Часть 1. Накануне. Глава 1. Утро.

От собственного крика проснувшись, Наталья ощутила лицом мокрую подушку, а в пальцах — комки смятой простыни. Разлепила веки и зажмурилась — через зашторенное окно пробивались яркие лучи солнца. И где-то в кронах деревьев за окнами разносилась нехитрая песнь синицы: ци-ци-фе, ци-ци-фе… «Сон!» — перевела дыхание, но мерзопакостная слякоть за грудиной осталась. Дрожащими пальцами провела по скользкой от слез щеке. Пекло и пощипывало в носу. — Что случилось, госпожа? — одновременно с шумом мягких шагов и распахиваемой двери раздался возглас служанки и всколыхнул душевную муть. — Что? Ничего не случилось! Как ты смеешь входить ко мне без стука, мерзавка?! — получился не грозный хозяйский окрик, а вопль истерический. — Но вы так кричали, ваша светлость. — Пошла вон, дура. Камеристка выпорхнула. Слезы опять подкатились к горлу. "Что ж так скверно-то? Ну, кошмар. Это же сон просто". Из темных закоулков мысли еще не узнанное выползало нечто, тяжелое и давящее. Предзнание того, что нечто родом совсем не из сна, подступило к глазам за мгновение до... "Бал!" — выдохнула навзрыд. Вчерашний бал. Катастрофа! Всхлипнула, резко сдернув одеяло, встала, подошла к зеркалу. Из резной с позолотой рамы посмотрела женщина лет тридцати — тридцати пяти. Болезненный, раздосадованный взгляд сразу выхватил из отражения нелепо торчащий, коротко остриженный клок волос, опухшие, красные веки, блеск унижения на щеках. Гордыня встрепенулась и сверкнула в ответ подобравшейся статью, белокурой, синеглазой, самопознанной красотой. «Все, хватит. Нужно как-то успокоиться», — Наталья встряхнула головой. Пошли к чертям, дурные мысли! Прошагала к туалетному столику, в кувшине вода — холодный бальзам распухшей коже. Плеснула над умывальной чашей. Намочила мягкое белое полотенце — по краям розы вытканы искусно и даже чуть благоухают — приложила к глазам. «В конце концов, вчерашним вечером жизнь не закончилась. — Нервно-порывистые шаги дробят время. — Я держу себя в руках, я не растоптана, не плачу, нет... — Еще взгляд в зеркало. — Так уже лучше». — Агашка. — Чего изволите? — будто под дверью ждала. — Одеваться, и волосы уложи. А гнать печаль, что назойливых мух шугать. Отмахнешься от них, а они отлетят едва и снова осаждают — грустные и бессильно-гневные думы лезут в голову: «Где справедливость? Отчего приходится терпеть? И от кого?! Мне доверялся Остерман, благоволила покойная императрица… Настоящая императрица! Суровая, страшная, а меня жаловала. Принцесса же и вовсе любила от сердца. А эта байстрючка!..» — Вздохнулось тяжко. Агафья закончила облачение госпожи. — Присесть извольте, барыня. Какую прическу желаете? — Все равно, только шевелись быстрее. Одна охота — уединиться, разобраться с думами-печалями, разложить их по полочкам, найти решение проблем и тогда снова стать веселой и жизнерадостной. Так всегда было, когда случалось нечто плохое: она плакала, потом собиралась с силами, неспешно перебирала все причины беспокойств, сортировала. А потом, как бы сам собой, находился выход — что предпринять, кому пожаловаться, кого о помощи спросить. С другой стороны, конечно, все прежние горести не чета теперешней. Шутка ли, попасть под государеву опалу. У нынешней императрицы она и раньше-то в фаворе не была, даром что статс-дама, портретом Ее украшенная. Но то, что произошло вчера, и вспоминать больно. Кого теперь о помощи попросишь? Зеркало отражало Агафьину возню с нелепой, короткой прядью. Камеристка перехватила взгляд: — Не извольте волноваться, ничего заметно не будет. «Ничего заметно не будет, — ведет себя так, словно нет ничего особенного в выстриженных клочьях. Что, интересно, думает Агашка? Небось, знает уже все, посмеивается…» — подумала Наталья. Однако же бодрость и беспечность служанки отдавали фальшью, а веселости не чувствовалось ни в складке губ, ни в глазах. Возможно, и ей не смешно. С другой стороны, с чего Агашке злорадствовать. Слуг в доме не обижали. Одеты те были всегда исправно, в еде не обделены. Даже деньгами их иногда баловали, и рукоприкладство хозяева считали ниже своего достоинства. За это прислуга смотрела преданно, а иногда с обожанием, даже как будто искренним. Теперь же во взглядах камеристки сквозило затаенное сочувствие. Ох, лучше б потешалась, право слово. Обругать бы и выгнать, да не за что. Наталья отвела хмурый взгляд, чтоб не видеть старательную камеристку, творившую искусство парикмахерской реставрации, и продолжила сетовать на события последних лет: «Ведь предупреждали же принцессу, чтоб была внимательнее к цесаревне. Не прислушалась... И теперь эта самодурка уселась на трон! Жизни никакой от нее». Такие порывисто-непокорные мысли затягивали подобно вязкой трясине, отравляя погожее весеннее утро. Их зыбкая поверхность вспыхивала искрами злости, которые, как болотные огни, притупляли чувство самосохранения Натальи Федоровны Лопухиной, не раз видевшей, как на смену безоблачным дням в дома приходила череда несчастий. Такие крутые виражи судеб уже переживали в семействах и Лопухиных, и Балков (Балк — девичья фамилия Натальи). И вот ненастьем потянуло и в ее собственной, прежде успешной и ровной, жизни. Агафья, закончив прическу, поинтересовалась, не желает ли барыня завтракать, и, услышав отрицательный ответ, вышла. Череду бесплодных терзаний прервал муж. Степан Васильевич вошел тихо, присел рядом, обнял. — Как ты, Натальюшка? — Прекрасно! — Наталья посмотрела недовольно, резким движением отбросив его руку, встала, отвернулась к окну. * * * А во дворце в это время суетились, прибирая после вчерашних гуляний дворцовые залы, невыспавшиеся фрейлины. — Смотри, Настька-то хвост как прижала, — громко усмехнулась одна из родовитых служанок, толкнув острым локотком другую, и с торжествующим видом дернула головой в сторону. Настька с потерянным видом сматывала в рулон снятые со стен атласные ленты и постоянно роняла их. Скользкая ткань моментально раскручивалась, и казалось, занятию этому конца не будет. — Так на ее месте любая бы была сама не своя… Не уразумев, поддержали ее ликование или посочувствовали униженной фрейлине, злорадница не испытала задуманного удовольствия и, досадуя, спустила с поводка откровенную желчь. Сама же она и без того была особой неприятной. Вроде и не уродлива, и фигурой удалась, и ростом. Но в ее тонких изогнутых губах, сощуренных глазах, резких жестах жили зависть и ненависть, которые спешно выдворялись оттуда при появлении поблизости высокопоставленных служителей дворца или, тем паче, государыни. Но покидали насиженное место те чувства с неохотой и всегда витали поблизости. Поэтому даже те, кому эта девушка подобострастно улыбалась, чувствовали себя неуютно и в фаворитки ее никак не приглашали. От этого она страдала жестоко и была при том вовсе не одинока в своей беде. Случаи же, подобные вчерашнему, для нее и ее сострадальцев становились утешением. — И поделом, а то уж больно кичатся своей красотой, лезут всем на глаза. Мать-то ее допрыгалась, давно пришла пора на место поставить! К беседе присоединилась третья. Веселые, светло-голубые глазки засветились любопытством, досадой и нетерпеливым желанием заполнить оскудевшую нишу для сплетен. Подбежав к подругам, она оживленно затараторила: — Это вы о Наталье Лопухиной? Что же все-таки здесь произошло? Все говорят-говорят, а я надо же, ну как назло, вчера животом хворала и отпросилась с танцев, а тут скандал… Расскажите, как все было?! — Государыня срезала розу с волос Лопухиной… . — Подожди, Марьюшка, дай, я расскажу, — перебила злоликующая фрейлина и, презрительно морща лицо, дабы показать, на чьей она стороне, принялась освещать подробности вчерашнего конфуза: — Так вот, значит, как все было: вчера Наташка Лопухина заявилась на бал с розой в волосах, и какой! Точно такой же, как у государыни. И ведь представь, какая нахалка! Будто не знает, что использовать одни и те же прически, фасоны, материи, что и государыня, и украшения не дозволено. Так нет же — пришла и стала танцевать, и веселиться. Да еще осмелилась хвастать, будто эта роза идет ей больше, чем государыне… — Неужели правда?! И ты это слышала? — воскликнула оживленно внимающая собеседница. — Я не слышала, но так говорят, — пожала плечом рассказчица и продолжила: — На что она надеялась? Что ее величество спустит ей это с рук? А не тут-то было, — голос зазвучал маршем, — государыня в разгар бала остановила танцы, велела Наташке стать на колени и собственными руками срезала розу вместе с волосами. Да напоследок еще пару пощечин отвесила. А вы знаете, какая рука у нашей государыни! — она умолкла, ожидая реакции подруги. Но та еще не насытилась редкостной клубничкой — не каждый день самые именитые и избалованные статс-дамы прилюдно получают оплеухи — и продолжила расспросы: — А что же Лопухина? — Что? Ничего. Поначалу: «Что случилось, чем я прогневила вас, ваше величество?» — вещал фальшиво перепуганный писклявый голос. — Ну, а потом встала на колени как миленькая, да после, говорят, грохнулась в обморок. Увлекательный рассказ мог быть длинным, но в зал с диким хохотом влетел наследник престола — Елизаветинское чадушко — Великий князь Петр Федорович со своими голштинцами. Окинув помещение нетрезвым взглядом, он быстро выбрал интересную мишень и подлетел к Настасье Лопухиной. — О чем грустишь, красавица? — речь Великого русского князя щетинилась сильным немецким акцентом, как игольная подушка булавками. В разговоре он постоянно кривлялся и ни на минуту не задерживался в одной позе, так что непривычный собеседник вскоре начинал испытывать головокружение и тошноту. Обежал кругом девушки, присел, заглядывая ей в лицо снизу-вверх, и снова захохотал: — А-а, знаю, знаю: это из-за того, что тетушка твоей матке вчера прическу попортила, а заодно и личико! — Он обернулся к своим компанейцам за одобрительным дружным гоготом. — Так это не повод для печали, милочка! — Принц принял величественную, как ему казалось, стойку. — Перед тобой наследник российского престола. Мало ли, что тетке не понравилось. Ты можешь стать моей фавориткой, — делая упор на слове «моей», он многозначительно подмигнул. Настя стояла, глаз не поднимая, глотая слезы и изо всех сил стараясь смотать-таки в рулон непослушную ленту. Великий князь, видя, что слова его должного влияния не возымели, решился на более решительные меры. Порывистым движением обняв фрейлину за талию, он воскликнул: — А ну-ка, поцелуй меня, моя милая! — и в самом деле потянулся к ней сложенными трубочкой губами. — Ах, отпустите меня, ваше высочество, — выронив ленту, она вывернулась из некрепких объятий. — Как ты смеешь отказывать наследнику?! — с сильно переигранным негодованием воскликнул Петр, но тут же упал в стоящее рядом кресло и развалился в нем, закинул ногу на обитый бархатом подлокотник. — Но… я сегодня добрый. — Он опять засмеялся. Раскачивая ногой, на секунду замолчал, разглядывая лепной потолок. Но вскоре снова вспомнил про Лопухину: — А хочешь, осчастливлю? Хочешь, в жены возьму? — наследник наклонился вперед, явно собираясь вставать. — Ваше высочество, — с отчаянья воскликнула Анастасия. Ухмыляющийся лик расплылся за слезной завесой, и ничего не оставалось более, как опрометью броситься вон из залы. — Потеряла голову от счастья, — объяснил Петр Федорович, — думает, и в самом деле женюсь. Но я еще поду-умаю, — высоким голосом протянул он, покачивая поднятым вверх указательным пальцем, и на волне поддерживающих смешков верных голштинцев отправился задирать других фрейлин. Настя выбежала в сад. Внимание Великого князя совсем не радовало. «Господи, с матушкой беда такая приключилась, — думала она, пробегая по тропинкам, вьющимся меж роз и декоративных кустарников, которым умельцы-садовники придали очертания зверей и птиц, — так еще и Чертушка с разговорами о женитьбе. Второй раз уже говорит: неужели и вправду это замыслил? Что тогда делать?» Она прижала пальцы к вискам и присела на скамью, не касаясь ажурной резной спинки. В густой листве пересвистывались какие-то мелкие птахи. Тонкие молодые ветви берез, стоящих полукругом у скамьи, раскачивались подобно опахалу и будто нашептывали что-то. А Насте никак не удавалось выровнять дыхание и собраться с мыслями. Послышался хрусткий шорох чьих-то шагов по выстланной белым ракушечником тропинке. — Неужели Чертушка?! — еле слышно прошептала она. Но это оказлся молодой граф Головин. — Здравствуй, Настасьюшка, наконец-то я тебя нашел. — Николашенька, — она бросилась к нему на шею и зарыдала. — Ну что ты, счастье мое? Что случилось? Это из-за матушки — я уже слышал, знаю. Веселого, конечно, мало, но все же не конец света. Не с ней одной такое приключилось. Помнишь, в прошлом году то же самое было с Салтыковой? Кажется, из-за прически. Ничего — улеглось. И с твоей матушкой утрясется. — Да разве только это. Все несчастья на мою голову! — и Настя сбивчиво рассказала о встрече с Великим князем. Николай помрачнел было, но потом весело улыбнулся: — И от этой беды найдется средство: вот успокоится твоя матушка, и я сватов зашлю. А как сговоримся мы, так нам потом уже никто не помеха. Ты-то согласна пойти за меня, Настюша? На лице Анастасии Степановны появилась счастливая улыбка. — Николашенька, милый! — Она снова обняла его, но, вспомнив правила этикета, отстранилась и, состроив кокетливое личико, важным голосом сказала: — Я подумаю над вашим предложением, граф, — и тут же беззаботно рассмеялась. Николай привлек ее к себе и поцеловал в чистый, обрамленный светлыми локонами лоб. — Теперь ты не будешь плакать, Солнышко? * * * В доме Лопухиных прислуга и домочадцы с утра ходили на цыпочках. И это не только потому, что разгневанная хозяйка в случае, если что не понравится, могла весь дом перевернуть с ног на голову. Просто не у нее одной пасмурно на душе: все хорошо понимали, если над домом разразится бремя государевой опалы, то не поздоровится никому. Конечно, случай на балу не грозил далеко идущими последствиями, но кто знает, что будет. Весьма близкое к родителям сверженного малолетнего императора Иоанна VI, семейство Лопухиных отнюдь не располагало симпатиями нынешней государыни Елизаветы Петровны. Только полуторагодовалый Василий Степанович — самый младший ребенок в семье светлейших князей — не видел причин для плохого настроения и беззаботно резвился на садовой лужайке под присмотром няньки. Счастливо смеющееся личико ненаглядного дитяти способно возродить тепло в душе матери, как бы хмуро и тоскливо там ни было. И ласковая улыбка озарила лицо Натальи Федоровны, которая, подойдя к окну, заметила своего сынишку, громко верещащего по поводу увиденной в кронах белки. — Мне сказали, ты отказалась от завтрака, — снова попытался начать разговор Степан, будто бы и не заметив ее недавней грубости. — Но нельзя же так себя изводить. Все образуется, вот увидишь. Наталья напряглась от вскипающего бешенства. Спокойствие мужа раздражало несказанно. «Все образуется — интересно, каким образом? Он думает, я поеду ко двору и буду снова приседать перед ней в реверансах как ни в чем не бывало? Ошибаетесь, Степан Васильевич: может, вам и ничего, когда в лицо плюнут, но я не такая! Я не могу с этим смириться. Больше я ко двору ни ногой». Ей не приходило в голову, что умиротворенность супруга — лишь маска, и не могла она угадать его тревог и опасений. Просто Степану Васильевичу было ясно, что истериками дела не поправишь и в критических ситуациях никак не стоит давать волю чувствам. Своим подчеркнутым спокойствием он старался уравновесить бурю эмоций чрезмерно импульсивной жены. Однако Наталья Федоровна никогда даже и не старалась его понять.