Часть 2. Глава 10. За гранью

Просторная зала с высокими потолками, покрытыми в некоторых местах бурыми концентрическими разводами и похожими на лишаи очагами вздыбившейся струпьями штукатурки, когда-то предназначалась для торжественных приемов. Но прошло два с лишним года, как никто сюда не заходил. Кружевные занавески на окнах осыпались прахом, стоило к ним прикоснуться. Паркетный пол где-то подгнил, где-то вовсе провалился. И вот в таких условиях приходилось работать следственной комиссии, организованной в связи с делом о государственном перевороте. Помещение, после долгой заброшенности узнавшее влажную уборку и хлебнувшее свежего воздуха из открытых окон, напоминало тяжело больного человека, которому вдруг стало легче, он пришел в себя и радуется, несмотря на предрешенный исход. Анна Гавриловна на скрипящем колченогом стуле с разлезающейся мягкой обивкой сидела перед следователями, разместившимися за длинным столом, который тоже скрипел и шатался. То ли стол был кособокий, то ли пол под ним неровный, но стоило кому-либо опереться на него, как он перескакивал с боку набок, постукивая тонкими ножками. Это раздражало следователей даже сильнее, чем вздувшийся пузырями лак столешницы. Они не раз бросали гневные взгляды на закрытую высокую дверь. Допрос вел главным образом Лесток. Елейно улыбаясь, он начал с выражения своей надежды на благоразумие и добропорядочность графини, уверенности, что с ее помощью им удастся разрешить возникшую пренеприятную ситуацию с пользой для государства и всех присутствующих. Анна Гавриловна в тон ему заверила следователей в своей полной готовности сделать все, от нее зависящее, для пользы отечества. — Для этого вам нужно только лишь говорить нам всю правду, — улыбаясь еще шире, развел руками хирург. — С радостью расскажу все, что знаю, по любому интересующему вас вопросу, — с легкой улыбкой ответила Бестужева, она держалась ровно, руки расслабленно покоились на коленях. Только расширенные зрачки могли сказать лейб-медику о смятении, царящем в ее душе. — Рад, очень рад такому разумному решению! — воскликнул судья-хирург. — Скажите, бывал ли у вас в гостях маркиз де Ботта? — Он внимательно посмотрел ей в лицо. — Да, маркиз приезжал ко мне из приятельства, — чуть склоняя голову набок, с бесхитростным выражением ответила Анна Гавриловна. Демидов взял перо, чтобы записывать показания, макнул его в чернильницу, но толкнул стол. Стол взбрыкнул, чернильница опрокинулась, вылив содержимое на бумагу и бордовые с золотым позументом обшлага камзола князя Трубецкого. Никита Юрьевич вскочил с перекошенным в бешенстве лицом, залепил оплеуху секретарю. — Недоделок! — Бросился к двери, широко ставя стянутые ревматизмом и варикозом костлявые ноги. — Трофим, паскуда! — заорал он. В коридоре послышались торопливые шаги. И густой, круглый мужицкий голос. — Звали, ваша светлость? — Звали ли тебя?! Звали! Урод! — Из-за стены раздался глухой стук. — За что, ваша светлость? — смиренно вопрошал голос. — Ты, какой стол нам поставил? Какой, я тебя спрашиваю? — сквозь зубы цедил Никита Юрьевич. Оставшиеся в зале невольно прислушивались с звукам безобразной сцены, происходящей в коридоре. Секретарь, обиженно искривив губы, молча растирал опухшее, топырящееся ухо. Лесток рассмеялся. — Распустились люди от безделья. Однако продолжим, — устремил он взгляд на Анну Гавриловну. — Говорил ли вам австрийский посол, что едет в Берлин и зачем? — слова его растекались маслом. — Что едет, не говорил, говорил только, что его туда назначили, но ему не хочется, — задумчиво, будто старательно припоминая, отвечала Бестужева. — Нам известно о его намерении отнять власть у нашей всемилостивейшей императрицы Елизаветы Петровны и возвести на престол принцессу Анну. С вами проговаривался ли он о сих злодейских планах? Анна Гавриловна выслушала вопрос с удивлением, сокрушенно развела руками. — Разговоров о сем деле он со мною не вел. Лицо лейб-медика изменилось, стало строгим, голос похолодел. — Но вам приходилось слышать подобные разговоры о возвращении принцессы от других лиц? Говорил ли с вами кто о том, что король прусский намерен помочь в этом деле? Бестужева на секунду задумалась, глядя в пол. Слегка пожав плечами, она качнула головой. — Ни от кого не слыхала, — сохраняя спокойный и серьезный тон, она открыто смотрела в глаза следователям. Белый от злости, вернулся Трубецкой, с маху уселся на стул, откинулся на его спинку, скрестив руки. — В доме Лопухиных бывали? — Да, неоднократно. Вбежал тучный мужик в ливрее с разбитой губой и заплывающим глазом, принялся запихивать под ножки прыгающего стола деревянные чурбачки. — От Натальи Лопухиной вам приходилось слышать об упомянутых словах де Ботты, она обсуждала с вами его планы? — не обращая на мужика внимания, продолжал допрос Лесток. — Ничего такого ни от нее не слыхала, ни от других, соответственно ничего и не обсуждалось, — Анна Гавриловна невольно поглядывала на ползающего под столом слугу. Закончив с ножками, Трофим неуклюже распрямился, вытащил из кармана платок, стер со стола пролившиеся чернила и, прихрамывая, спешно покинул залу. — Ваша дочь бывала ли при ваших с Лопухиной разговорах? — Лесток говорил уже, поджимая губы. — Не упомню, — после некоторой паузы извиняющимся тоном ответила арестантка. — А Иван Лопухин при сем присутствовал? — Не припомню точно, может быть, и присутствовал, — покачала головой Бестужева. — О принцессе Анне, какое вы старание имели, или от других слышали? — Никакого старания я о ней не имела. Правда, говаривала я не тайно: «Дай бог, чтобы их в отечество отпустили», и того искренне желала из жалости. Лесток отдал лист с вопросными пунктами Ушакову, тот резким движением положил их в обитую черной кожей папку. — Что можете добавить, по тем вопросам, о которых вас сейчас спрашивали? — обратился к Бестужевой глава тайной канцелярии. — Пожалуй, мне нечего добавить, — Анна Гавриловна в раздумье нахмурила брови, — нет. — Жаль, Анна Гавриловна, несмотря на ваши заверения, вы нам ничем не помогли, — строго произнес инквизитор. — Мы будем рады, если вы и в самом деле ничего не знаете, но если вы утаиваете важные сведения, то можете этим очень сильно себе навредить. Вы говорили правду? — Да, — без колебаний ответила Бестужева. — Прочитайте и подпишите, — взяв у секретаря листы, протянул их ей Лесток. Анна пробежала бумагу глазами, спокойно взяла перо и поставила свою подпись. — Уведите арестованную, — сказал Ушаков караульным. — Подумайте еще об этом деле. Может, что припомните, — недобро улыбнувшись, добавил он, обращаясь к Бестужевой. Анна Гавриловна кивнула и в сопровождении двух караульных вышла. — Что вы об этом думаете? — спросил Лесток, разворачиваясь к Ушакову. — Врет все, гадина упрямая, — со злостью отозвался князь Трубецкой. — Держится очень непринужденно. Либо и в самом деле ничего не знает, либо совсем не так проста, как кажется. Не стоит забывать о том, что Ванька прямо показал, что с Лопухиной у них были разговоры. И если это он не просто так со страху наболтал, то она хитра и хладнокровна — сложный тип, — рассудительно произнес великий инквизитор. — Но мы в любом случае получим от нее нужные показания? — испытывающим тоном обратился к соратникам хирург. Князь прошипел зловеще что-то невнятное. — Разумеется, — не моргнув глазом невозмутимо ответил Ушаков. — Кстати, давайте-ка побеседуем с ее дочерью. — Верно, — потер руки Лесток. Он встал пружинисто (даже будто пританцовывая), подошел к двери, — девицу Ягужинскую на допрос, — сказал хирург, приоткрыв створку. Вернулся на свое место. — Как будем вести допрос: мягко или жестко? — с азартом спросил медик. — Да, взять ее за шкирку и трясти, пока не скажет, что требуется! — все еще сидя со сложенными на груди руками, с ненавистью проскрипел старческим голосом Никита Юрьевич, глядя прямо перед собой. — Я тоже считаю, что надо надавить, — согласился Ушаков. — Я видел, как ее привезли: зареванная и перепуганная, думаю, заговорит сразу. — Спорить не стану, — негромко рассмеялся Лесток. Дверь заскрипела, отворяясь, и его лицо моментально приняло вид надменный, строгий и гневный. Ввели Настю Ягужинскую. Бледная, заплаканная, со спутанными волосами, она имела вид жалкий. Куталась, запахивала на груди домашний халатик из розовой фланели. У порога замялась в нерешительности. — Подойди! — грозно приказал Ушаков. Девушка, спотыкаясь, робко приблизилась к столу, опять замерла в нерешительности. Она мелко дрожала, обливалась слезами. — Садись, — сказал Лесток высокомерно. Настя присела на краешек стула. — Говори, изменница, что мать твоя с Лопухиными и маркизом де Боттой замышляли против государыни? — глядя на девушку свысока, громовым голосом начал Ушаков. Настя съежилась, не смея вымолвить ни слова, только переводила взгляд с одного грозного чела на другое. — Говори! — раскатисто крикнул Андрей Иванович. — Не знаю, — она разрыдалась. — Но они собирались вместе? — рявкнул Ушаков. — Да! — с отчаянием в истерике согласилась подследственная. — Говорили о государыне поносительные слова? — Да! — Какие слова, кто говорил? — Иван Лопухин много и горячо говаривал, а матери, его и моя, его от того унимали, чтоб говорить перестал… — взахлеб залепетала Настя, — Наталья Федоровна также многажды говорила, а матушка ее унимала. — Кто еще бывал при этих разговорах? — Не помню, — Она хрустнула заломленными пальцами. — Степан Лопухин был? — Да. — Отчим твой Михайла Петрович был? — Не помню. — Хотели ли они, чтоб принцесса была по-прежнему? — Да. — Говорили, о намерении де Ботты тому содействовать, о том, что король прусский Фридрих будет помогать? — Кажется, да. — Замышляли в том участвовать? — Не знаю. — Но это не исключено, так?! — Наверное. Я не знаю, — Настя зарыдала, всем видом походя на беспомощную пташку, подхваченную и уносимую ураганом, ничего не понимающую, ничего не способную изменить. Она плакала и соглашалась со всем. Следователи, довольные результатом допроса, дали ей подписаться под своими показаниями и отпустили под домашний арест. Вызвали затем Настасью Лопухину. Она также заливалась слезами и тряслась, но на все вопросы отвечала, что почти все время проводила при дворе и при разговорах родителей с гостями не присутствовала. Ее также отпустили домой до надобности. Показаний Ягужинской, присовокупленных к словам Ивана Лопухина, было достаточно, чтобы убедить императрицу в реальности заговора и раскрутить дело по полной.

* * *

Большой письменный стол красного дерева, изукрашенный декоративной резьбой с золотом, рябил пятнами солнечного света. Лучи проходили сквозь густую листву хмеля, заплетавшего изящный балкончик, примыкавший к покоям императрицы. В них плясали частички пыли. В полированной столешнице, как в колдовском омуте, отражалось вытянувшееся от ярости, красивое лицо Елизаветы Петровны. Она оторвала от бумаги одурманенный злостью взгляд. Протянула листы Лестоку. Он с легким поклоном их принял. — Эти показания получены под пыткой? — глухо спросила императрица, проходя мимо лейб-медика в затененную часть комнаты. — Видит бог, ваше величество, ни один волос не упал с их головы, — прижал руку к пышному жабо Лесток. — Никаких нарушений в процедуре допроса. Елизавета остановилась у огромного венецианского зеркала, оглядела свое величественное отражение. Значит, она не имела права занять престол! Она ведет недостойный образ жизни! Эта серая мышь Анна(1) лучше нее бы управляла страной. И кто дерзает такое говорить — мерзавка, потаскуха Лопухина! И посол австрийский, слуга чопорной, надменной Марии-Терезии. Не иначе как по ее указке. «Полно я терпела, пришло время показать, на что способна дочь Петра Великого!» — Узнайте всю правду! Пусть преступники ответят за все! — сжимая зубы, велела она Лестоку. Голубые глаза, некогда «полные воробьиного сока»(2), горели ненавистью. Лесток получил добро на дальнейшее расследование и подписанный Елизаветой приказ о переводе статс-дам Лопухиной и Бестужевой в крепость.

* * *

Дремота слетела с век, едва звук шагов коснулся уха. Наталья Федоровна мгновенно выпрямилась, прислушалась. Шаги приближались. «Идут! Тем лучше. — Она вскочила с кровати, переплела и сжала пальцы. — Я готова!» Взгляд застыл на простой гладкой дверной створке. Лязгнул ключ в замке. Вошел один гвардеец, двое ждали снаружи. — Следуй за нами, — приказал вошедший, пропустил ее вперед. Пошли тем же путем, каким ее вели утром. Один караульный впереди, двое сзади. «Ведут как матерого разбойника! — отметила Лопухина. — Неужели, правда, считают опасной злодейкой?» Миновали анфиладу неприбранных комнат, переливчато скрипящую лестницу, переднюю… К великому удивлению Лопухиной ее вели к выходу из здания. «Неужели, отпустят… — подумала было Наталья Федоровна, но тут же одернула себя: — не будь дурой — тогда бы сразу объявили». Глоток свежего воздуха, и опять жесткая трясущаяся по булыжникам карета с зарешеченными окнами. «Что происходит?» — Она с тоской внимательно смотрела в окошко, вычисляя путь. «Похоже, мы едем в крепость Тайной канцелярии. Почему? Почему, вначале отвезли в старый дворец, а теперь передумали? Не вызывали на допрос, ничего не спрашивали. Что могло измениться? А изменилось явно не в лучшую сторону». От осознания того, что ее участь не зависит от поступков, стало горько, заныло в груди, и соленый ком, как тошнота, снова сдавил горло. «Что, если от меня уже все уже решено? — с отчаянием подумала Наталья, вытерла слезы, обхватила себя руками и наклонилась вперед будто от боли в животе. Зажмурила глаза и рывком выдернула себя из пучины смятения. Выпрямилась. — Держаться. Держаться. Держаться!» — в своем внутреннем мире кричала она себе… И рыдала… там же. Остановились резко. Наталья качнулась и больно ударилась головой о каретный каркас. Скрипнула зубами. Обидно. Только не плакать. Ее ввели в мрачное, серое здание. На дворе сумерки, а внутри совсем темно. Только редкие факелы рассеивали мрак. Сразу повели по крутым узким ступенькам вниз. «В подземелье? В застенок?!». Оказалось, в полуподвальную камеру. Темную, сырую, с узкой, ничем не прикрытой лавкой из неструганного дерева и двумя гнилыми кадками в углу: одна с пропахшей гнилью водой, другая… Наташа не сразу поняла назначение другой, а когда сообразила, все-таки расплакалась: теперь ее жилая комната (как она надеялась, что не надолго!) была одновременно и туалетом. Толстые каменные стены покрыты осклизлой плесенью. Потолок высокий: метра три. И под самым потолком (Наталья в прыжке могла бы только прикоснуться пальцами вытянутой руки к его краю) маленькое, зарешеченное толстыми прутьями окно — единственный источник света, воздуха и тепла. Оно выходило на восточную сторону. И сейчас представляло собой темно-серое на черном фоне клетчатое пятно. Наташа села на лавку, узкую и короткую: во весь рост вытянувшись, не ляжешь. «Знать бы, куда переселят, легла бы на тот старый пыльный матрац и выспалась», — с досадой думала Наташа, — а впрочем, черта с два я смогла бы заснуть». Одиночное заключение в затхлом каменном мешке площадью около четырех квадратных метров — это острое ощущение безысходности. Не на чем остановиться взгляду, нечем занять руки, а слух напряженно пытался ловить малейшие звуки. Потом начали давить стены, будто бы наклоняясь сверху, грозя обрушиться на голову, и стало трудно дышать. Наташа то буквально бросалась ходить от двери до стены: три шага туда, три — обратно, то садилась на лавку, то пыталась лечь, то снова садилась, поджимая под себя ноги. Скитающийся по стенам взгляд поймал тускло светящуюся точку в сером квадрате и зацепился за нее. Наталья будто впервые увидев звезду, смотрела на ее постепенно разгорающийся ярче свет. Рядом возникли еще две маленькие точки. Усилием воли и мысли она постаралась расширить границы видимого кусочка ночного неба. И припомнилось ей вдруг большое небо с щедрой россыпью звезд, как в день свадьбы Аннушки. И теплые руки Степана и губы его. Как много у нее было совсем недавно: земля просторная, небо бескрайнее, дом, друзья, радостные голоса детей и ласковый взгляд Степана… И все казалось, мало. «Сейчас бы все это вернуть, и не надо больше ничего. Друзья. Они понимали ее, раскрывали свои сердца, верили. А теперь? Почему допрашивали Аню? Неужели и ее имя успел назвать Иванушка-дурачок? Или Пашу заметили у ее дома? В любом случае это я подвела ее, предала. Господи, прости, прости! А дети? Детки мои дорогие, и вас я подвела, милые мои. Степушка, где ты? Хоть бы тебя миновала беда. Господи милосердный, защити их всех, и меня грешную. Дай мне сил выстоять, вырваться, вернуться!» — взывала Наталья Федоровна к небу, крохотный клочок которого казался нарисованным волшебной кистью на черной стене. Она опустилась на колени на холодный каменный пол, с исступленной верой и надеждой зашептала слова молитвы. Никогда еще не молилась она так, с такой страстью. И стало легче. Может, Господь услышал ее и ниспослал спокойствие. Ей было нужно еще так много сил душевных и физических, чтобы пережить эту смертельную бурю. Наташа легла ничком на занозистую деревянную лавку, плевать, что ноги от середины голени висят в воздухе, и заснула. Разбудил ее металлический скрежет и лязг. Она подняла голову. Раздался скрип проржавевших петель, и стены всколыхнулись в неровном свете пламени. — На допрос! Наталья посмотрела в сторону окошка. Темное. Свет факела затмил свет крохотных звездочек. «Ночью?» — возмущенно удивилась она. Поднялась, убрала с лица прядь выбившихся из прически волос. Было зябко от ночной сырости и от неизвестности. «Слава богу, не в застенки!» — подумала Лопухина, поднимаясь вверх по крутой, выщербленной, истертой множеством ног лестнице. Следственная комиссия ждала ее в мрачном кабинете. Стараясь придать себе вид невозмутимый, Наталья Федоровна подошла к инквизиторам, присела на высокий громоздкий табурет. Вопреки упорному самоубеждению, волнение подобралось к сердцу. Сделав глубокий вдох, она выше подняла голову, прямо и даже как будто высокомерно, стала глядеть на судей. Они выдерживали мучительную паузу. Их лица и фигуры, освещенные желтым светом масляных ламп, напоминали восковые изваяния. Сидящий посредине Лесток, имевший позу величественную, подобный Зевсу, сурово смотрел в глаза женщине. Лопухина, внутренне натянувшись, как струна, выдержала этот взгляд. Статуя шелохнулась, Лесток обратился к бумагам. — Беседовал с тобой нынче утром Андрей Иванович, мы с Никитой Юрьевичем ознакомились с твоими показаниями, — начал он нейтрально официальным тоном, — ты говорила правду? — Да, — коротко ответила Наталья Федоровна и осталась довольна своим тоном. Голос, правда, был чуть хриплым (она кашлянула), но звучал уверенно и, главное, спокойно. — Может, хочешь что добавить к своим показаниям? — слегка растягивая слова, продолжал медик. — Откуда мне знать, что вы хотите знать. Спрашивайте, если что припомню, скажу. — Спросим, — усмехнулся Лесток, — спросим. — Да так спросим, что вспомнишь все! — неожиданно заорал Никита Юрьевич. Наталья Федоровна в испуге посмотрела на него, но потом, совладав с нервами, перевела взгляд обратно на хирурга. Князь, почувствовав, что его выпад проигнорировали, водянистые глаза его вспыхнули лютой ненавистью. — Ты утверждаешь, что разговоров о намерениях маркиза Ботты не вела ни с кем, а сын твой Иван, объявил, что оные ты имела с графиней Бестужевой, и дочь ее это подтвердила. Как можешь это объяснить? «Постарались детки, нечего сказать», — в досаде нахмурилась Наталья Федоровна, судьям же не спеша ответила: — Маркиз де Ботта высказывался очень туманно, когда я подробнее его спрашивала, отвечал: «зачем тебе это», — поэтому никаких подлинных его намерений я не знала. Оттого и показала, что ни с кем их не обсуждала. С графиней Бестужевой касалась случайно его слов, именно в силу их неопределенности. Мол, как бы чего не натворил. — О величайшей особе государыни нашей какие поносительные слова употребляла? — Никаких поносительных слов не говаривала, все мои слова о ее величестве были: «Суди ее бог, — но и они вырвались лишь единожды при воспоминаниях об огорчениях мною от ее величества вынесенных. — Лопухина скорбно опустила глаза. — Муж твой присутствовал ли при разговорах с австрийским послом? — Случалось. — О своих намерениях маркиз говорил при нем? — Нет. — Сын твой объявляет другое, — предостерегающим тоном заметил Ушаков. Княгиня сделала вид, что задумалась. — Если такое и бывало, то, вероятно, я запамятовала. Хотя припоминается мне, как однажды Степан Васильевич выражал мне свои опасения по поводу де Ботты. Говорил: «Как бы де Ботта и, вправду, чего не сшалил». Но слышал ли он о намерениях маркиза от него лично, или от кого другого… — Ах, ты — гадина изворотливая, сколько врать нам будешь?! — вскочил и, разбрызгивая слюну, закричал Трубецкой. Голос его, скрежещущий, как рассохшееся колесо, резал слух. Наталья Федоровна побледнела. — Я говорю правду, — произнесла она, чудом сохраняя внешнее спокойствие и глядя прямо ему в глаза. Реакцию князя она не могла просчитать. Падая вперед через стол, он с силой ударил ее в лицо костлявым кулаком. Ее развернуло и отбросило в сторону. Ножки табурета подвернулись. Наталья не успела и понять, как оказалась на полу. Приступ жгучей ярости сковал ее. Даже боль пришла не сразу. Лопухина почувствовала горячую струйку, стекающую по подбородку. Тиранула рукой. Глядя на свою окровавленную кисть, глухо прошептала: — Зря Степан не дал тебя вышвырнуть из окна! — Что ты сказала, сука?! — Никита Юрьевич спешно и дергано обходил вокруг стола. — Никита Юрьевич, ты слишком торопишься, — вальяжно произнес Лесток. Трубецкой, уже ухвативший женщину за волосы, обернулся к соратникам, с рычанием выдохнул. Наклонился к Наталье, повернув ее голову к себе лицом. — Ты дождешься! — процедил он и, сильно хромая, отправился на свое место. Караульные подняли Лопухину, усадили на табурет. Она искоса со злостью посмотрела на следователей и отвела взгляд. — Добавить ничего не хочешь? — как ни в чем не бывало, поинтересовался хирург. — Нет. — Подписывай, — вроде беззаботно Лесток подсунул ей запись допроса. — Прочитайте, что там написано, — с упрямством в голосе отозвалась арестованная княгиня. Ушаков хмыкнул. Трубецкой скребанул желтыми ногтями по столу, но усидел. Демидов прочитал показания. Лопухина их подписала. Гнев и возмущение придали ей сил, даже рука не дрожала на этот раз. Ее увели в камеру, а судьи-сообщники остались обсудить результаты насыщенного трудового дня. — По-моему совсем недурно, друзья мои, — самодовольно сказал хирург, — мы имеем целую группу лиц близких к брату вице-канцлера. Все они уже увязли обеими ногами. Кто-нибудь рано или поздно упомянет нашего непотопляемого Алексея Петровича, и мы избавимся от него раз и навсегда! — Правда, никто не признаётся в существовании заговора, но это беда небольшая, — согласился с судьей-хирургом Ушаков, — времени у нас много, и все средства мы еще не использовали. — Время у нас есть, но к чему откладывать достижение наших целей? — возразил, мелко кивая головой, Трубецкой. — Что мы с ними церемонничаем? Бабы эти, что одна, что другая, никакого уважения не выказывают к следствию. Молотят одну только чушь, думают, так им сойдет. — Он встал, отошел в сторону, не распрямляясь полностью в пояснице, обернулся к Лестоку с Ушаковым. — Почему бы не взять их вот так, — он выставил вперед сжатый кулак, — и не вытрясти разом все, что требуется. — Вы торопитесь, Никита Юрьевич. Пытку тоже с головой надо использовать, — назидательно ответил Андрей Иванович. — Человек должен вначале понять, прочувствовать, что ему предстоит в случае отказа говорить. Тогда будет результат. А если сразу на него бросаться, то и проникнуться не успеет, как изумленным будет. А потом и вовсе может телом озлобиться(3). Тогда что? — Андрей Иваныч верно говорит, — поддержал опытного инквизитора Лесток. — Вот Наташка нынче хитрила, но говорила. И мы могли бы еще поиграть, глядишь, и перехитрили бы. Никто ж никуда не гонит. К таким показаниям ни одна гуманная сволочь не придерется, а к пыточным могут. А ты ей в зубы, и что? Испугалась она? Черта с два — удила закусила! — закончил он с некоторым раздражением. — Применили бы серьезные средства — испугалась бы, — недовольно проворчал Трубецкой. — Но, ежели вам еще поиграть охота… — Полно огорчаться по пустякам, — сухим треском рассмеялся Ушаков, вставая. — Все путем. Деться — они никуда уже от нас не денутся. А что до пыточных показаний, то если и найдутся в России такие поборники гуманизма, то мы им рты позакрываем живо! — и зевнул он устало. — Отдыхать пора. Было три часа ночи 27 числа июля месяца. Каково было героям нашего повествования в этот час? Спал в ту ночь, уже вторую в крепости, Иван Лопухин, свернувшись калачиком на узкой скамье, вздрагивал и просыпался от каждого шороха. Не до сна было его матери: из ярости впадала она в отчаяние и боролась с желанием закричать диким зверем. Без сна лежала на лавке Анна Гавриловна Бестужева, глядя на гаснущие в сером неровном прямоугольнике звезды: судьба посылала испытание. Найдет ли она силы пройти через него, не навредив себе и близким? В богатых, красивых домах плакали в подушки их дочери. Плакал у икон Михайло Петрович Бестужев-Рюмин. Ежились души людей на холодном ветру, а настигшая их гроза набирала силу.