часть четвертая. немой.

            ..«Кто влюбился без надежды,

Расточителен, как бог.

Кто влюбиться может снова

Без надежды, — тот дурак.

Это я влюбился снова

Без надежды, без ответа.

Насмешил я солнце, звёзды,

Сам смеюсь — и умираю.»..

Она всегда молчала, когда нужно было говорить. Каждый миг тишины копал ей яму, в которую она неосознанно совсем скоро наступит. И упадёт. Будет больно? Что она будет чувствовать? Возможно.. Нет. Она никогда не думала, было ли ему больно. Чёрт. — Да? Всё хорошо. Прости. — вынырнув из туманных потоков мыслей, она не заметила щёлкающих перед лицом пальцев. Она опять его не слушала. Опять молчала. Всё это повторяется вновь. Почему? Почему она это делает? Делает ему больно. Ей тоже больно. Это было странно. Она часто думала о нём. Они друзья, да. Она и раньше замечала его в окрестностях сознания. В этот раз его было больше обычного. Это оказывалось на ней.. Оно.. — Гермиона, ты давно спала? — вновь прозвучал его беспокойный голос. Он в который раз переживает за неё. Она в который раз делает ему больно. Почему она позволяет себе это делать? — Да, я спала сегодня. Немного, — ответила Гермиона, мечась с одного зрачка напротив к другому. Его глаза. Цвета штормового моря. Она тонула в них каждый раз, но делала вид, что просто смотрит. — Ты не здесь. Была у Помфри? — Да.. То есть, нет, не была. Схожу сегодня наверное.. — запинаясь, говорила она. Морская гладь наблюдала за бледностью её лица. — Можно я проведу тебя? Чёрт. Она чувствовала то же, что и он. Это нормально? Ей можно любить его? Он.. Она нуждалась в нём. — Пойдём, — позвала его девушка, отводя взгляд в пол. Трещины. Они были везде. В камнях Хогвартса. В её грудной клетке. В пространстве между ними. Ей нужно отвлечься. Он нужен ей. Нужно сходить к мадам Помфри. Что она чувствовала.? Руки обвили её талию, сцепившись в замок. — Салазар, что такое? — воскликнул Нотт, прижимая дезориентированную Гермиону в своих руках. — Ты в порядке? Чертчертчертчерт. Она так жаждала его. Нет. Нетнетнетнет.. Что с ней творится?! — Прости, я.. — затихнув, она отдалась на секунду теплу, что излучали его ладони, сжимающие её кожу. — устала. — Устала? — переспросил парень. — Уверена? Она нехотя выпуталась из его хватки и сделала шаг назад, обернувшись к нему лицом. — Да, Тео. — Голос прозвучал хрипло. Она прочистила горло. — Устала.. — Я так не думаю. Это из-за разговора в Запретном лесу? — предположил Тео. Он всерьёз вскипел от злости. Но быстро утих. Нет. Он должен злиться на неё. Обязан. — Это.. из-за этого? Я думал, мы сделаем вид, что ничего не произошло, Гермиона. «Нетнет.. Нет, прости». Хотела сказать Гермиона, но не могла. Его глаза устремились в стену сбоку. Он перестал на неё смотреть. Дыхание девушки сбилось. — Прости, я не должен был говорить это тогда. Мне не следовало делать это по отношению к тебе. - мямлил он. - Чувствовать. Как удар под дых. Она пошатнулась, как от настоящего удара. — Тео, нет. Нет, я правда устала..! — воскликнула она, приближаясь к нему. Он повернул к ней голову. В его глазах не было злости. Только усталость. Бесконечная, высасывающая усталость человека, который ждал слишком долго. — Ладно, пошли в Больничное крыло.

***

— Истощение, — сказала сухо мадам Помфри. — И магическое истощение вдобавок. Вы не спали, не ели и, судя по всём, не жили последние две недели, мисс Грейнджер. Гермиона сидела на белой простыне, бледная, с синяками под глазами. Тео стоял у стены, скрестив руки на груди. Он смотрел на неё. Она — в пол. — Я оставлю вас на час, — мадам Помфри вышла, закрыв за собой дверь. Тишина. Густая, как смола. — Гермиона, — позвал он тихо. Она подняла глаза. — Ты можешь просто сказать мне правду. Один раз. Пожалуйста. Она открыла рот. Ничего не вышло. Горло сжалось.

***

Он признался ей в чувствах тогда. В лесу.       Они гуляли как любой другой день. Но этот был особенным. Для обоих. Погода чувствовала грядущие признания, и в воздухе витало тепло. Такое редкое для шотландской осени — липкое, золотое, обманчивое. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало на их лицах пятна света. Она помнила, как он остановился. Как повернулся к ней. Как его пальцы — длинные, бледные, всегда такие уверенные — вдруг задрожали. Она обернулась. Её глаза. Карие. Тёплые. С золотыми искрами на солнце. Он видел их каждую ночь перед сном. Он закрывал глаза — и видел их. Он открывал глаза — и видел их. Они были везде. Она смотрела на него. С недоумением. С лёгким беспокойством. Она не знала. Она не знала, что внутри него всё горит. Что его сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди. Что ладони вспотели. Что в ушах шумит кровь. Она не знала. И это было самым страшным. — Я не могу больше притворяться, — сказал он. Голос не дрожал. Он репетировал. Сотни раз. В душе. Перед зеркалом. В пустой спальне, когда сосед уходил к друзьям. Он знал каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох. Но когда он увидел её лицо — беззащитное, удивлённое, красивое, — все слова вылетели из головы. Осталось только одно. — Я люблю тебя. Сказал. Просто. Как выдохнул. Как будто держал это в себе годами — и наконец выпустил. Воздух между ними стал другим. Тяжёлым. Густым. Почти осязаемым. Она не двигалась. Она смотрела на него. И молчала. И в этом молчании он услышал всё, что боялся услышать. Он говорил ещё. О её привычках. О её улыбке. О том, как она морщит нос. Слова лились сами, без контроля, потому что если он остановится — она скажет что-то. Или не скажет. Он боялся услышать «нет». Но больше он боялся услышать тишину. Он закончил. Она молчала. Он ждал. А она молчала. Она просто стояла и смотрела на него — на его тёмные ресницы, на его сжатые губы, на его руки, которые он спрятал в карманы, чтобы она не увидела, как они трясутся. Дождь начался внезапно. Как будто небо ждало этого момента. Крупные тяжёлые капли разбивались о листья, о землю, об их лица. Смешивались со слезами. Их обоих. Это происходило молча. Она так хотела зарыться в его мешковатую кофту, которая пахла дымом и старым пергаментом, и почувствовать это вместе с ним. Дать узнать ему. Узнать правду. Но. Она молчала. Она открыла рот — и ничего не вышло. Страх сжал горло ледяными пальцами. А что, если она скажет «я тоже» — а он засмеётся? Скажет, что это была шутка? Что он проверял её? Что чистокровному слизеринцу не нужна грязнокровка? Она знала, что он не такой. Но страх не слушал рассудок. Молча они держали дистанцию как одинаковые полюса магнитов. Он сделал шаг к ней — она шаг назад. Он протянул руку — она спрятала свои за спину. Он смотрел на неё с надеждой, которая медленно угасала, превращаясь в серую золу. А она смотрела на него и ненавидела себя. После этого они молча договорились забыть об этом дне. Ничего не должно было измениться. Он старался вести себя как обычно. Шутки появлялись чаще. Всё стало шуткой. Для него. И.. для неё? Но его улыбка больше не достигала глаз. А она делала вид, что не замечает. Но всё изменилось. Он не знал, что на самом деле она не ушла первой с той прогулки. Гермиона пряталась за деревьями и наблюдала за ним. Как он постоял под дождём несколько минут, не двигаясь. Как потом медленно побрёл к замку, сгорбившись, сунув руки глубоко в карманы. Как на полпути остановился и обернулся — туда, где она должна была стоять. А она стояла за дубом в тридцати шагах, зажав рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос. А под вечер, проводив его уходящий к замку силуэт, она осела на мокрую землю под дождём. Осталась сидеть там. До ночи. До тех пор, пока её не нашла Джинни — промокшую до нитки, дрожащую, с пустыми глазами. Она старалась забыть. Правда пыталась. Загружала себя учебой, патрулями, дополнительными заданиями. Но каждую ночь, закрывая глаза, она видела его лицо в тот момент, когда он понял, что она не ответит. Она знала, что чувствует то же самое. Но не сказала. Она в который раз молчала. Она в который чёртов раз причиняла ему вред.

***

Мысли переполнились его присутствием. Тео действительно стало больше в её голове. Он просачивался в самые тёмные уголки сознания, оседал там, пускал корни. Сначала — смазанный поцелуй под градусом огневиски. Несколько стаканов. Слишком много для неё. Он поцеловал её в щёку, почти невесомо, когда провожал в гостиную Гриффиндора. А она развернулась и поцеловала его в губы — пьяно, неуклюже, отчаянно. Всего на секунду. На одну. А потом убежала, не оглядываясь. После того вечера она не пила. Тёплые объятия. Нет. Они не равнялись с Гарри. Гарри обнимал как брат — крепко, надёжно, почти по-спортивному. Тео обнимал иначе. Его объятия были тихими. Осторожными. Такими, в которых хотелось раствориться. Он не сжимал её слишком сильно, не прижимал к себе, как будто боялся сломать. Он просто держал — и в этом «просто» было что-то.. Такие правильные и такие долгожданные. Но. Она не могла ему сказать об этом. Она боялась. Боялась, что всё станет хуже. Что если она откроет рот — то уже не сможет закрыть. Что слова хлынут потоком, и он испугается их напора. Что он поймёт, насколько глубоко она утонула, и отшатнётся. Грядущая война. Битвы. Они тоже не дают покоя. Если они будут вместе... Что если, он погибнет спасая ее? Она знала это. Знала так же точно, как знала, что солнце встаёт на востоке. Тео был из тех, кто закрывает собой. Не раздумывая. Не сомневаясь. Просто — шаг вперёд, и всё. Она не хотела быть причиной его смерти. Лучше — молчать. Лучше — оттолкнуть его сейчас, чтобы он не бросился под заклинание потом. Это было логично. Это было правильно. Это было по-гриффиндорски — пожертвовать собой. Но она жертвовала не собой. Она жертвовала им. Она жертвовала всем, что могло бы быть, ради того, что, возможно, никогда не случится. Она строила будущее на песке страха. И это будущее рушилось. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда она смотрела на него и молчала. Она представляла его мёртвым так часто, что начала привыкать. Это было страшно. Не смерть. Привыкание. Когда боль становится фоновой. Когда ужас становится обыденным. Когда ты смотришь на его живое лицо и думаешь: «А вот здесь у него будет рана. А здесь — кровь. А здесь — пустота». Она переставала видеть живого Тео. Она видела только мёртвого. Того, который лежит на камнях. С открытыми глазами. С красным пятном на груди. С её именем на губах — которое он не успел произнести. Она убивала его каждый день. В своей голове. В своих кошмарах. В своих страхах. Она убивала его снова и снова — и ничего не делала, чтобы это остановить. Потому что она не умела говорить. Она умела только молчать. И представлять. И бояться. Гермиона страшилась саму себя. Страх был липким. Он оседал на лёгких, мешал дышать. Он сворачивался в груди холодным комком и не отпускал. Она молчала, потому что боялась услышать ответ. А он молчал, потому что уже услышал её молчание как ответ. Они обходили друг друга кругами Хогвартса. Как две планеты, которые когда-то вращались в одной орбите, а теперь их разбросало по разным галактикам. Он ждал её объяснений. Каждый день он смотрел на неё в Большом зале — украдкой, когда она не видела. Или когда думал, что не видит. Но она всегда видела. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке, на том, как она подносит вилку ко рту. Ей хотелось обернуться. Улыбнуться. Сказать: «Я тоже. Тоже тебя люблю..». Но она не оборачивалась. Ему было обидно. Больно. Она видела это по его сгорбленным плечам, по тому, как он перестал шутить, по тому, как он уходил из библиотеки, если она входила. Но ей тоже было больно.       Боль сворачивалась в позвоночнике, когда она слышала его голос. Боль вспыхивала в груди, когда она видела, как он улыбается кому-то другому. Боль просыпалась по ночам и шептала: «Ты всё сломала. Ты молчала. Ты всегда молчишь».       Их друзья, похоже, радовались этому расставанию. Никому не симпатизировало общение Гриффиндора со Слизерином. Чистокровного и Грязнокровки. Рон как-то сказал за ужином: «Ну и правильно, что вы перестали общаться. Он же слизеринский ублюдок». Гермиона встала из-за стола и ушла, не доев. Она не разговаривала с Роном три дня. Гарри не лез. Джинни, понимающая всегда девчонка, не понимала реакцию Гермионы. Либо давала остыть, обдумать все самой.

***

Стрелка часов пробила полночь. Гермиона вновь засиделась в библиотеке. И не потому, что она настолько усердно учиться. И не было никакого грандиозного заданного проекта, ради которого она могла не спать всю ночь. Нет. Забывать про учёбу никто не собирался, конечно. Но вернувшись в Хогвартсс на шестой курс, вся та опечаленная энергия замка пропитала её насквозь. Уроки писались как раньше. Конечно, Гермиона засиживалась в библиотеке и в Запретной секции. На занятиях рука не так часто всплывала в воздух с желанием ответить на заданный профессором вопрос. Сейчас она сидела вдали от львиных друзей в надежде найти покой только с одним человеком. Силуэт со змеиного факультета сидел справа от неё, уткнувшись в книгу. Вверх тормашками. Лица не было видно за книгой. Он опёрся о стеллаж позади с секцией «Древние руны» и свесил правое бедро с двух занятых им стульев. Острые углы локтей были воткнуты в живот. Иногда слышалось тихое бормотание, но Гермиона списывала это на научные рассуждения с самим с собой. Прошло уже минут десять с того момента, как она тихо и медленно повернулась к нему. Прошло уже пол часа с того момента, как он перевернул страницу ( упустим что книга перевернутая. Может он изображал Лавгуд? ). И прошло уже около пяти часов как они пришли в это скромное место, кишащее запахами пергаментов и старых книг. И грейпфрутом.. Глаза её упёрлись сначала в обувь. Поначалу её, а потом Тео. Потрёпанные, когда-то блестящие туфли на невысоком каблуке, низа что не равнялись с гладью смазанных черным кремом мужских туфель. Серые, в едва видную полосу брюки сидели свободно на нём. Он исхудал. Она решила отмести эту странную деталь. И продолжила гулять по раскинувшимся теле напротив. Неотрывно глядя на него, она захотела прижать его к себе. Мальчишеский образ все время всплывал в её голове. А растрёпанные на данный момент волосы брюнета, хотелось причесать. Впустить в этот чёртов шёлк ладони.. Ладони. Ладони напротив расслабились и перевернутая книга упала на слегка согнутое бедро вверх страницами. Тогда она поняла. Он уснул. Гермиона замерла. Словно испуганная лань, начала рыскать взглядом по его лицу. Безмятежность. Вот чём струилось его ангельское лицо. Рот приоткрылся и шероховатые губы изогнулись в мягкой улыбке с одним уголком. Веки трепетали, брови слегка приподняты. Он демон в людском обличии. Они на то и демоны, чтобы своей красотой привлекать других к вратам ада. Правда ведь? Сердце сделало удар и замерло вместе с ней. Чувства разливались внутри как ливень. Уязвима. Она. Он сделал её такой. И она.. не против. Потоки адреналина разлились по венам. Она потянулась к нему, как к спасению в случае опасности. Ладони были по разные стороны мужских бёдер. Тёплое дыхание опалило её губы и она распахнула глаза. Она его чуть.. не поцеловала? Ей надо что-то делать с этими чувствами. Так не может продолжаться. Веки парня затрепетали чаще и, медленно открылись, щурясь от яркого свечения восковых свечей в воздухе. Гермиона все время смотрела прямо на него. От зрачка к другому. По каждой родинке. И остановилась на устах, следя за выскользнувшим розовым язычком, скользнувшим по губам. — Я уснул. Не вопрос. — Прости, сколько время? - сглаживая складки черной рубашки, он закрыл книгу. Тихо выдохнув, она прикрыла веки. Он понял? Понял. Конечно понял. И дурак поймёт. Он оставит её сейчас, Гермиона уверена в этом.. — Полночь, наверное. — Чёрт. Тебе тоже нужен отдых, я проведу тебя.. Он поднялся. Жилистые руки начали собирать пергаменты по стопкам. Книги взлетали поверх голов и летели к своим родным полкам. Прочистив горло он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то.. Сочувствующее? Тоскливое? Там точно была боль. Но, почему? Он разочарован в ней. — Гермиона. Его голос разорвал тишину библиотеки. Не громко. Не резко. Он просто произнёс её имя — и воздух стал другим. Более плотным. Более тёплым. Более опасным. Она не подняла голову сразу. Сначала — замерла. Перо застыло над пергаментом. Чернила расплылись в маленькую кляксу, но она не заметила. Она слышала, как бьётся её сердце. Глухо. Тяжело. Как будто кто-то колотил кулаком изнутри. Она боялась поднять глаза. Потому что если она посмотрит на него — она не сможет отвести взгляд. А если не сможет отвести взгляд — он увидит всё. Всё, что она прятала. Всё, о чём молчала. Всё, что сжигало её изнутри. Но он позвал. И она не могла не ответить. — Да? - тихий выдох. Он мягко улыбнулся. Эта улыбка. Она была не для всех. Только для неё. Только здесь. Только в этой тишине, которую никто не нарушал. Она видела эту улыбку сотни раз — и каждый раз у неё внутри что-то переворачивалось. Она смотрела на его руки. Он расстегнул сумку. Медленно. Почему-то слишком медленно. Как будто боялся, что она исчезнет, если он поторопится. Его пальцы — бледные, длинные, с идеальными ногтями — замерли на мгновение над пряжкой. Потом — решились. Кожаный ремень щёлкнул. Сумка открылась. Он порылся внутри. Несколько мгновений. Три. Пять. Семь. Она считала. Не потому, что хотела. Потому что не могла оторвать взгляд от его рук. Она задержала дыхание. Он хмыкнул. Тихий звук. Почти беззвучный. Но в тишине библиотеки он прозвучал как выстрел. Она вздрогнула. Он заметил. Его губы дрогнули — может быть, хотел извиниться? Может быть, хотел сказать что-то ещё? Не сказал. Только сжал челюсть и продолжил искать. Его пальцы сомкнулись вокруг чего-то. Она не видела — что. Только почувствовала, как её сердце упало куда-то в живот. Он вытащил предмет медленно. Их глаза встретились. Тишина. Она слышала, как тикают часы. Как бьётся её сердце — слишком громко, слишком быстро. Она надеялась, что он не слышит. Но по тому, как его зрачки расширились, она поняла: слышит. Или чувствует. Или знает. Она не отвела взгляд. Не смогла. Он держал её одним только взглядом. Без заклинаний. Без палочки. Без слов. Просто — смотрел. И она смотрела. И тишина между ними становилась всё тяжелее. Всё гуще. Всё более невыносимой. Бледные пальцы сжимали обложку. Кожа. Тёмная. Слегка потёртая по краям. Почти новая. — Возьми. — Его голос был тихим. Спокойным. Слишком спокойным. Как у человека, который уже всё решил. — На нём Протеевы чары. Будет как связь. Протеевы чары.. Она знала это заклинание. Она смотрела на дневник. Его пальцы всё ещё сжимали обложку. Она протянула руку. Её пальцы коснулись обложки. Кожа была тёплой. Её пальцы легли поверх его пальцев. Случайно? Нарочно? Она не знала. Он не убрал руку. Они сидели. Смотрели на свои пальцы. Слушали тишину. — Что-то случилось? — спросила она. Тихий шёпот. Почти беззвучный. Он услышал. Он поднял глаза. Посмотрел на неё. В его взгляде было столько всего, что она не могла разобрать. Боль. Надежда. Страх. Любовь. Всё вместе. Он молчал. Секунду. Две. Три. Она ждала. Он открыл рот — и закрыл. — Ничего не случилось. Пока. - тихо добавил Тео. Оставив свою сумку открытой, он тремя тихими шагами обошёл стол. Она поравнялась с ним. Ладони начали разглаживать несуществующие мятые следы на её брюках. Плечи потяжелели, Гермиона подняла глаза. Мужская ладонь поглаживала острое плечо скрытое под колючей кофтой. Она не заметила, когда он поднял руку. Не заметила, когда его пальцы коснулись её плеча. Не заметила, когда они начали гладить — медленно, осторожно, как будто она могла разбиться. Его ладонь была тёплой. Тяжёлой. Она лежала на её плече, и это прикосновение было таким правильным, таким долгожданным, таким невозможным, что у неё защипало в глазах. Он гладил её плечо. Круговыми движениями. Медленно. Нежно. Как будто хотел согреть. Как будто хотел успокоить. Она не знала, что делать со своими руками. Они всё ещё лежали на её бёдрах. Вспотевшие. Дрожащие. Бесполезные. — Тебе нужно поспать, пойдём. Ноги подогнулись и гриффиндорка осела назад на стул. Вспотевшие ладони скользнули по бёдрам и сжались в кулаки. Его рука упала с её плеча. Она смотрела в стол — в царапины, которые кто-то оставил много лет назад, в чернильное пятно, которое она сама посадила минуту назад, в свои пальцы — они лежали на шершавой поверхности неподвижно, бледные, тонкие, чужие, как будто принадлежали не ей, а какой-то другой девочке, которая не боялась, не молчала, не ломалась изнутри. — Я посижу ещё немного, а ты – иди. Пауза. — Ты должно быть, устал? - предположив, кривая улыбка разрезала её лицо. Он отвёл взгляд первым. Отвернулся. К стене. К стеллажу. К чему угодно, только не к ней. И тишина стала ещё тяжелее. — Ты не спишь уже несколько ночей, — сказал он. Не спросил. Утвердил. Как факт. Как диагноз, который он поставил давно, но боялся озвучить. Она молчала. Не потому, что нечего было сказать. Потому что голос не слушался. Потому что горло сжалось. — Гермиона, — позвал он. — Я сплю, — сказала она. Глупость. Очевидная ложь. Она сама услышала, как фальшиво это прозвучало. Стул рядом скрипнул, он сел сбоку от неё. Он не усмехнулся. Не подколол. Не сказал «ври больше». Он просто посмотрел на неё — и в его взгляде было столько усталости, что ей захотелось провалиться сквозь землю. — Ты тёмные круги под глазами не можешь скрыть даже маскировочными чарами, — сказал он тихо. — Я вижу. Я всегда вижу. Он видел всё. И молчал. Так же, как она. — Но, вот твои друзья? Поттер? Стайка Уизли? Я не заметил, чтобы они пеклись за тобой, как ты за ними. Стрелы часов били громко. Оглушающе. — Тебе нужно в больничное крыло. — Не нужно, — резко выдохнула Гермиона. — Нужно. — Тео, пожалуйста, — она не знала, о чём просит. Чтобы он замолчал? Чтобы он ушёл? Чтобы он остался? Чтобы он сделал хоть что-то, потому что она не могла? Он замолчал. Но не ушёл. Он сидел напротив неё, сжав челюсть так сильно, что желваки ходили ходуном. Его пальцы вцепились в край стола. Побелели костяшки. Он злился. Не на неё. На себя. На то, что не мог помочь. На то, что она не позволяла. — Ты таешь на глазах, — выдох. — Ты не ешь. Ты не спишь. Ты сидишь здесь каждую ночь, потому что боишься вернуться в комнату. Боишься остаться одна. Она вздрогнула. Он попал. Прямо в цель. Прямо в сердце. Прямо в ту правду, которую она прятала за книгами, за учебой, за «всё хорошо». — Откуда ты знаешь? — спросила она шёпотом. — Потому что я тоже там живу, — объяснил он. — И я слышу, как ты плачешь. Тишина. Чертова Башня Старост. Она смотрела на него. Он смотрел на свои руки. — Я не плачу, — ее фырканье слетело с губ как дыхание. — Плачешь, — сказал он. — Тихо. В подушку. Думаешь, я не слышу? Стены тонкие, Гермиона. Чертова Башня Старост. Она хотела возразить. Сказать, что он ошибается. Что она не плачет. Что она сильная. Что она справляется. Она не сказала. Потому что это была ложь. А врать ему она не умела. Она умела только молчать. — Что с тобой происходит? — спросил он. — Раньше ты могла сутками сидеть над книгами и улыбаться. А сейчас ты смотришь в одну точку и не видишь ничего. Ты здесь, но тебя нет. — Ты правда хочешь знать? - ее голос дрогнул. Голова вжалась в плечи, словно она готовилась к удару. - Услышать это? Он не ответил. Только ждал. Секунда. Другая. Тишина в библиотеке стала вязкой, как старый мед. Где-то скрипнула половица — то ли шаг, то ли вздох. Их глаза встретились. Воздух заискрился под напряжением. Она судорожно вытолкнула воздух из легких. — Тогда не перебивай, — выдохнула Гермиона и вцепилась пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Тео, сощурился. Ему не нравилось ее поведение. Бесшумно выдохнув, глаза приковались к ее лицу. Изучая каждый миллиметр. Он слушал и не перебивал. Как он и попросила. — Я боюсь. Гермиона замолчала. Прошла секунда. Вторая. Пятая. На седьмую она вдохнула сквозь зубы. Глаза вцепились в горящий фитиль свечи над ними. Тухнул со скоростью света, как и она сама. — Война. Все идет к ней. И все молчат. Просто заткнулись все и.. Я не боюсь умереть. - голос дрогнул - Я боюсь, что перед смертью пойму — я никогда не жила по-настоящему. Она хотела что-то сказать. Отшутиться. Сделать вид, что ничего не случилось. Но рот не открывался. Язык прилип к нёбу. В горле стоял ком — твёрдый, горячий, непроглатываемый. Слёзы не приходили. Они были где-то глубоко, запертые на тысячу замков. Она разучилась плакать так же, как разучилась дышать правильно. Как разучилась улыбаться по-настоящему. Как разучилась жить. — Война. - повторяет Гермиона. - Я боюсь, что не смогу ничего изменить. Она замолкает на секунду. Позволяет этим словам упасть и расколоться об пол. Смотрит, как они разлетаются осколками — острыми, режущими. — Что все эти ночи, все эти страницы, всё это… - она делает неопределённый жест рукой - будто пытается схватить воздух, но он утекает сквозь пальцы, - окажется бесполезным, когда станет по-настоящему плохо. Она сглатывает. В горле сухо, как в пустыне. Хочется пить — не воду, а что-то другое. Возможно, надежду. Или хотя бы иллюзию, что она не зря вставала по утрам. — Я читала сотни книг о войне, - продолжает она тихо. - О тактике, о стратегии, об ошибках, которые привели к катастрофам. Я думала, что если знать, как это было у других, то можно… не знаю… подготовиться. Сделать лучше. Не повторить чужих ошибок. — Потом я поняла. Книги — это просто бумага. Слова — это просто воздух. Когда перед тобой стоит выбор — спасти одного или спасти десятерых — никакая книга не подскажет, как не сойти с ума после. Украдкой кинув взгляд на Тео, она шумно выдыхает и ныряет лицом в ладони. Макушка глухим ударом встретилась со стеной сзади. — Я боюсь, что буду стоять там… и просто не справлюсь. Она чувствует, как страх разливается внутри. — И я боюсь за тебя, — выдыхает она наконец. — Ты живёшь как человек, который потерял якорь. Который не привязан ни к чему — и потому его не удержать. Шёпот. Выскальзывающий сквозь дрожащие ладони. — Ты уже распрощался. Со мной. Со всеми. С собой. Ты уже готов. К концу.. Он вздрогнул. Не потому что удивился. А потому что её слова попали точно в цель. Туда, куда никто никогда не попадал. Туда, где он сам себе боялся признаться. Но, он вспомнил кто сидел рядом с ним. Сама Гермиона Грейнджер. А она всегда попадала в цель. Это было как удар под дых. Физический. Настоящий. Воздух вышибло из лёгких — мгновенно, без предупреждения. Он не заметил, как перестал дышать. Просто открыл рот — и ничего не вышло. В груди сжалось. Не сердце. Нет, сердце билось как бешеное, разгоняя по венам горячую, тягучую кровь. Сжалось что-то другое. То, что он даже не мог назвать. Может, душа. Может, та часть его, которую он похоронил давным-давно, чтобы не чувствовать. Чтобы не бояться. Чтобы не привязываться. К ней.. А она пришла — и откопала. Кулаки сжались сами. Он не давал команду, пальцы сделали это за него. Ногти впились в ладони, остро, до боли. Он даже обрадовался этой боли. Она была понятной. Простой. Не такой, как та, что разливалась внутри. Липкая, горячая. Его затопило. Сразу всем. Страхом. Не за себя, за неё. За то, что она права. Что он действительно попрощался. С собой. С ней, в особенности. На всех остальных ему давно было плевать. И она это увидела. Сквозь весь защитный слой. Стыдом. Потому что она боится за него, а он заставил её бояться. Он, который обещал себе, что никого не втянет. Что никто не будет плакать из-за него. Что он уйдёт тихо, незаметно, не оставив следов. А она уже плачет. Не глазами — душой. Злостью — на себя. На то, что она права. На то, что он не может ей возразить. На то, что внутри него пустота. Не та, которой живёт она, а та, в которой он спрятался, чтобы не сойти с ума. Отчаянием. Потому что он не знает, как это исправить. Как снова стать живым. Как найти тот якорь, который она в нём видит. Потому что он не чувствует его. Он не чувствует ничего, кроме этого кома в горле и этой дрожи в пальцах. И где-то глубоко — на самом дне, там, куда он не заглядывал годами — тепло. Маленькое. Хрупкое. Глупое. Потому что она боится за него. Потому что ей не всё равно. Потому что она сказала это вслух — не «люблю», не «останься», а самое страшное: «я боюсь тебя потерять». И это тепло жжёт сильнее, чем стыд. Сильнее, чем злость. Сильнее, чем страх. Она знает. Слишком хорошо знает. Потому что видела его ночами, там, где никто не видит. Видела, как он смотрит в одну точку, когда думает, что никто не смотрит. Видела ту пустоту, которую он прячет за улыбкой. Ту же самую, что и у неё. Просто он лучше притворяется. — И когда всё начнётся… — она закрывает глаза на секунду. На одну короткую секунду, которой хватает, чтобы внутри неё что-то дрогнуло. Она уже видит это. Слишком отчётливо. Слишком ярко. — Ты полезешь туда, куда не нужно. Туда, откуда не возвращаются. Она открывает глаза. Смотрит на него. Долго, пристально, так, будто запоминает каждую чёрточку. На всякий случай. — А мне — страшно. - выпалила Гермиона. Дыхание сбилось, глаза скользнули по рукам. Подрагивающими пальцами она вцепилась в манжеты рукава кофты. По скуле все же потекла влага. Но она быстро впиталась в ткань рукавов. Она уловила движение рядом — он пододвинулся к ней и накрыл ее ладонь своею. Большим пальцем провёл по её костяшкам — медленно, успокаивающе, как гладят испуганного зверька, который вот-вот сорвётся и побежит. — Меня трясет при одной только чертовой мысли, что.. Что ты не вернёшься. Что я останусь одна. Что я буду стоять посреди всего этого пепла и понимать — я могла что-то сказать. Раньше. Тогда. В этой библиотеке, когда у меня ещё был шанс. Что твоя ладонь — последнее тепло, которое я почувствую. Что я никогда не прощу себе, если не скажу сейчас. Что я люблю тебя. Что без тебя — ничего. Что ты — единственный якорь, который у меня остался, даже если ты сам не знаешь, что держишь меня. Она открыла рот. Закрыла. Слёзы снова потекли — не одна, уже несколько. Они катились по щекам молча, без всхлипов, без звука. Она давно разучилась плакать громко. Война научила её тишине даже в этом. — Что ты не вернёшься, — выдохнула она наконец. Тише, чем хотела. Тише, чем нужно. Её пальцы под его ладонью дрогнули. Разжались. Медленно, неуверенно, она перевернула руку — ладонью вверх. Подставилась. Не попросила. Просто открылась. Их пальцы сплелись. Она всхлипнула. Тихо, почти беззвучно. Но он услышал. И в этот момент что-то в нём сломалось. Та самая стена, которую он строил годами. Та самая броня, которая держала его на плаву. Всё рухнуло — к чёрту, к праху, к той самой пустоте, о которой она говорила. Он резко потянул её на себя. Одним движением — без предупреждения, без «можно», без «осторожно». Сгрёб в охапку, как тонущий хватается за последний плот. Подхватил под спину, пересаживая — и вот она уже у него на коленях, вжатая в грудь, обхваченная так крепко, будто он боялся, что она испарится. Руки — одна на пояснице, вторая на затылке. Пальцы запутались в её волосах — там, где она сама не расчёсывала уже несколько дней. Ему было всё равно. Ему было плевать на всё, кроме того, что она здесь. Тёплая. Живая. Дрожит, но не отталкивает. Он уткнулся носом в её макушку. Вдохнул — запах пыли, старой бумаги, её шампуня, который уже почти не чувствуется, и чего-то ещё. Чего-то такого, от чего у него защемило в груди. — Хорошо. Он чуть наклоняет голову, ловит её взгляд, не даёт спрятаться. — Значит, будем бояться вместе. Спокойно. почти упрямо. — Без этой чуши про «Я справлюсь один» и «Со мной ничего не случится». Уголок его губ дёргается. — Я вру плохо, ты знаешь. Пауза. Большим пальцем он ведёт по её костяшкам, медленно, возвращая её в тело, в момент. — Я не исчезну молча. Жёстче. — Если мне придётся уйти — ты будешь знать, куда и зачем. Короткий вдох. Костяшки его руки коснулись ее щек. Стирая льющуюся влагу. — И если я не вернусь… — он запинается, но не отводит взгляд, — это не потому, что я не пытался. Он наклоняется ближе, их лбы почти соприкасаются. — Но пока я здесь — я с тобой. Соленая пелена слез будто вскипела, начала жечь глаза. Жидкое горевание продолжало литься из под опущенных ресниц. — И ты не одна в этом страхе. Даже если тебе кажется, что да. Тео чуть тянет её к себе, уже мягче, почти осторожно. — Дай ему место. Но не давай ему решать за нас. Едва различимо она кивнула в ответ на его слова. Горло сковал спазм. Молча, Гермиона прижалась к мужскому телу. Она не стала обвивать его шею — нет. Ей нужно было спрятаться. На секунду ей показалось, что если она полезет через плечи, между ними останется воздух, а сейчас не должно быть ни миллиметра пустоты. Она скользнула руками под его локти, прижимаясь грудью к его груди, утыкаясь носом в яремную впадину. Её пальцы сомкнулись у него на лопатках — крепко, почти судорожно, как будто он мог исчезнуть, если она ослабит хватку. Она чувствовала, как бьётся его сердце — совсем рядом, за рёбрами, за тонкой тканью рубашки. И своё — как бешеное, пытающееся догнать его ритм. Так они стояли, вжатые друг в друга, её лицо спрятано в его шее, его подбородок — на её макушке. И тишина между ними стала другой. Не пустой. Полной. — Давай посидим еще? Пожалуйста. - проскулила в воротник Гермиона. — Не возражаю. В эту секунду - две слезинки упали прямо на кудрявую гриву его милой Гермионы. — Я люблю тебя. - признались два тихих голоса в своих мыслях.