Глава 1. В тишине приборов.

Глава 1. В тишине приборов. С Сашей мы никогда не были близкими подругами — так, обычные одноклассницы, которые могли перекинуться парой фраз на перемене или сесть за одну парту, если остальные места уже заняты. Но после того, как из их семьи ушёл отец, всё переменилось: те девчонки, что раньше вились вокруг неё с дежурными улыбками, отвернулись одна за другой, будто её горе было заразным, будто оно делало её неудобной для общения. Я не могла спокойно наблюдать, как рушится внутренний мир Саши, как она день за днём становится всё тише и бледнее, и потому сначала просто написала ей в Telegram — коротко, без лишних слов, просто чтобы она знала, что я рядом; потом доверие переросло в голосовые сообщения, в длинные кружки, которые я слушала, лёжа в темноте общежития, а после мы начали выходить гулять, болтали о всякой ерунде и о совсем не ерундовых вещах, сблизились, и всё будто бы стало налаживаться. Я училась на первом курсе университета, и это время оказалось выматывающим до такой степени, что даже один свободный час приходилось выкраивать с боем, отнимая его у конспектов, дедлайнов и бесконечных практических. Но одно сообщение от Саши заставило меня сорваться из-за рабочего стола, где горела настольная лампа, освещая горы исписанных листов, и сесть в такси, даже не успев переодеть домашнюю толстовку; я ехала в больницу — её мама попала в реанимацию, и это звучало настолько чудовищно, что я просто не позволяла себе думать о худшем, пока такси мчалось по вечернему городу. Саша встретила меня у стойки регистрации и вцепилась худыми, почти прозрачными пальцами в мои плечи, пытаясь спрятать слёзы, но не успев — они уже текли по её щекам, и она даже не вытирала их, будто силы кончились на что-то, кроме того, чтобы просто стоять и держаться за меня. Я сохраняла спокойствие, хотя внутри всё тряслось от осознания того, что происходит что-то по-настоящему страшное, и она потянула меня за руку через длинный больничный коридор с белыми стенами и кафельным полом, отражающим лампы дневного света; мы зашли в палату, и я посадила Сашу на стул у кровати, где под одеялом лежала её мама с закрытыми глазами и бледным лицом, гладила Сашу по спине и говорила что-то спокойное, бессмысленное, лишь бы заглушить тишину, которую нарушали только пищащие приборы и тикающие часы на стене. Я гладила Сашу по спине, чувствуя, как под тонкой тканью кофты проступают лопатки, и говорила что-то бессмысленно-успокаивающее, пока она не подняла на меня покрасневшие глаза. — Я так боялась, что ты не приедешь, — сказала она тихо, почти шепотом, будто боялась разбудить мать. — У меня больше никого нет. Совсем. — Я здесь, — ответила я, не зная, что ещё можно сказать в такой момент, когда любые слова кажутся пустыми. — Ты же знаешь, я приеду, что бы ни случилось. Саша кивнула и снова уткнулась лицом в моё плечо, а её пальцы судорожно сжимали край моей толстовки, будто я была единственной ниточкой, удерживающей её в реальности, которая только что перестала быть безопасной. — Мама не приходила в себя с утра, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Врачи ничего не говорят, только смотрят на приборы и хмурятся. Я боюсь спрашивать, потому что вдруг они скажут что-то такое, после чего уже нельзя будет жить как раньше. — Ты не одна, — сказала я, поглаживая её по спине круговыми движениями, как когда-то давно моя мама успокаивала меня после ночных кошмаров. — Слышишь? Что бы ни случилось, ты не одна. Она не ответила, только всхлипнула ещё раз и затихла, и мы сидели так под писк приборов и тиканье часов, пока тишину не разорвал удар в дверь — она распахнулась с такой силой, что ударилась о кафельную стену и едва не отскочила обратно. Я знала, что это её брат, хотя ни разу не видела его вживую; он влетел в палату в ярости, не замечая ни меня, ни Саши, кинулся к матери, сдавливая её холодную ладонь своими горячими пальцами, и выкрикнул что-то резкое, а потом перевёл взгляд на меня и крикнул: «Выйди». Я не стала испытывать судьбу и не пыталась ничего объяснять — просто встала, вышла за дверь и послушно, с невозмутимым видом, закрыла её за собой, оставляя их наедине. Прислонившись спиной к прохладной стене коридора, я не могла понять одного: как родной человек, брат, мог приехать в больницу позже какой-то подруги, с которой Саша сблизилась всего несколько месяцев назад; я даже не могла вспомнить, как его зовут, да и не хотела — в тот момент это казалось совершенно неважным. За дверью послышался плач — скорее истерика Саши, а следом крики этого светловолосого парня, грубые и срывающиеся на рык; я отошла чуть дальше по коридору и встала у стены, решая не вмешиваться, но на всякий случай держась так, чтобы дверь не задела меня, если снова распахнётся. Крики стихли довольно быстро, остались только всхлипывания, тихие и надрывные, а потом дверь открылась, и он вышел, даже не взглянув на меня — только короткий, колючий взгляд на мгновение задержался, полный гнева и молчаливого приказа не соваться обратно; я почувствовала в этом взгляде что-то похожее на снисходительное похваление, будто он говорил: «Ты сделала правильно, что ушла, и вообще лучше бы тебя здесь не было». Я терпеть не могла такое выражение — когда тебя оценивают как помеху, не зная ни тебя, ни того, почему ты здесь оказалась. Он ушёл быстрым шагом, не закрыв за собой дверь, и скрылся в слепящем свете больничных ламп, а я заглянула в палату и увидела Сашу у окна — её плечи содрогались от беззвучных рыданий, и она смотрела на парковку внизу, где тот самый парень садился на мотоцикл; его фары осветили асфальт красным светом, оставляя после себя только задымлённый воздух, который медленно таял в холодном воздухе больничного двора. Я подошла к Саше и обняла её за плечи, чувствуя, как мелко дрожит её тело, и мы вместе смотрели в окно на то, как он уезжает. — Саш, — тихо спросила я, не решаясь нарушать тишину, но понимая, что молчать дольше нельзя. — Он не тронул тебя? Пока меня не было? Она покачала головой, не оборачиваясь, и её голос прозвучал глухо и устало, будто она говорила во сне. — Нет, он никогда меня не трогал. Он просто… не умеет иначе. Он кричит, когда боится. Это единственное, что он умеет. Я не знала, что ответить на это, потому что кричать на сестру у постели матери в реанимации — это было за гранью моего понимания, но я промолчала, решив, что сейчас не время для расспросов и тем более для осуждения. — Ты в порядке? — спросила я вместо этого, хотя видела, что она далеко не в порядке, и вопрос был глупым, но другого у меня не нашлось. Саша наконец повернулась ко мне, и в её глазах всё ещё стояли слёзы, но в них не было обиды на брата — только какая-то странная, выматывающая усталость от того, что всё это уже случалось раньше и, наверное, случится снова. — Я просто хочу, чтобы мама очнулась, — сказала она тихо, и в этом желании было так много боли, что я перестала думать о её брате, о его криках, о его мотоцикле и о том, как он сбежал, оставляя сестру одну. Я снова обняла её, и мы стояли у окна до тех пор, пока красный свет на парковке не погас окончательно, а задымлённый воздух не рассеялся без следа. Мы стояли молча, и я всё думала об этой истории, но так и не понимала, что на самом деле движет тем парнем — злость, страх или что-то ещё, о чём я не имею ни малейшего понятия.