Глава 8. Объятия скорости.

Глава 8. Объятия скорости. Следующая неделя после такого яркого вечера на даче тянулась в постоянном ожидании — не то чтобы продолжения, а чего-то похожего, что заставило бы сердце биться так же часто, как тогда, под музыку и мерцание гирлянд, — только я сама себе боялась признаться, чего именно я хочу: такого же потрясного вечера с новыми знакомствами и безумными танцами или просто увидеть его, того, кто смотрел на меня сквозь толпу, пока его девушка прижималась к его плечу. Я отгоняла эти мысли, говоря себе, что незачем заводить себя и его, когда можно существовать спокойно вдали друг от друга, когда проще не искать встреч и не придумывать поводов, чем потом мучиться вопросами без ответов. Так я думала до одного вечера, когда поняла, что сегодня с Сашей не смогу встретиться — она сказала, что занята, не объясняя причин, потому что торопилась куда-то, и бросила короткое «потом перезвоню», даже не дождавшись моего ответа. Я сидела в комнате и листала ленту в телефоне, когда зашла Рита — без обычного пафоса, без своей королевской осанки, и я посмотрела на неё пристально, пытаясь понять, что изменилось в её настроении или в их негласных отношениях. Она стояла ко мне спиной, перебирая что-то в шкафу, и сказала как бы невзначай, будто проверяла, слышу ли я: — Сегодня в девять будет движуха. Я молчала, не зная, что ответить и зачем она вообще мне это говорит, если обычно мы не пересекались нигде, кроме этой комнаты. — Пойдём вместе, — сказала она, и я встала и тоже подошла к шкафу, потому что внутри меня что-то щёлкнуло — может быть, скука, может быть, надежда, — и я ответила: — Давай. Рита добавила, не глядя на меня: — Прости за прошлый раз. И сразу же, не дожидаясь моего ответа, продолжила, что нужно в темпе собираться, потому что время ограничено, и я кивнула, думая о том, что у неё всё-таки есть совесть и ей самой неудобно за тот странный диалог. Я начала выбирать вещи и через несколько минут стояла перед зеркалом в джинсах и чёрной кофте с вырезом на плечах и ключицах — в рамках приличия, с длинными рукавами, которые доходили до половины ладони, и обычно я носила эту кофту с джинсовкой поверх или под пальто, но сегодня я не побоялась и вышла из комнаты ещё быстрее, чем Рита. Мы доехали на такси, и как только вышли, Рита рванула со всех ног в сторону шума и света, крикнув на бегу: — Давай за мной! Я шла спокойно, не торопясь, и когда добралась до места, люди уже выстроились в полукруг и кричали слова поддержки, и я увидела его — он сидел на мотоцикле уже со шлемом на голове, и только сегодня шлем был ярким, и в свете фар было не понять, жёлтые на нём полосы или всё-таки зелёные. Рита терлась в начале толпы, протиснувшись между заинтересованными зрителями, и я успела рассмотреть только пару черт его фигуры, а потом они стартовали, и я потеряла его из виду в мелькании фар и теней. Он не увидел меня — даже если бы смотрел в упор, слишком много народа, слишком далеко и слишком отстранённо стояла я, но меня это почему-то не расстроило, потому что я сама не знала, хочу ли быть замеченной. Следующие минуты я стояла и с замиранием сердца впитывала каждое слово ведущего о течении гонок, о том, кто ведёт, кто отстаёт, кто рискует, а кто играет по правилам, которых нет. Они стартовали с каким-то парнем в полностью чёрном мотоцикле почти вровень, но Лайм проиграл на долю секунды — и этого хватило, чтобы восторженная толпа кинулась в сторону победителя, оставляя его одного на асфальте с погасшими фарами. Я видела, как он снимает шлем, как сдерживает весь гнев, который не выплеснулся наружу, а накопился за время гонок и теперь давил изнутри, и его мокрые волосы прилипли ко лбу, и в этом было что-то завораживающе-уязвимое, что заставило меня не отводить глаз. Меня окликнула Саша, которая стояла рядом с ним и что-то говорила ему — скорее всего, слова поддержки, — и я помахала ей, и в этот момент он тоже посмотрел на меня, и между нами было не больше двадцати метров, но эта дистанция казалась одновременно огромной и ничтожной. Он смотрел не отрываясь, и я заметалась глазами по людям вокруг него, пытаясь понять, кто ещё с ним, но не нашла ни Риты, ни других симпатичных девушек, которые так искали его внимания на прошлой вечеринке. Я последний раз посмотрела на них с Сашей — она снова принялась что-то говорить, а он продолжал смотреть на меня, и мимо этого взгляда проходили люди, проезжали мотоциклы, проносились чужие жизни, но он не отводил глаз, и я смутилась окончательно, потому что не знала, что делать с таким вниманием, и пошла быстрым шагом туда, откуда привезло такси. Я шла по тротуару, стараясь унять бешеный стук сердца, замедляла шаг и глубоко вдыхала холодный вечерний воздух, и мимо меня пролетали машины и мотоциклисты, возвращающиеся с гонок, но я не смотрела на них, потому что думала о его взгляде — долгом, тяжёлом, непонятном. И вдруг произошло то, от чего хотелось взлететь в воздух: он обогнал меня на несколько метров и остановился, не выключая фары, и я сразу узнала его. Я дошла до его уровня и встала, глядя на него, и он поднял с глаз чёрное стекло, взял шлем для пассажира и протянул его мне правой рукой — без слов, без объяснений, будто мы договаривались об этом ещё неделю назад и он просто выполняет обещание. Я просто взяла шлем в руки и покрутила его немного, сомневаясь, правильно ли всё это, не ошибка ли это с его стороны, не шутка ли, но в следующие секунды я надела его на голову и затянула ремни, чувствуя, как он плотно облегает мои щёки. Я подошла ближе и встала совсем близко к нему, заглядывая в его глаза, и он смотрел спокойно, без вызова и без насмешки, просто ждал, когда я сделаю следующий шаг сама. Я забралась за его спину неумело, не зная, куда поставить ноги и как держаться, и несколько секунд решалась прижаться к нему, потому что знала, что без этого никак — мотоцикл не прощает нерешительности и страха, и если я хочу поехать, я должна довериться ему хотя бы на время этой поездки. Я обхватила его торс, коснувшись пальцами его мотокуртки, и он взял мои руки и поднял их выше, прижимая их к своей груди сильнее, и сердце моё совсем заходилось от каждого прикосновения его рук в жёстких перчатках, которые так не вязались с этой почти нежностью. Он зашумел мотоциклом и двинулся немного вперёд, и от этого я, как он и планировал, прижалась ещё сильнее, на короткое мгновение прислонившись всей грудью к его спине, и мне показалось, что я чувствую тепло его тела даже через толстую куртку. Он тронулся с места, и мы поехали размеренно, без гонок, и я подумала, что он решил не пугать меня в первый раз, давая привыкнуть к скорости и вибрации, к ветру, который бил в забрало шлема, и к его спине, которая стала моим единственным ориентиром в этом новом мире. Сначала было страшно и необычно — каждое движение мотоцикла отдавалось в моём теле, и я боялась, что он почувствует, как дрожат мои руки, — но потом я привыкла и смотрела сначала на его шлем, потом кидала взгляды на его руки, сжимающие руль, потом на дорогу, но вниз смотреть было всё равно страшно, поэтому я смотрела на окна домов, которые проплывали мимо разноцветными квадратами. Совсем скоро мы оказались у входа в моё общежитие — я узнала эту улицу и этот фонарь, который всегда мигал, но никто не вызывал мастера, — и он остановился, и я разжала смертельную хватку, только сейчас поняв, что всё это время давила на него слишком сильно, сильнее, чем планировала, и сильнее, чем должна была, но он молчал и ни разу не сказал мне ослабить руки. Я слезала первой, он терпеливо ждал, пока я неуклюже сползу с сиденья, и встала на асфальт, глядя, как он легко слезает с мотоцикла, ставит его на подножку и не выключает фару, чтобы хоть что-то освещало тёмную парковку. Мы одновременно сняли шлемы, и я отдала его ему в руки, чувствуя, как дрожат мои пальцы, но надеясь, что в темноте этого не видно. — Спасибо, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо после шлема. — Это было… Я замолчала на долю секунды, подбирая слово, которое точно передало бы то, что я чувствовала, и сказала в итоге то, что пришло первым: — …невероятно. Он молчал, принимая мои слова без усмешки, без колкости, просто кивнул, и я поняла, что ему не нужно от меня ничего, кроме этой честности. — Завтра в шесть подъеду, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос и не как приказ, а как простая констатация того, что он решил, и я кивнула, не думая, потому что внутри меня всё кричало «да», даже если голос молчал. Я развернулась и пошла ко входу в общежитие, не оборачиваясь, но чувствуя спиной, что он стоит и смотрит мне вслед, и этот взгляд был тяжелее любого слова. Когда я зашла в комнату и подошла к окну, он уже уехал, и парковка опустела, и я села на кровать, а потом упала на подушку и закрыла глаза, потому что душа рвалась на части от вопросов, на которые у меня не было ответов. Он пригласил меня на что? Что это был за вечер откровений, где он сначала проиграл гонку, а потом молча протянул мне шлем и повёз домой, не требуя ничего взамен? Я задавала себе эти вопросы и тут же думала, что, может быть, он такой спокойный из-за проигрыша — ему нужно было отвлечься, а я просто оказалась рядом, — и что завтра он одумается и вообще не приедет, и тогда всё встанет на свои места, и я перестану ждать того, чего не случится. Я вспоминала поездку — как сердце заходилось от каждого поворота, как я вжималась в его спину и боялась, что он почувствует, как сильно мне нравится это безумие, — и думала о том, что это было так, что было приятно до дрожи, и я призналась себе в этом честно, впервые без внутреннего спора. Он предложил мне это не из-за чьей-то просьбы и не из чувства долга, а просто из своего желания — я чувствовала это в том, как он протянул мне шлем, как ждал, пока я сяду, как поправил мои руки, — и я подумала, что хотела бы ещё хоть раз так закончить свой день: с ветром в лицо, с его спиной перед глазами и с ощущением, что я лечу, даже когда мотоцикл стоит на месте. Я закрыла глаза и провалилась в сон с этой мыслью, и мне не снилось ничего — только темнота и его взгляд сквозь толпу, который я так и не смогла расшифровать.