеймс резко отпрянул, его очки съехали на кончик носа. — Ребенок? — вскрикнул он, и этот звук был полон такого восторга, что, казалось, стекла задрожали. — Лили! Поттер! Ты... ты серьезно? Ты не шутишь? Это не побочный эффект какого-нибудь зелья? — Я серьезно, Джеймс, — смеясь и плача одновременно, ответила она. Он вскочил с кровати, забыв, что на нем только полотенце (которое едва не свалилось), и начал метаться по комнате. — У меня будет сын! Или дочь! О Мерлин, Гриффиндор получит нового ловца! Или охотницу! Лили! Он вдруг остановился, подлетел к ней и, подхватив под мышки, поднял в воздух. Он кружил её по спальне, смеясь в полный голос, отбросив всякую осторожность. — Джеймс, поставь меня! Тебе нельзя меня так трясти! — кричала она, хотя сама смеялась так же громко. — О, точно! Прости! — Он мгновенно опустил её на кровать, обращаясь с ней так, будто она была сделана из тончайшего эльфийского фарфора. — Я должен быть аккуратным. О боже, я буду отцом. Я! Отцом! Он упал перед ней на колени, его лицо светилось таким неподдельным, ослепительным счастьем, какого Лили не видела никогда — ни в день их свадьбы, ни когда они окончили Хогвартс. Это был триумф жизни.Он прижался ухом к её животу, затаив дыхание. — Эй, ты там... — прошептал он, и его голос дрогнул от нежности. — Это я, твой папа. Я уже тебя очень люблю. И я обещаю, я построю для тебя самый лучший мир. Слышишь? Джеймс поднял голову, и Лили увидела, что его глаза влажные. Великий шутник и задира Джеймс Поттер плакал от счастья. — Лили, спасибо тебе, — прошептал он, бережно беря её лицо в свои ладони. — Это... это самое крутое, что мы когда-либо делали. Сириус сойдет с ума. Люпин начнет читать лекции о воспитании. А я... я просто буду самым счастливым идиотом в мире. Он начал целовать её лицо — лоб, щеки, нос, губы, — перемежая поцелуи сбивчивыми обещаниями: — Я сам буду вставать по ночам. Я научу его летать раньше, чем он начнет ходить. Нет, сначала ходить! Я куплю самую мягкую коляску... с турбонаддувом! Лили обняла его за шею, притягивая к себе. Весь страх перед войной, перед пророчествами и темнотой отступил. В этой комнате, в объятиях мужа, сушащего свои лохматые волосы об её плечо, она знала: они справятся. — Мы назовем его Гарри, если это будет мальчик? — спросила она тише. — Гарри... — Джеймс пробовал имя на вкус. — Гарри Поттер. Звучит как имя того, кто может изменить мир. Они просидели так до самого рассвета, планируя, мечтая и смеясь. В ту ночь в Годриковой Впадине не было войны. Была только любовь, такая огромная, что её хватило бы на целую вечность.

***

Лондон в декабре 1979 года напоминал промокший серый шарф, обмотанный вокруг горла. Дождь со снегом превращал мостовые в зеркала, в которых дрожали огни витрин. Но внутри паба «Старый Дуб», затерянного в одном из маггловских переулков Сохо, было тепло и шумно. Здесь пахло жженым солодом, табачным дымом и старым деревом — запахами, которые не имели ничего общего с магией, министерскими коридорами или штабом Ордена Феникса. Джеймс Поттер пришел первым. Он сидел в самом дальнем углу, за массивным дубовым столом, покрытым сетью старых царапин. На нем была маггловская кожаная куртка, накинутая поверх простого свитера, но даже в этой невзрачной одежде он выглядел так, будто внутри него взорвалась сверхновая звезда. Он не мог сидеть спокойно. Его пальцы постоянно барабанили по столешнице, он поправлял очки каждые тридцать секунд, а на его губах блуждала такая идиотски-счастливая улыбка, что пара магглов за соседним столом начали на него подозрительно коситься. Он чувствовал себя так, словно его накачали литрами Феликс Фелицис. Каждая клеточка его тела вибрировала от секрета, который он хранил уже три дня. Секрета, который сегодня он собирался разделить с самыми близкими людьми в своей жизни. Дверь паба распахнулась, впуская порцию холодного воздуха и высокого мужчину в черном. Сириус Блэк вошел так, будто паб принадлежал ему. Он стряхнул капли дождя с длинных черных волос, огляделся и, заметив Джеймса, мгновенно оскалился в своей знаменитой дерзкой ухмылке. — Сохатый! — крикнул он, перекрывая гул голосов и музыку из джукбокса. — Ты выглядишь так, будто только что выиграл чемпионат мира по квиддичу в одиночку. Что за срочность? Я бросил патруль на Грюма, а он, между прочим, не самый приятный собеседник в пятницу вечером. Сириус плюхнулся на стул напротив друга, кинув куртку на соседнее место. — Подожди остальных, Бродяга, — ответил Джеймс, и его голос дрогнул от сдерживаемого возбуждения. — Ты даже не представляешь, что я скажу. — О, Мерлин, Поттер, ты опять купил себе новую метлу и боишься сказать Лили? — Сириус прищурился, подзывая официантку. — Или ты решил, наконец, признаться, что твое гнездо на голове — это результат неудачного эксперимента с зельем для волос? Вскоре к ним присоединились Ремус и Питер. Римус выглядел уставшим — до полнолуния оставалось всего несколько дней, под его глазами залегли тени, но его взгляд был теплым и ясным. Питер, как всегда, немного суетился, отряхивая свой мокрый плащ и постоянно оглядываясь на дверь, словно ожидал погони. — Привет, ребята, — Лунатик сел рядом с Сириусом, благодарно принимая от него кружку темного эля. — Джеймс, ты прислал записку с пометкой «Сверхважно». Надеюсь, Пожиратели не решили штурмовать Министерство прямо сейчас? — К черту Пожирателей, Лунатик! — Джеймс поднял свою кружку, но его рука заметно дрожала. — Сегодня никакой войны. Никакого Волдеморта. Только мы. Питер нервно хихикнул, отпивая пиво. — Джеймс, ты нас пугаешь. Ты светишься ярче, чем Люмос Максима. Рассказывай уже! Джеймс обвел их взглядом. Его братья. Люди, с которыми он прошел огонь, воду и сотни отработок в Хогвартсе. Люди, которые знали о нем всё — и всё равно оставались рядом. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как в груди разливается жар. — Ребята… — начал он, и в пабе на мгновение стало тише (или ему так показалось). — Три дня назад… Лили… она… В общем, мы станем родителями. Лили беременна. Первым отреагировал Сириус. Он как раз сделал большой глоток эля, и в ту же секунду фонтан темного пива вылетел из его рта, забрызгав стол и куртку Питера. Сириус закашлялся, его глаза расширились до размеров галеонов, а лицо покраснело. — Что?! — выкрикнул он, когда к нему вернулась способность дышать. — Поттер! Ты… ты серьезно? У тебя… будет маленький Сохатый?! Ремус замер с кружкой в руке. На его лице медленно расцветала улыбка — тихая, глубокая и невероятно искренняя. Он поставил пиво на стол и выдохнул, словно сбросил с плеч огромный груз. — Джеймс… это… это самое чудесное, что я слышал за последние годы, — прошептал Лунатик. В его глазах блеснули слезы, которые он тут же попытался скрыть, поправив рукав. — Среди всей этой тьмы… новая жизнь. Это надежда, Джеймс. Питер просто сидел, открыв рот. — Ого… — выдавил он наконец. — Настоящий ребенок? Маленький Джеймс? Или маленькая Лили? Ого… поздравляю, Сохатый. Но Сириус уже пришел в себя. Он вскочил, опрокинув стул, и, не заботясь о приличиях, перегнулся через стол, хватая Джеймса за плечи и яростно тряся его. — Ты сделал это , Джеймс! — орал он на весь паб, вызывая возмущенные возгласы магглов. — У нас будет ребенок! Я буду учить его летать на метле раньше, чем он научится ходить! Я подарю ему его первую косуху! Мерлин, я уже вижу это: маленькое лохматое чудовище, терроризирующее Хогвартс! Мы возродим Мародеров! — Сядь, Бродяга, ты пугаешь персонал, — смеялся Джеймс, пытаясь высвободиться из хватки друга. — Лили убьет тебя, если ты дашь ребенку метлу в колыбель. — Пусть попробует! — Сириус сел обратно, его глаза сияли безумным, лихорадочным счастьем. — Это лучший день в моей жизни. Нет, лучший будет, когда я увижу, как ты меняешь подгузники и плачешь от бессилия, Сохатый! Они заказали еще выпивки. На этот раз Джеймс достал из внутреннего кармана фляжку с огневиски и по капле добавил в их кружки. Нарушение правил в маггловском баре — это было так по-мародерски. — Когда? — спросил Ремус, его голос был полон нежности. — В конце июля, — ответил Джеймс. — Лили говорит, что это будет львенок. Маленький гриффиндорец.Она так чувствует. — А как она? — Римус внимательно посмотрел на друга. — Она не боится? Джеймс на мгновение посерьезнел. Он вспомнил их разговор в спальне, слезы Лили и свою собственную клятву. — Конечно, мы оба боимся. Мир сейчас — не самое уютное место для детей. Но Лили… она такая сильная, Ремус. Она сказала, что мы не имеем права ставить жизнь на паузу из-за Волдеморта. Что этот ребенок — наше главное оружие против страха. Сириус, который до этого момента что-то яростно доказывал Питеру насчет моделей детских метел, вдруг замолчал. Он посмотрел на Джеймса — долго, серьезно, так, как умел смотреть только он в редкие минуты откровения. — Мы защитим его, Джеймс, — тихо сказал Блэк. — Всех вас. Если кто-то из этих уродов в масках решит подойти к твоему дому… им придется пройти через меня. И я обещаю тебе, они не пройдут. — И через меня, — добавил Ремус, кладя руку на стол. Питер быстро кивнул, хотя его глаза бегали. — Да… конечно. Мы все будем рядом. Джеймс почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он обвел взглядом своих друзей. Он любил их всех, но Сириус… Сириус был его душой. Его отражением. Братом, которого он выбрал сам. — На самом деле, — начал Джеймс, чувствуя, как ладони снова потеют, — у меня есть еще одна новость. Точнее… просьба. Мы с Лили вчера долго говорили. Сириус замер с кружкой у губ. Он почувствовал перемену в тоне Джеймса. — Ты же знаешь, Бродяга, что я не доверяю никому в этом мире так, как тебе, — Джеймс посмотрел прямо в серые глаза Сириуса. — Ты был со мной с первого дня в поезде. Ты прикрывал мою спину во всех драках. Ты стал частью моей семьи, когда твоя собственная от тебя отвернулась. Сириус нахмурился, в его взгляде появилось странное напряжение. — Поттер, если ты сейчас начнешь говорить, что я должен перестать воровать твое печенье, то сейчас не время… — попытался отшутиться он, но его голос дрогнул. — Сириус, — перебил его Джеймс. — Я хочу, чтобы ты стал крестным отцом. Я хочу, чтобы ты был тем, кто присмотрит за моим ребенком, если со мной что-то случится. Я хочу, чтобы он знал тебя как своего дядю, как самого крутого и самого верного человека на свете. Ты согласен? В пабе стало тихо. Кажется, даже джукбокс замолк на секунду. Сириус Блэк, человек, который никогда не лез за словом в карман, который смеялся в лицо смерти и дерзил самым опасным магам Европы, вдруг потерял дар речи. Он смотрел на Джеймса, и его лицо начало искажаться. Он быстро заморгал, его челюсть заходила ходуном. Сириус резко отвернулся к окну, за которым хлестал дождь, пытаясь взять себя в руки. — Ты… ты идиот, Поттер, — выдавил он наконец севшим голосом. — Ты действительно хочешь доверить воспитание ребенка человеку, который до сих пор не может запомнить, как включается маггловская плита? — Я хочу доверить его тебе, Сириус, — повторил Джеймс. — Потому что ты — Бродяга. И потому что я знаю, что ты будешь любить его так же, как любишь меня. Сириус снова повернулся к нему. По его щеке скатилась одинокая слеза, которую он тут же грубо смахнул ладонью. На его лице появилась кривая, дрожащая, но самая счастливая улыбка в мире. — Да, — сказал он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки. — Да, черт возьми! Я буду лучшим крестным в истории магии! Я научу его всему: как вскрывать замки, как превращаться в анимага к пятому курсу и как очаровывать всех девчонок в радиусе мили! Сохатый, ты не пожалеешь! Джеймс рассмеялся, чувствуя, как огромное напряжение наконец покидает его тело. Ремус подошел к Сириусу и крепко приобнял его за плечи, поздравляя. Даже Питер выглядел искренне обрадованным. Они сидели в этом пабе еще несколько часов. Они вспоминали Хогвартс, обсуждали имена (Сириус настаивал на «Элвисе» или «Сириусе-младшем», на что Джеймс резонно замечал, что Лили его кастрирует), спорили о том, какая метла лучше для первого года жизни, и мечтали. В ту ночь, в задымленном маггловском баре, среди чужих людей, четверо друзей построили вокруг себя невидимую стену. За этой стеной не было войны, не было предательства, не было смерти. Там было только будущее — в виде крошечных пинеток золотистого цвета и маленького человека, который еще не знал, как сильно его уже любят. — За Мародера-младшего! — провозгласил Сириус, поднимая последнюю на сегодня кружку. — Пусть он будет храбрым, как его отец, умным, как его мать, и… ну, хотя бы наполовину таким же красавцем, как его крестный! — За Гарри! — вдруг сказал Джеймс. — Если это будет мальчик, мы хотим назвать его Гарри. — За Гарри Поттера! — хором отозвались друзья. Когда они вышли из паба в холодную лондонскую ночь, дождь почти прекратился. Воздух был чистым и свежим. Джеймс смотрел на своих друзей, которые подшучивали друг над другом, направляясь к месту аппарации, и чувствовал, что он — самый богатый человек в мире. Он знал, что впереди их ждут тяжелые времена. Он знал, что тучи сгущаются. Но этой ночью, шагая по мокрому асфальту, он чувствовал только одно: жизнь победила. Сириус, идя рядом с Джеймсом, вдруг положил руку ему на плечо и сжал его. — Ты же понимаешь, Сохатый, что теперь я буду приходить к вам на ужин каждый день? Мне же нужно тренироваться быть крестным. — Только если ты будешь мыть посуду, Бродяга, — засмеялся Джеймс. — Посуду? Я? Блэки не моют посуду, Поттер! Мы выше этого! Их смех разнесся по пустой улице, затихая в тумане. В ту ночь они были просто молодыми людьми, полными надежд. Они еще не знали, что ждет их впереди, но у них была эта ночь, эта новость и эта клятва верности, которая будет связывать их вечно — в жизни и за её пределами.

***

Декабрьский вечер в Лондоне был пропитан запахом мокрого асфальта и предвкушением Рождества. Сириус шел по улице к их дому, едва касаясь ногами земли. Внутри него все пело, кричало и кувыркалось. Новость, которую сообщил Джеймс, была подобна мощному заклинанию «Экспекто Патронум», которое разогнало все тени, скопившиеся в его душе за последние недели. Он взлетел по ступеням крыльца, рванул на себя тяжелую дубовую дверь и ворвался в прихожую, принося с собой запах холодного дождя, табачного дыма из паба и безудержного, почти детского восторга. — Ви! Виолетт! — его голос эхом разнесся по коридору. Он не успел даже снять куртку, когда она появилась в дверях гостиной. На ней был его старый, растянутый свитер, который доходил ей почти до колен, и теплые шерстяные носки. Она выглядела такой домашней, такой уютной и такой его, что у Сириуса на секунду перехватило дыхание. После той страшной ночи в доках видеть её такой — спокойной и светлой — было для него высшим благом. — Сириус? Что случилось? — она улыбнулась, заметив его лихорадочный блеск в глазах. — Ты выглядишь так, будто только что украл у Дамблдора его любимый феникс. Сириус подлетел к ней, подхватил на руки и закружил, не обращая внимания на её протестующий смех. — Лучше, Ви! Намного лучше! Джеймс… он… — Сириус запнулся, пытаясь перевести дух. — Лили беременна! У них будет ребенок, Виолетт! В июле! Настоящий маленький Поттер! Он осторожно поставил её на пол, но не выпустил из объятий, прижимаясь своим холодным носом к её теплой щеке. — И это еще не всё. Он попросил меня… он попросил меня стать крестным отцом. Понимаешь? Меня! Блэка, которого собственная мать выжгла с гобелена! Он доверяет мне самое ценное, что у него будет. Виолетт замерла, её глаза широко распахнулись, а затем наполнились слезами — чистой, искренней радости. Она знала, как много это значит для Сириуса. Это было не просто звание «дяди», это было окончательное признание его «своим», признание того, что его сердце не имеет ничего общего с чернотой его фамилии. — О, Сириус… — она обхватила его лицо ладонями. — Это же потрясающе. Джеймс всегда знал, кто ты на самом деле. Из тебя выйдет самый сумасшедший и самый любящий крестный во всей истории магии. — Я научу его всему, — горячо зашептал Сириус, целуя её ладони. — Клянусь, этот ребенок будет знать, что такое свобода и смех. И Лили… она сияет, Ви. Джеймс говорит, она просто светится. Эмоции переполняли Сириуса настолько, что он не мог просто сесть и успокоиться. Ему нужно было движение, нужно было что-то делать вместе с Виолетт, чтобы закрепить этот момент счастья. — Слушай, я ужасно голоден, — заявил он, стягивая, наконец, куртку. — В пабе мы только пили за здоровье «будущего Мародера». Давай что-нибудь приготовим. Сами. Без магии. Ну, почти. Виолетт скептически приподняла бровь. — Сириус, в последний раз, когда ты пытался готовить «сам», мы два дня проветривали кухню от запаха горелых заклинаний. — Сегодня всё будет иначе! — он потащил её за руку на кухню. — Я хочу пиццу. Лили как-то рассказывала, как её делают магглы. Тесто, соус, много сыра… Это же просто, правда? Кухня наполнилась светом. Сириус сбросил ботинки и остался в одних носках, скользя по паркету. Он достал огромную миску, муку, воду и дрожжи, которые они как-то купили «на всякий случай». — Так, — скомандовал он, повязывая себе на талию кухонное полотенце вместо фартука. — Ты — главный технолог. Я — грубая физическая сила. Виолетт, заразившись его азартом, начала объяснять ему пропорции. Но Сириус не был бы Сириусом, если бы следовал правилам. Когда пришло время замешивать тесто, он решил, что делать это руками слишком медленно. — Смотри, как надо, — он выхватил палочку. — Вингардиум Левиоса! Ком муки и воды взмыл в воздух, но вместо того, чтобы плавно вращаться, он начал бешено крутиться, разбрызгивая липкую массу по сторонам. — Сириус, нет! — закричала Виолетт, пытаясь увернуться. Но было поздно. Белое облако муки осело на её волосах и ресницах. Сириус замер, глядя на неё, и разразился таким громким, лающим смехом, что у него выступили слезы. — Ты… ты теперь похожа на рождественского эльфа, Ви! — хохотал он, хватаясь за живот. Виолетт сузила глаза, в которых зажегся озорной огонек. Она медленно запустила руку в миску с остатками муки и, прежде чем Сириус успел среагировать, припечатала его ладонью прямо по черной шелковой рубашке. — Ах так?! — Сириус мгновенно перешел в наступление. Через пять минут кухня превратилась в поле боя. Мука была везде: на полу, на шкафах, на их лицах. Они гонялись друг за другом вокруг стола, бросаясь кусочками теста и смеясь до икоты. В этот момент не было никакой войны, никаких Пожирателей и никакого страха. Были только они — двое влюбленных, которые вели себя как дети. В какой-то момент Сириус поймал её у раковины. Он прижал её спиной к столешнице, блокируя все пути к отступлению. Оба тяжело дышали, раскрасневшиеся и испачканные мукой. — Попалась, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд мгновенно изменился. Веселье сменилось чем-то глубоким, темным и бесконечно нежным. Он протянул руку и осторожно большим пальцем стер муку с её щеки, а затем провел по нижней губе. — Ты такая красивая, Виолетт, — его голос стал низким и хриплым. — Даже когда выглядишь как пекарь-неудачник. Виолетт обхватила его за шею, пачкая его затылок белыми следами. — А ты — самый невозможный мужчина, которого я когда-либо встречала. Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был долгим, со вкусом счастья и надежды. В нем было обещание: «Я всегда буду рядом. Я никогда не дам тебе снова почувствовать ту боль». Сириус бережно прижал её к себе, словно она была самым хрупким сокровищем во вселенной. Все тени прошлого окончательно растворились в этом моменте. — Давай всё-таки доделаем эту пиццу, — прошептала она ему в губы. — Я действительно проголодалась. В итоге они все же собрали остатки теста (на этот раз вручную). Сириус старательно раскатывал его бутылкой из-под вина, потому что скалку они так и не нашли. Виолетт резала томаты и раскладывала моцареллу. Сириус постоянно мешал ей: то пытался украсть кусочек сыра, то обнимал сзади, утыкаясь носом в шею и мешая резать, то начинал танцевать с ней под воображаемую музыку, кружа её прямо посреди кухни. — Сириус, я отрежу себе палец! — смеялась она. — Не бойся, я лучший целитель-самоучка в этом доме, — парировал он, целуя её в плечо. Когда пицца, наконец, отправилась в духовку (которую Сириус всё же заставил работать с помощью небольшого заклинания подогрева), они уселись прямо на пол в гостиной, привалившись к дивану. Огонь в камине весело потрескивал. — Знаешь, — тихо сказал Сириус, глядя на пламя. — Раньше я думал, что у меня никогда не будет нормальной семьи. Ну, такой, где люди не ненавидят друг друга. А теперь… Джеймс станет отцом. У него будет ребенок. И я смогу быть частью этого. Он повернулся к Виолетт, и в его глазах отразились искры камина. — И у нас, Ви… когда всё это закончится… мы тоже сможем. Я хочу, чтобы наш дом всегда был таким. С мукой на стенах и смехом. Чтобы ты никогда больше не боялась темноты. Виолетт положила голову ему на плечо. — Мы справимся, Сириус. У нас уже есть эта семья. Ты, я, Джеймс, Лили, Ремус… Это сильнее любой крови. Пицца оказалась удивительно вкусной, несмотря на то, что края немного подгорели. Они ели её прямо руками, сидя на полу, запивая красным вином из красивых бокалов, которые Сириус достал из серванта своего дяди. — За Гарри? — спросила Виолетт, поднимая бокал. — Лили сказала, что они хотят назвать его Гарри, если будет мальчик. — За Гарри Поттера, — кивнул Сириус. — И за его будущую тетю Виолетт, которая будет баловать его гораздо больше, чем строгая мама Лили. После ужина Сириус включил старый проигрыватель. Раздались мягкие звуки джаза. Он протянул ей руку. — Потанцуем? Только без мучных войн на этот раз. Они медленно двигались в центре комнаты. Свет был приглушен, только блики огня плясали на стенах. Сириусприжимал её к себе, положив подбородок ей на макушку. В этот момент он чувствовал себя абсолютно целостным. Его жизнь, когда-то разбитая на осколки, снова собралась в прекрасную мозаику. — Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо. — И я тебя, мой Бродяга. Они стояли так долго, просто слушая дыхание друг друга. Эта ночь стала для них рубежом. Стыд и боль отступили, уступив место новой, великой цели. Теперь они сражались не только за себя, но и за того маленького человека, который скоро придет в этот мир. Сириус Блэк знал: он сделает всё, чтобы Гарри Поттер рос в мире, где можно безнаказанно кидаться мукой и танцевать посреди кухни с любимой женщиной. И в эту ночь, под мерцание делзвезд за окном, он впервые за долгое время по-настоящему поверил, что свет победит.