Часть 2. Глава 11. Злодей

Погода в Петербурге переменчива: то сияет на небе теплое, ласковое солнце, высоко от земли не поднимается, льнет к ней, ласкает, высвечивает всю яркость красок; то вдруг соберутся рыхлые, напитанные влагой тучи, затянут небо, и блекнет пейзаж, лишенный задорного света. Полдень двадцать седьмого июля выдался хмурый и бесцветный. Дождя не было. Клубами висел туман, пробирался под одежду, оседал на рыжих локонах Елизаветы Петровны. Это был не тот огненно-рыжий цвет, вспыхивавший в другие, залитые лучами ярила дни или горящие пламенем свечей ночи, который пленял взор мужчин, восхищавшихся императрицей не долга ради, а от чистого сердца. Сейчас это была безрадостная рыжина, как та, которая одевает чешуйчатой шубой погибающее в лапах коррозии железо. А мрачная серость неба разлилась в больших глазах, когда-то лазоревых. Елизавета захлопнула складное инкрустированное бриллиантами зеркальце и убрала его в маленькую расшитую бисером из янтаря сумочку. Отражение усугубило и без того сумрачное состояние мыслей. Она, поджав губы, откинулась на парчовые подушки кареты, с досадой задернула занавеску. Обычно беззаботная и веселая императрица не знала покоя почти целую неделю. Этот новый заговор вселил лютое негодование в ее душу. Елизавету не успокаивали ни доклады следователей обо всех подробностях дела, ни елейные речи любимых статс-дам — чесальщиц пяток, которые заверяли ее в том, что никто не сочувствует преступникам. Монархиня решила лично присутствовать на допросах, предупредив заблаговременно судей о том, чтоб не применяли при ней к заключенным никакого пристрастия. Она не решилась последовать примеру отца и лично производить дознание, а намеривалась быть при том инкогнито, находясь в закрытой шторкой нише. У ворот полицейского ведомства встречал сам хозяин — Андрей Иванович Ушаков. Он самолично распахнул дверцу кареты, лицо его изображало вполне естественнообразную улыбку подобострастия, тонкая кожа мелко морщинилась на щеках и у глаз. Глава Тайной канцелярии, согнувшись в поклоне, галантным жестом протянул руку. — Ваше величество, какая честь для нас ваш визит. Сияние ваших прекрасных глаз просто озаряет наше ведомство божественным светом, — сказал он, целуя кисть императрицы, затянутую в тонкую, золотого газа перчатку, через которую просвечивалась молочно-белая кожа. — Полно, Андрей Иваныч, — снисходительно улыбнулась Елизавета, — сам знаешь, я приехала не для того, чтобы выслушивать комплименты. — Конечно, я помню о тех неприятных обстоятельствах, коим мы, однако, обязаны столь высокой радостью вашего посещения. Но сии слова не суть комплименты, а произошли от искреннего сердца. И я надеюсь, вы простите мне мою слабость в том, что невольно не сумел сдержать своего восхищения, — полицейский прижал руку к топорщащейся кружевами груди. — Ладно уж, веди в свою вотчину. У крутой лестницы, идущей в подземную часть здания, превышающую ту, которая доступна взгляду снаружи в несколько раз, Ушаков вновь обратился к императрице. — Пожалуйте ручку, ваше величество. Сии апартаменты предназначены для преступников и злодеев. А перед вашей величайшей особой мне, право, неловко за столь неприглядное убранство. — Не суетись, Андрей Иваныч, я как-нибудь перетерплю неудобство. Не драпировать же тебе, в самом деле, стены в шелка для лиходеев, — ответила недобрым голосом Елизавета, опираясь на локоть инквизитора одной рукой, а другой придерживая пышные юбки. — Ей богу, Елизавета Петровна, ваша мудрость не уступает величием вашей несравненной красоте! — вновь расплылся в улыбке Ушаков, проходя со своей величественной спутницей по длинным, извивающимся, темным коридорам. Свет факела выдергивал из темноты бугристые, замшелые стены, толстые, обитые железом двери с проржавевшими засовами. За этими дверями находились камеры, в которых иной раз по многу лет томились узники, пока их дела, заводимые по любому доносу, пылились в рассохшихся ящиках чиновничьих столов. Люди не видели солнечного света, теряли чувство времени, покрывались язвами, сходили с ума, а полицейским было просто не до них. То и дело, раскрывались важные политические заговоры, за которыми с успехом охотился Лесток. Во время крупной «охоты на ведьм», легко позабыть о деле какого-нибудь мелкого помещика или мещанина, и суждено тогда тому сгинуть в затхлом подземелье, так и не дождавшись суда. В таком сравнении даже незаслуженная экзекуция, ссылка, каторга могли представляться своего рода удачей. Имелись помещения и с другим предназначением. В них не держали узников. В них производили допросы. Они представляли собой просторные каменные мешки, иногда с глубокими нишами в стенах. Их непременными атрибутами были два стола: один для судей, другой для пыточных инструментов, и деревянная конструкция в виде огромной буквы «п» — дыба. Через ее перекладину бросалась веревка, на которой и подвешивали горемычных преступников. Назывались такие залы, приводившие в трепет любого обывателя XVIII века, застенками. В одном из таких застенков дожидались высокую гостью Лесток, Трубецкой и секретарь Демидов. Вскочив со своих мест, склонились в поклоне, милостиво были допущены к руке. Лесток, подхватив Елизавету Петровну под локоть, повел показывать место, отведенное для ее тайного нахождения, рассыпался в извинениях за недостойное императрицы оснащение. Он отдернул сетчатую штору. В углублении в стене стояло мягкое, чистое кресло с двумя небольшими шелковыми подушками. Перед ним обитый мехом пуфик для ног. С правого боку небольшой столик с двумя вазами: с фруктами и сладостями, кувшином с водой, фарфоровым кофейником, хрустальным фужером и фарфоровой кофейной парой. Через частую сетку шторы Елизавета могла хорошо видеть освещенного факелами заключенного, оставаясь при том недоступной его зрению. — Наставили угощений, будто я не на допрос пришла, а в театр пьеску амурную поглядеть, — пожурила следователей Елизавета Петровна. — Надеялись скрасить ваше пребывание в этом недостойном вашей милости месте, — растерянно извинялся Ушаков. — Я не забуду ваше радение и заботу, но, пожалуй, давайте начинать. Елизавета устроилась в кресле поудобнее, взяла с вазы небольшое бисквитное пирожное с воздушным кремом. Лесток аккуратно задернул шторку. Ввели жалкого, растрепанного, перемазанного сырой тюремной грязью Ивана Лопухина. До этого его допрашивали наверху, но в этот раз привели в застенок. Он вошел сгорбившись, затравленно озираясь по сторонам, взгляд его наткнулся на дыбу и приклеился к ней. Глаза качнувшегося в сторону узника округлились. Окрик охранника несколько умалил оцепенение. Иван повернул бледное лицо к судьям, начался допрос. — Как ты, я уже вижу, понял, мы не намерены с тобой в бирюльки играть, — начал Ушаков. — Скажешь правду — будешь невредим, нет — познакомишься с палачом. Понял? Будешь говорить? — Да, — почти беззвучно открыл рот Иван, как рыба, выброшенная на берег. Елизавета с усилием проглотила кусочек пирожного, откинулась на спинку кресла. Недоеденное лакомство таяло у нее в пальцах. Сжав губы, не отрываясь, смотрела она на заговорщика. — Юнец. Почти мальчишка, а какой злодей! — Усердно желал, чтоб принцессе Анне и ее сыну быть по-прежнему на российском престоле… принца Иоанна называл императором, потому что любил… злословил про императрицу о ее незаконности, о беременности… — не успевая перехватывать воздух, быстро говорил Иван, кусал дрожащие губы, выслушивая очередной вопрос судей. — От кого эти слова поносительные слыхал? — О незаконности государыни, о беременности говорил мне отец, а о перевороте, который незаконно возвел Елизавету Петровну на престол, слыхал от матери… Кремовое пирожное, сильно стаяв, выскользнуло из тонких, холеных пальцев, упало прямо на парчовый модест. Елизавета в гневе смахнула его на пол, размазав еще больше уродливое жирное пятно. — Продолжай, — твердо приказывал Ушаков. — Какие, кроме показанных тобой, речи слыхал от родителей касательно переворота в государстве нашем? От кого знаешь об умыслах де Ботты? Мать твоя почему, забыв обязанности свои, ко двору не ездила? — Об умыслах де Ботты матушка сказывала… ко двору не ездила по неимению парадного платья… — Иван кусал губы и морщил лоб. — Не упомню от кого слыхал, от матери или от графини Бестужевой, что де Ботта говорил: «я бы и своих денег не пожалел на то употребить, чтобы сыскать случай, освободить прежних министров…» Бестужева говорила: «Ох, Натальюшка! Ботта-то, хоть и страшен, а иногда и увеселит!» Елизавета с каждым его словом все больше подбиралась, наклоняясь вперед, пальцы вдавливались в мягкую обивку кресла. Корсет мешал ей дышать. — В чем еще виновен перед государыней Елизаветой Петровной? — Не донес, слыша от своей матери и ведая, что маркиз де Ботта всегда в беспокойстве был и в совершенном намерении находился принцессе помогать… — торопясь и запинаясь, наплетал на себя заключенный. — Что ведаешь о намерениях маркиза де Ботта к повреждению государства российского? — Хотел короля прусского к войне против России возбудить и привесть… — напрягая память, жалко трепыхался Иван. — Матушка называла маркиза де Ботту человеком умным и говорила, ежели король за принца Иоанна вступится и войну объявит, то чаятельно, что наши солдаты и за ружья не возьмутся. В груди императрицы стало мало места для сердца. Оно поднялось к горлу, застучало в ушах. — Сам какие злодейские намерения имел против государыни, с кем, когда осуществить оные хотел? — наступали на Лопухина судьи; голос, выражения лиц их предупреждали о том, что никаких запирательств они не потерпят. Но Иван отчаянно вертел головой: — никаких намерений ни с кем не имел, ни от кого, кроме Ботты, не слыхал… — с умоляюще-истерическими нотками полушепотом повторял он. — Плачет вон по тебе кнут, видел? — раскатисто выкрикнул в него Лесток. — Но я истинную правду сказал, богом клянусь, — истово крестился Иван, сгибаясь ниже, подшагивал нерешительно к столу, — вот крест, Богом клянусь, злого умысла никакого у меня не было… — О своем неудовольствии кому разглашал? — Го-говорил о том с гвардии Измайловского полка поручиком Иваном Мошковым, да с Николаем Юрьевичем Ржевским… — И те что говорили? Что мы у тебя каждое слово выспрашивать должны. Все сказывай! — Говорили, что нельзя не обижаться… Мошков говорил, что принц Гессен-Гомбургский несколько раз его чинами обходил, и рад был бы правлению принцессы Анны… — сбивчиво припоминал все, что было и не было, запуганный Иван. — Отец и мать и графиня Бестужева говорили между собой, что государыней недовольны, но злого умысла не имели, — во все глаза глядя на судей, опять затряс головой Ваня. Судьи остались недовольны. Припугнув Ивана в очередной раз, они велели его увести. Едва за Лопухиным закрылась дверь, Елизавета грубым движением отдернула штору. Лицо ее было сурово. Встала. — Что скажете? — О подлинном своем намерении к произведению злого умысла не объявляет, — кривя губы, проскрипел Трубецкой. — Ежели сущей правды не покажет, — с воинственной дрожью отреагировала императрица, — поступайте с ним, — сжимая губы и напирая на свистящие и шипящие звуки, указала, — как с сущим злодеем, жестоким розыском!

* * *

— Ты чего, как в воду опущенный, вот уж который день, а, Ванька? — Растопыренная волосатая лапа дружески врезала по обтянутому синим сукном мундира плечу. — Что? — переспросил Мошков, растерянно взирая в широко улыбающееся, торчаще усатое лицо подполковника Кряжева. — Что ты сказал? — Ба, да ты совсем скис! — Кряжев уселся за стол напротив Мошкова. — Я спрашиваю, что случилось? Второй день, как больной, ходишь. И дружка твоего — Ваньки Лопухина, что-то не видать. — Та… — с горечью в голосе, неопределенно махнув кистью руки, ответил Мошков и снова отвернулся к мутному окну провожать рассеянным взглядом проезжающие мимо экипажи. — Так ты что, не в курсе дела? — повернулся к Кряжеву из-за соседнего стола поручик Зотов. — Арестовали Ваньку-то. — Когда? — оторопел Кряжев, застыл с полуоткрытым ртом и кружкой пива в руке. — Позавчера, — глухо ответил Мошков. — Так ты знал? Из-за этого такой? — развернулся к нему Кряжев, расплескав пиво. — За что ж взяли? — Я без понятия… — пожал плечами Иван, после паузы неожиданно добавил, — я к нему пошел, а там караул… да после слышал, что вчера и мать его в крепость посадили. — Да ты что?! — Ты с луны свалился, Сашка? — воскликнул сидящий за одним столом с Зотовым Черемисов. — Или из запоя сегодня вышел? Кругом только и толкуют, что Лопухиных обвинили в заговоре. Вроде донос какая-то сволочь настрочила… на Ваньку. — В последнее время крепко обрабатывали его Бергер с Фалькенбергом, — задумчиво отметил Мошков. — Ванька сам виноват, за языком не следил, — тихо сказал Зотов, не оборачиваясь. — Теперь еще жди: тех, кто его жалобы слушал, хватать начнут. — Вот и я о том, — еще тише, будто самому себе, произнес Мошков, смахнул со лба волосы, тяжело опираясь на стол, встал и пошел к выходу. За ним подскочил Кряжев, забыв про свое пиво. — Так, что за заговор? Ванька тебе что-нибудь такое говорил? — поспешая рядом, донимал он Мошкова. Через полчаса Саша Кряжев вернулся в трактир. Подошел к Зотову и Черемисову, ляпнулся на громоздкий табурет. — Ваньку арестовали… прямо на улице, — с выражением непонимания и недоверия сообщил он, залпом осушил кружку Зотова. — А с меня взяли подписку о неразглашении.

* * *

Мошкова повели сразу на допрос в застенок. Желваки играли на его бритых щеках. «И зачем я только болтуна этого слушал. Знал ведь, не доведет его язык до добра. Вот, вляпался сам и меня за собой потянул, дурак!» Судьи, прежде, чем вопросы задавать, продемонстрировали ему орудия пытки — не вздумай, мол, дурить и запираться. «Ну, спасибо тебе, Ваня, — со злостью думал Мошков. — Удружил! Ну, и сам, раз так, не обижайся, все, что от тебя слышал, все расскажу. Мне за твою глупость спину под кнут подставлять неохота». — Какие слова от преступника Ивана Лопухина о принцессе Анне слыхал? — свирепо спросил Ушаков. — Лопухин говорил, принцессу скоро в Брауншвейг отпустят, а с нею и весь штат, и молодого Миниха, — уверенно, делая небольшие паузы на припоминание, начал говорить Мошков, — а он будет по-прежнему ее камер-юнкером. Слышал он это от Александра Зыбина, который сказывал это его матери. — Поносительные слова о ее величестве употреблял ли Лопухин и какие? Мошков колебался минуту, опустил голову, рассматривая свои стиснутые замком руки, потом ответил негромко: — Поносительные слова он говорил, а какие, я своим языком повторить не могу. — Почему же не донес на сего преступника? — неожиданно насмешливым тоном спросил Лесток. Мошков вновь отвел взгляд, сокрушенно покрутил головой. — Не донес, думая, что принцесса будет по-прежнему… — тихо произнес он, потом добавил громче, — тогда дружба с Лопухиным была бы полезна, — и уставился в пол. — О его намерениях к повреждению государства, что слышал? — Ничего, — с удивлением посмотрел на судей Мошков. — Врешь! — крикнул Ушаков. — О том, что Пруссия может объявить войну России, говорил он? Правду нам говори, урод! Арестант скрипнул зубами, с полминуты молча смотрел на инквизиторов. — Так, намерение Пруссии — это не намерение Лопухина, — с язвительной гримасой ответил, наконец, он. — Об этом была речь. — Ах, гаденыш, он еще издеваться над нами вздумал! — вскричал Никита Юрьевич, кинулся к Мошкову. Хотел ударить в лицо, но парень отвернулся, получилось вскользь по уху. Князь принялся бить его по затылку, по шее, снизу норовил попасть в зубы, таскал за волосы. Иван отворачивался, закрывался руками и все никак не падал со стула. — Оставь, Никита Юрьевич, у нас для этого палач имеется, не надо у него хлеб отнимать, — недовольно скривился Ушаков. — Так, зовите палача — что с ним разговаривать! — раз по-хорошему не понимает, — тяжело дыша, ответил Трубецкой. — Успеется. Может, юноша нам и по доброй воле еще что расскажет, — невозмутимо улыбаясь, возразил Лесток. — Так, что говорил Иван Лопухин о войне с Пруссией? — обратился он к вытирающему кровь с разбитого носа Мошкову. — Говорил, может быть, король прусский захочет помочь принцу Иоанну, т.к. он его племянник, — угрюмо ответил Иван. — А он тогда воевать не пойдет… — А о том, что будет драться на стороне пруссаков, говорил? — Точно не помню… — качнул головой арестант и шмыгнул кровоточащим носом. — О том, как будет стараться вернуть трон малолетнему принцу, что говорил? — вкрадчиво спросил Лесток. — Таких разговоров не было, — твердо заявил Мошков, все время смотря на свои ноги. — Что ж, я думаю, юноша может пойти в камеру, отдохнуть, подумать хорошенько, — с издевательской лаской предложил коллегам Лесток. На том и порешили. В коридоре Мошков встретился с ведомым навстречу Ржевским. Они обменялись вопросительными взглядами. Иван с расстройства сплюнул под ноги и получил увесистый удар прикладом, с раздражением подумал: «Заварил Ванька кашу, всем теперь хлебать — не расхлебать».