Часть 8 Анна в Океане Бытия.

Она ожидала боли. Алексей рассказывал — когда его выбросило в прокол, он потерял сознание, а когда очнулся, всё болело. Анна готовилась к худшему. Сжалась внутренне, задержала дыхание, приготовилась терпеть. Но боли не было. Вместо этого — рывок. Будто кто-то схватил её за шиворот и дёрнул вверх с такой силой, что мир вокруг размазался в цветные полосы. Рязанцев, камера, излучатели, мерцающий свет — всё смешалось, завертелось, а потом погасло. Тьма. Анна открыла глаза — или ей показалось, что открыла. Здесь, в этом месте, трудно было понять, есть ли у неё вообще глаза. Она была. Но тела не чувствовала. Только сознание — острое, ясное, тревожное. Дезориентация ударила, как удар под дых. Она не понимала, где верх, где низ, есть ли здесь эти понятия вообще. Внутренний вестибулярный аппарат вопил, что она падает, но падения не было. Было движение. Её несло. Куда-то. С определённой, неумолимой скоростью. «Поток, — поняла она. — Коперник говорил. Поток через Океан Бытия». Мысли заметались, как испуганные птицы. Дети. Виктор Ильич сказал, что присмотрит за ними, но надолго ли? Тимка ещё такой маленький, он не поймёт, почему мамы нет. Светик будет плакать по ночам. Диана — та молчаливая, она будет ждать, затаив дыхание. И Алексей. Алёшка. Где он? Жив ли? Не ранен ли? Успел ли он понять, что случилось? Зовёт ли её? Думает ли о ней? Страх за детей. Решимость найти мужа. И — Анна не могла себе в этом признаться, но это было — чистое, холодное любопытство учёного. Где она? Что это за место? Как оно устроено? Какие законы здесь действуют? Эти три чувства бились в ней, сменяя друг друга, накладываясь, сталкиваясь. Но постепенно тьма начала успокаивать. Не было звуков. Не было света. Не было ничего, что могло бы отвлечь или напугать. Только она и бесконечная пустота. И в этой пустоте мысли, которые ещё минуту назад метались хаотично, начали замедляться. Выстраиваться в линии. Становиться спокойными, ровными, как показания приборов в штатном режиме. «Дыши, — сказала она себе. — Ты учёный. Ты готовилась. Ты знала, на что идёшь. Твой муж там, впереди. Ты найдёшь его». Она сосредоточилась на этом. На цели. И хаос внутри утих. Анна плыла в темноте, и впервые с момента входа в прокол ей стало… почти спокойно. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни? Здесь время текло иначе — или не текло вовсе. Но вдруг она ощутила. Кто-то был рядом. Не вид, не слух — что-то глубже, древнее. Шестое чувство, которое в обычном мире дремлет, а здесь проснулось. Кто-то смотрел на неё. Не враждебно. Скорее — с любопытством. Как котёнок, который впервые увидел человека и ещё не решил, подходить или нет. Анна напряглась. — Кто здесь? — спросила она. Голоса у неё не было — только мысль. Но мысль прозвучала чётко, громко, приказывая. Ответа не последовало. Только ощущение, что присутствие стало ближе. А потом — касание. Лёгкое. Мягкое. Будто кто-то прикоснулся к её руке пушистой лапкой. Анна вздрогнула — насколько можно вздрогнуть в этом месте. — Кто здесь? — повторила она, и в голосе (мысли) прозвучала тревога. — Отвечай. И тогда пришёл образ. Не слова. Не звук. Чистый, яркий, трёхмерный образ, вплавленный прямо в сознание, как голограмма. Сначала Анна подумала — кошка. Очертания были знакомы: грациозный силуэт, мягкие движения, пушистая шерсть. Но, приглядевшись, она поняла — странная кошка. Не такая, как на Земле. Шерсть — белая, чистая, как свежевыпавший снег, переливающаяся серебром. Уши — длинные, с кисточками на концах, больше, чем у рыси. Глаза — огромные, радужные, переливающиеся всеми цветами, какие только можно представить, и ещё теми, которых нельзя. Шесть пушистых хвостов, каждый длиннее её тела, плавно покачивались в невидимом течении. Усы — длинные, изогнутые, дрожащие на концах. И нос — розовый, влажный, необычно подвижный, будто зверь принюхивался к ней, к её сути. Анна замерла. Восхищение — вот что она почувствовала. Чистое, детское, искреннее. Она всегда любила кошек. С детства, сколько себя помнила. А эта… эта была совершенством. Живой сказкой, сотканной из света и пуха. — Какая ты…красавица.. — мысль сорвалась прежде, чем она успела её остановить. Зверь склонил голову набок. Огромные радужные глаза смотрели на неё с любопытством и… доверием? Будто он знал её. Будто ждал. Анна осторожно, боясь спугнуть, протянула руку — мысленную, но настоящую здесь, в этом месте. — А ты меня не обидишь, кошечка? — спросила она. Зверь расширил глаза. В его взгляде было столько удивления, что Анна почти услышала: «Да как ты могла такое подумать?» Она улыбнулась. И коснулась. Шерсть оказалась мягче, чем она могла представить. Не просто пушистая — текучая. Пальцы утопали в ней, как в облаке. Анна осторожно, боясь сделать больно, начала чесать зверя за ухом. Она знала, как это делается. С детства. Сначала — лёгкие, круговые движения. Потом — чуть сильнее, когда кошка начинает мурлыкать. Зверь мурлыкнул. Громко, раскатисто, от всей груди. И прижался к её руке, подставляя голову, шею, подбородок. Шесть хвостов задвигались быстрее, обвивая её запястья, щекоча кожу. Анна не выдержала. Она подхватила зверя на руки — он оказался удивительно лёгким, почти невесомым — и прижала к груди. Зверь заурчал громче. Прижался мордой к её шее, ткнулся мокрым носом в ямочку под ключицей, замер на мгновение — будто прислушивался к её сердцу — а потом обмяк, довольный. — Какая же ты милая, — прошептала Анна. — Такая милая кошка… Она гладила его по спине, перебирая пальцами серебристую шерсть, и чувствовала, как напряжение уходит из неё. Страх. Тревога. Всё, что копилось днями, неделями, пока она готовилась к переходу, пока оставляла детей, пока шла в неизвестность. — А давай я тебя назову как-нибудь, — сказала она. — У тебя есть имя? Зверь поднял голову. В его радужных глазах промелькнуло что-то… вопросительное. Будто он говорил: «Назови. Я приму любое, потому что оно будет от тебя». Анна задумалась. — Знаешь, — сказала она тихо, — у меня в детстве была кошка. Я её очень любила. Она спала со мной, провожала в школу, встречала из школы. Когда она умерла… я очень горевала. Долго. Плакала по ночам, чтобы родители не слышали. — Она усмехнулась уголком губ. — Её звали Мари. Она подняла зверя к лицу, заглянула в его огромные глаза. — Я назову тебя Мари, — сказала она. — Хорошо? И в этот миг случилось нечто. Глаза зверя вспыхнули. Не светом — цветом. Радужка засияла, переливаясь золотом, серебром, всеми оттенками, которые Анна не могла назвать. А на лбу, прямо между огромными ушами, появился символ. А. С завитушками. С хвостиком, который закручивался вверх, как у её подписи. Её личной подписи, которой она ставила пометки в лабораторных журналах, которой подписывала письма, которой рисовала на полях, когда задумывалась. Её буква. Анна замерла. А потом почувствовала. Связь. Невидимая нить, тонкая, как паутина, но прочная, как канат, протянулась от неё к этому зверю. Она чувствовала его. Не мысли — чувства. Привязанность. Доверие. Радость. И ещё что-то, чему она не могла подобрать названия — преданность? любовь? Зверь снова прижался к её груди. Урчание стало тише, но не исчезло — оно превратилось в ровный, успокаивающий гул, который вибрировал где-то глубоко внутри. — Мари, — сказала Анна. — Моя Мари. Она говорила. Долго. Сбивчиво. Вслух или мысленно — она не знала, но Мари слушала. Внимательно, наклонив голову, шевеля длинными усами. — Я всегда хотела взять кошку домой, — говорила Анна, гладя Мари по спине. — Но у Светика аллергия на мех. Кашляет, чихает, глаза краснеют. Врач сказал — нельзя. — Она вздохнула. — Поэтому я тайно от всех подкармливаю кошек, которые живут рядом с домом. Серёжка — он рыжий такой, нахальный — всегда ждёт меня у подъезда. А Мурка — старая, пугливая, но ласковая. Я им корм покупаю, ветеринара иногда вызываю, если кто заболеет. Алёшка смеётся, говорит, что у меня вторая семья. Она улыбнулась, вспомнив, как Алексей дразнил её. — Алёшка — это мой муж, — сказала она. — Он… он пропал. Там, в лаборатории. Эксперимент пошёл не так, и его выбросило сюда. В этот Океан. Я пошла за ним. Она прижала Мари крепче. — Я найду его, — сказала она, и в её голосе зазвучала сталь. — Что бы ни случилось, что бы ни ждало меня там, в этом мире. Я найду его. И верну домой. К детям. К Светику, к Диане, к маленькому Тимочке. Они ждут. Они не понимают, почему папа исчез, почему мама ушла. А Светик… Светик сказала деду, что папа «полностью исчез». Откуда она это знает? Она же маленькая совсем. Голос её дрогнул. — Я боюсь, Мари, — призналась она. — Боюсь, что не успею. Боюсь, что они вырастут без нас. Боюсь, что Алёшка… что с ним что-то случилось, пока я шла. Но я не могу остановиться. Я должна идти. Ты понимаешь? Мари подняла голову. Её огромные глаза смотрели на Анну с такой серьёзностью, что у той перехватило дыхание. Зверь мурлыкнул — тихо, мягко, будто говорил: «Понимаю. Иди. Я с тобой». Анна продолжала говорить. О детях, о муже, о своей работе, о том, как они с Алексеем познакомились, как поженились, как ждали каждую дочку, как радовались Тимофею. О том, как она боялась, что не справится, но справилась. О том, как он поддерживал её, когда она уходила в науку, как она поддерживала его, когда ему было тяжело. Мари слушала. Урчала. Тёрлась о её грудь. И в какой-то момент Анна заметила это. С Мари сыпались искры. Золотые, маленькие, похожие на светлячков. Они падали на неё — на её суть, на её источник, туда, где в ней теплилось что-то главное, самое глубинное. Искры кружились вокруг, вращались, собирались в четыре маленьких сгустка света. Четыре искры. Анна не поняла, что это значит. Но почему-то ей стало тепло. Спокойно. Правильно. Она говорила. И говорила. И говорила. И незаметно для себя заснула. А странный поток чего то нёс её дальше Она проснулась рывком. Сердце колотилось где-то в горле, руки судорожно сжались, пытаясь удержать то, чего уже не было. Мари исчезла. — Мари? — позвала Анна. Мысль прозвучала громко, тревожно. — Мари, ты здесь? Тишина. Она мысленно огляделась — насколько можно оглядеться в этом месте без глаз и без тела. Ничего. Только тьма и ощущение движения. Поток. Он стал быстрее. Раньше её несло медленно, плавно, как по спокойной реке. Теперь скорость нарастала. Тьма вокруг начала сгущаться, уплотняться, и впереди, где-то на границе восприятия, появилась точка. Свет. Маленький, далёкий, но неумолимо приближающийся. Точка росла. Становилась пятном. Пятно разгоралось, превращалось в ослепительный шар, который уже не закрыть, не отвести взгляда. Скорость стала невыносимой. Анна чувствовала, как её суть растягивается, сжимается, деформируется под напором света. «Алексей! — успела подумать она. — Я иду!» Свет поглотил её. Сознание меркло, но не сразу. В последний миг, перед тем как тьма сменилась чем-то другим, она почувствовала. Где-то рядом, совсем близко, в этом же свете, в этом же потоке — он. Алексей. Живой. Настоящий. Рядом. А потом — ничего.