«...О дождик желанный,
Твой шорох — предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок...»
Начало сентября 1997
Гермиона Грейнджер
Гостиная Гриффиндора
Школа Чародейства и Волшебства Хогвартсс помрачнела к началу шестого курса учёбы.
Жизнь пропала во всех его закутках.
Никто понятия не имел, что стало тому причиной.
Но, все ученики воедино решили заставить старост своих факультетов сделать вечеринку по чести возвращению в родную школу.
Уже с самого первого дня директор Альбус Дамблдор отсутствовал в школе по личным причинам. Поэтому, затею подтвердили некоторые профессоры.
После интересных только для Гермионы занятий и, усердной расстановки людей по группам деятельности, она устало сидела в пустующей гостинной Гриффиндора.
Признаки жизни подавали трескающейся угольки в камине, которые уже заканчивали гореть.
И выпустившийся воздух сквозь зубы. Когда она задержала дыхание? Почему?
Отложив раскрытый, тяжелый том на стол перед камином, она встала и начала собирать свои вещи чтобы уйти спать к девочкам.
Был тяжелый день.
Связано это было не с тем, что Гермиона весь день бегала ходуном с одного угла замка во второй для помощи Главным старостам.
Но об этом позже..
Сумка была переполнена, некоторые вещи попали под подмышку, в изгибы локтей. Правая нога уже занеслась над ступеней лестницы в спальни, однако, голос сзади говорил о том, что она останется тут до рассвета.
— Гермиона, ты уже уходишь? Можем поговорить?
Она вздрогнула и обернулась. Гарри.
...
— С Малфоем что-то не так, - начал Гарри.
Что?
— Я слышал как он говорил что для него этот год будет очень сложным..
Она громко фыркнула и уставилась в камин.
— Почему ты так думаешь, Гарри? Ты что вновь подслушивал?!
Она устала.
Устала от всего. Всего этого.
— Нет. Гермиона, я имею ввиду.. - он запнулся и произнес следующие слова тише. - Я почти уверен что Малфой принял метку.
Нет, это бред. — она похоже сказала это вслух.
Гарри замолчал. Посмотрел на неё. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, обеспокоенный — но не подняла головы.
Потому что если бы она подняла, он бы всё увидел.
А там было такое, что нельзя показывать даже лучшему другу.
Страх.
Не тот липкий, вязкий страх за собственную шкуру, который она научилась прятать ещё на втором курсе. Нет. Другой. Хуже.
Страх за того, кто не должен был стать ей важным.
Она не знала, когда это случилось. Не могла вспомнить точный момент, когда Теодор Нотт перестал быть просто «тем слизеринцем, который не обзывается» и стал кем-то, за кого хочется выть от бессилия.
Может, в тот вечер в коридоре, когда он собирал её книги, а она смотрела на его пальцы и думала: «Почему он не такой?»
Может, в Большом зале, когда он сел напротив и спросил «Здесь свободно?», а у неё внутри всё перевернулось от одного парфюма витающего вокруг.
Может, на уроке, когда он послал ей ту самую улыбку — мягкую, виноватую, будто извинялся за то, что смотрит.
Она не знала.
Но знала другое.
Сейчас, когда Гарри сказал про метку, она не подумала о Драко. Вообще. Ни секунды.
Она подумала о Тео.
И от этой мысли стало трудно дышать.
Он чистокровный. Сын Пожирателя. Друг Малфоя. У него нет причин отказываться. У него есть всё, чтобы согласиться.
А что, если он уже согласился?
Что, если прямо сейчас, пока она сидит здесь и сжимает подлокотник кресла, он стоит где-нибудь в подземельях на коленях перед Тёмным Лордом и закатывает рукав?
Что, если чёрная змея уже вползает на его бледную кожу, а он молчит, потому что не может кричать?
Что, если она уже опоздала?
Гермиона зажмурилась. Так сильно, что под веками поплыли оранжевые круги.
Не думай.
Не думай.
Не думай.
Не получалось.
Она вдруг осознала, что не знает о нём ровно ничего важного. Она знала его любимый запах (грейпфрут). Знала, что он пьёт чай без сахара. Знала, что он никогда не называл её «грязнокровкой» — ни разу за шесть лет.
Но она не знала, умрёт ли он за Тёмного Лорда.
Или, что ещё хуже, — умрёт ли он, если откажется.
— Гермиона, — голос Гарри прозвучал глухо, будто издалека. — Ты плачешь?
Она подняла руку к лицу. Пальцы были мокрыми.
— Нет, — сказала она, вытирая щёки. — Просто... в глазах защипало.
— От чего? — не поверил он.
— От дыма, — кивнула она на камин.
Гарри посмотрел на камин. Потом на неё. Потом снова на камин, где огонь почти погас и едва дымил.
— Ладно, — сказал он тихо. — Не хочешь говорить — не говори.
Она кивнула.
Но внутри всё кричало.
Я хочу говорить. Я хочу спросить у тебя: что мне делать, если он принял метку?
Что мне делать, если нет? Что мне делать, если я вообще не имею права требовать от него ответа, потому что мы не встречаемся, не обещали друг другу ничего, а просто два друга,
которые сидят вместе по ночам и молчат о том, что правда важно?
Мы общаемся три года. Три года он провожает меня до башни. Три года я знаю, как пахнет его джемпер. Три года он смотрит на меня так, что у меня подкашиваются колени.
Не говоря о том, как он смотрел на нее три года до их сближения
Но ни разу — ни разу! — мы не сказали вслух то, что очевидно.
И теперь я сижу здесь, сжимаю подлокотник и боюсь, что завтра увижу его руку в чёрной вязи — и не смогу даже спросить «почему», потому что у меня нет на это права.
Нет кольца. Нет клятвы. Даже нет дурацкого «я тебя люблю», которое можно было бы разбить вдребезги.
Только два года молчания. И грейпфрутовая цедра, которая въелась в лёгкие.
Вслух она не сказала ничего.
Только встала, поправила мантию и бросила:
— Мне нужно в спальню. Голова болит.
— Гермиона...
— Спокойной ночи, Гарри.
Она вышла из гостиной, не оборачиваясь. Прошла по коридору, поднялась по лестнице, вошла в спальню. Джинни уже спала.
Гермиона села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене.
Теодор Нотт.
Она повторила его имя про себя. Медленно. По слогам. Те-о-дор Нотт.
Она не знала, что хуже.
И от этого незнания хотелось выть.
Она не выла. Она легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.
Сон не пришёл.
В голове, как заезженная пластинка, крутилось одно и то же:
Его руки. Его руки. Его руки.
Чистые. Белые. Без единой отметины.
Пока.
...
Начало ноября 1997
Запретный лес
Раннее утро было многообещающим.
Но состояние души было плачевным.
Прошла неделя. Целая неделя с того разговора с Гарри. Семь дней, в которые Гермиона ни разу не подошла к Тео.
Она избегала его. Пересекала коридор, если видела вдали слизеринскую мантию. Садилась в библиотеке так, чтобы не видеть его столик. Не смотрела в его сторону на уроках.
Она говорила себе, что так надо. Что она не имеет права требовать от него ответа. Что если он принял метку — она не хочет знать. Что если не принял — её страх покажется ему смешным.
Она терпела.
Неделю она терпела. Сжимала зубы на завтраке, когда чуяла запах грейпфрута. Выходила из класса, если слышала его голос в коридоре. Пряталась за книги, за домашние задания, за обязанности старосты — лишь бы не оставаться наедине с мыслью, которая грызла изнутри.
Чистый он или нет?
Она не знала. И боялась узнать.
Но сегодня утром он сам нашёл её.
— Гермиона, — сказал тихо, когда она выходила из замка. — Ты пропала. Я волновался.
Она не смогла ответить. Только кивнула и пошла в сторону леса. Он — за ней.
И вот теперь они шли рядом. Дождь моросил. Птицы уже улетели. И Гермиона чувствовала, как колотится сердце где-то в горле.
Спроси. Спроси сейчас. Ты же неделю терпела. Неужели не можешь просто спросить?
Не могла.
А как бы вы отреагировали на отчаянное признание в любви от своего лучшего друга детства?
Гермиона пыталась скрыть слишком большой поток печальных эмоций. Она не хотела говорить, что эти чувства взаимны.
Неизвестная причина кричала о том, что лучше молчать. Не отвергать, но и не соглашаться. Она не знала зачем. Это сделает только хуже. Ему будет больно.
Тео вполне мог услышать запретные от её разума слова:
«Прости, Тео. Это не взаимно»,
«Я не люблю тебя»,
«Эти чувства не взаимны, Нотт» — и постараться разлюбить её. Но что-то не давало ей сказать эти противные ответы.
Оставалось надеяться, что он сделает это без её помощи. Заметит наконец Дафну Гринграсс. Которая, к слову, ненавидит Гермиону и крутится вокруг Тео, пытаясь скромно привлечь мужское внимание.
Впереди грядёт война, пока что не время для отношений.
Хотя очень бы хотелось иногда прижаться к тёплому телу и забыть обо всём на свете.
Такие моменты ни за что не равнялись с теми, что были с друзьями. Джинни, Гарри, Рон. Рон... С ним всё не так. Всё стало сложнее с момента их взросления. Внутри всё кипело от непонятного чувства при виде лишних девушек рядом с Роном.
Он же эти чувства не разделял, веселился с кем хочется. Хотя сам увидь он её рядом с любым представителем мужского пола — пыхтел не хуже старого маггловского чайника.
Она старалась жить без этого. Нагружала себя научными книгами, домашними заданиями. Делала всё наперёд, чтобы ни в коем случае у неё не было свободного времени, в котором можно задуматься.
Слава всем великим волшебникам, её назначили Главной Старостой. Количество обязанностей вовсе не давало ей остаться наедине со своим разумом.
Так что она вполне хорошо справляется. И пока не нуждается в отношениях.
Так ведь?..
Ей очень хотелось быть любимой.
Нет.
На улице витала довольно тёплая погода. Но несмотря на середину осени, птицы уже начали бурно собираться и улетать подальше с этих мест.
Она тоже хотела стать птицей. Улететь отсюда и никогда не возвращаться.
В это чёртово место.
В глубинах Запретного леса копошащихся существ совсем не было слышно.
Только прохладные капли дождя шумно падали на лица пары — как последняя надежда в их жизни.
— Тео, я не знаю, как ответить на это, — произнесла девушка едва слышно, нескрытно теребя рукава кофты.
Парень сбоку заметно нахмурился. Он наверняка в этот момент начал рассуждать в уме о том, что нужно автоматически забыть об этом глупом и нелепом разговоре.
Делать вид, что ничего и не произошло этим на самом деле ледяным утром на прогулке.
Она знает, как это тяжело.
Да.
Гермиона не признавалась ему в своих чувствах.
Но ещё тяжелее — это знать, что чувства взаимны, и ничего не предпринимать. Просто делать вид, что вы друзья.
Это вовсе не легко.
— Ты совсем ничего не чувствуешь? — выдохнул Тео, на последнем слове голос дрогнул, но он сохранял серьёзность.
Удар под дых.
Это... вовсе не легко.
Она слишком громко выдохнула сбившееся дыхание, он кинул смазанный взгляд синих капель.
— Я понятия не имею. Тео, мне страшно что-либо чувствовать. — Её шаг замедлился. — В последнее время я абсолютно забыла значение этого слова.
А что ей сказать?
— Герми, но я могу пообещать, что у нас всё будет хорошо... — не унимался парень, в упор смотря на покрасневшую девушку. — Ты же хорошо знаешь меня.
Трескающийся гром заглушил шумные мысли в голове, девушка вздрогнула и приблизилась к Нотту. Они соприкоснулись плечом к плечу.
— Ты мне очень важен, — криво улыбнувшись, она обвела его силуэт в тени больших деревьев. — Но скоро к нам подступит война, и это будет тяжело.
Чёрт, она не это хотела сказать...
— То есть у тебя всё же есть что-то? — медленно повернув к ней голову, он натянуто улыбнулся, в глазах заиграли мелкие искорки.
— Честно, я не знаю. Может и есть, но ты для меня всегда был лучшим другом и... — Гермиона подняла голову. Горящую кожу осыпали бусины дождя, она прикрыла глаза. — ...и мы обязательно победим в этой битве. Может, позже время покажет?
Она выпустила его мягкую ладонь. Когда они успели взяться за руки? И обняла себя за плечи.
Сейчас точно не время для выяснения отношений. Если они всё же начнут встречаться, во время войны это может сыграть плохую роль. Им обоим нужно охладить пыл и разум, чтобы не натворить глупостей.
Этововсенелегко.
Глядя в глубь леса, она зарылась в мешковатый свитер, как страус в песок, и произнесла:
— Далеко мы зашли, да?
Уяснив, что этим разговор закончился, он искренне улыбнулся и оглянул местность вокруг себя. Лес был немного мрачен, но по-своему прекрасен. Волшебные существа не нападали первыми, и это радовало.
Несколько секунд они оба молчали, продолжая идти. Дождь моросил, они шли слишком близко.
Тишину первым прервал он.
— Давай ещё немного пройдём? Тут недалеко есть полянка красивых цветочков, — радостно сообщил парень и, не дожидаясь, медленно двинулся вперёд, время от времени оглядываясь.
Они выросли, но Тео сохранял в себе черты крохотного мальчишки, которому никогда не сидится на месте.
Прошептав заклинание Темпус, она поспешила к другу.
Они познакомились ещё на четвёртом курсе. Столкнулись рано утром на выходе из школы — оба мучились бессонницей, оба носили в сумках тяжёлые тома. Завязался странный разговор, который перерос в тихую дружбу.
Они никогда не соперничали. Вместе засиживались в библиотеке, а после Нотт, как настоящий джентльмен, провожал её до Гриффиндорской башни. Только убедившись, что портрет захлопнулся, он шёл в подземелья — и объяснялся перед Малфоем и Забини.
Вражда факультетов долго не давала им назвать это дружбой. Но они повзрослели.
Тео не заводил близких друзей. Были случайные связи — девушки, которые сами находили его, а он позволял им быть рядом, потому что не видел в этом смысла. Астория Гринграсс как-то спросила прямо:
«Нотт, ты вообще способен кого-то любить или для тебя все девушки — просто развлечение?»
Он тогда не ответил. Только усмехнулся — той кривой усмешкой, за которую его ненавидела половина Хогвартса. Но внутри подумал:
«Способен. Одну. Которая даже не смотрит в мою сторону».
— Смотри! — залепетал парень спереди, и девушка неспешно поплелась вслед за ним. — Смотри, какие красивые!
Перед глазами встала чудесная картина, и на мгновение девушка замерла, любуясь видом каждого стебелька цветка. На лепестках и маленьких листьях были небольшие бусины утренней росы, а в воздухе витали смешанные запахи каждого из видов.
— Это... Я не знала, что тут есть такое место, — присматриваясь к определённому виду цветов, произнесла гриффиндорка, наклоняясь за одним из растений.
Над ними стучал дождь, но его ограждал невидимый защитный купол. Это сделал Нотт?
— Гермиона. Тебе, как самой прекрасной, — оборачиваясь к ней, он держал в руках небольшую композицию из нескольких видов цветов.
Глаза остекленели, следя за ней, а все внутренности сжались. При виде изгибов её бледноватых губ такое происходит всегда.
Она часто улыбается или смеётся в компании Поттера и Уизли, но когда это происходит рядом с ним...
Гермиона на радостях резко поднялась с колен и повернулась в сторону друга. Резкий подъём сделал своё дело — она слегка пошатнулась, но, благо, упала прямо в объятия Нотта.
— Мне?
Она вдохнула запах цветов — горьковатый, живой. И на мгновение ей показалось, что если бы рай существовал, он пах бы именно так. Она не знала, что запомнит этот запах на всю жизнь. Что когда её сердце будет останавливаться, она вдруг снова почувствует гипсофилу на фоне увядшего грейпфрута. И улыбнётся.
Он...
— Благодарю, мистер Нотт! — растягивая слова, она выглянула из-за пышного букета и столкнулась с сапфировыми каплями. — Это мои любимые. Как ты узнал?
Не дожидаясь ответа — либо он просто не слышен ей сквозь белый шум в ушах — она вытянула свободную руку и прижалась к напряжённому телу. Нос уткнулся в изгиб мужской шеи под подбородком.
— Спасибо, правда.
Руки, висевшие вдоль тела, поднялись в воздух вокруг них.
Она обняла его...
Наплевав на молчаливое отвержение чувств со стороны Гермионы, он вцепился в неё. Будто это был конец и он больше никогда не увидит её.
Мокрые пряди девушки щекотали щёки, но он ластился об них,
как забытый котёнок. Глаза прикрылись. Может, всё это просто сон?
Было неважно, он наслаждался этим коротким мигом.
Этововсенелегко.
Этововсенелегко.
Этововсенелегко...
Искренне молясь Мерлину, чтобы он ничего не заметил, она едва сдерживала слёзы. Пекучая влага струилась из глаз, и из уст таки вырвался всхлип.
Он не дышал. Буквально — забыл, как это делается, потому что каждое его лёгкое, каждый сантиметр кожи кричали только об одном: она здесь. Она обнимает его сама. Тео знал, что это ничего не значит. Что завтра она снова будет смотреть сквозь него, убеждая себя, что они просто друзья. Но сейчас, в этой секунде, он был готов умереть. И, чёрт возьми, он почти хотел этого. Потому что лучше умереть в её объятиях, чем прожить сто лет без них.
Это вовсе не легко.
— Тео, ты... Ты ведь уже знаешь? — шепча в дрожащее плечо. — Война. Она может уже...
— Да, знаю.
Помятые цветы левитировались с её ладони в воздух. Она сжала его подрагивающий торс.
Немного отстранившись, Тео поправил выбившийся локон волос и прикрепил небольшую веточку гипсофилы за ушко.
Блестящие глаза встретились.
— Будь осторожен, Тео. Хорошо?
— Ты тоже, Гермиона.
Они вышли из леса молча. Тео хотел взять её за руку — просто так, просто чтобы запомнить тепло. Но не решился. Гермиона хотела сказать ему что-то важное — то самое, что вертелось на языке непонятно с какого момента. Но тоже промолчала.
Гриффиндорская башня приняла её, как принимает мёртвых — тихо и без вопросов. Тео постоял внизу, глядя на светящееся окно её спальни, и прошептал в пустоту:
— Я подожду. Даже если придётся ждать до... Даже если этого времени у нас не будет.
Ночью они плакали вдвоём.
Бесшумно. Молча.
Их души сплелись мёртвой хваткой.
Гипсофила завяла к утру. Но Гермиона не выбросила её.
Она засушила цветок между страницами «Истории магии». И никогда — слышишь, никогда — не рассказывала, почему.