Глава 9. Тайна сумерек.

Глава 9. Тайны сумерек. Следующий день был мучительным для меня, потому что я не знала, к чему быть готовой — к тому, что он приедет и мы снова будем молчать, напряжённо и колко, или к тому, что он не приедет вовсе, оставив моё ожидание пустым и глупым, — тем не менее стрелки на часах летели, и совсем скоро я уже стояла на улице, перебирая собственные пальцы от волнения, которое никак не удавалось унять глубокими вдохами. Я утешала себя мыслями, что просто вышла на пятнадцать минут раньше назначенного времени, что он ещё приедет, что не стоит накручивать себя раньше времени, но внутри всё равно жило противное сомнение, которое шептало, что он мог передумать и забыть про нашу встречу. Я то и дело смотрела в телефон, то в своё отражение в пыльном зеркале на первом этаже общежития, и только сейчас поняла, что нарядилась для него — надела облегающее платье по колено и джинсовку сверху, — но в этом платье нельзя сесть на мотоцикл, и паника коротко кольнула где-то в груди. Я глянула на часы, подумала «поздно», и желание сорваться с места и скрыться в комнате было настолько жутким, что я уже сделала полшага к двери, но в этот момент из-за поворота выехала знакомая машина и затормозила прямо у моих ног, и счастью моему не было предела, когда я увидела железный кузов, а не мотоцикл, но в то же время надежда ещё раз прижаться к его спине на скорости провалилась, и от такого смешения чувств я не выразила ни радости, ни расстройства, а просто встала в ступор посреди тротуара. Я уверена, что он не заметил моих метаний, потому что вышел из машины и подошёл ко мне первым, сказав короткое «привет», а я от волнения отчеканила «привет» в ответ, будто отвечала на экзамене строгому преподавателю. Он подошёл к пассажирской двери, открыл её и жестом пригласил сесть, и я села, потом подняла обе ноги и разом поставила их в салон, почувствовав себя дамой из старых фильмов, где героинь всегда усаживали с королевской грацией. Он захлопнул дверь, быстро обошёл машину, сел за руль и сразу поехал, не глядя на меня, а я смотрела, но не открыто, а делая вид, что мне правда интересен плакат на стене с призывом взять ипотеку или ларёк с сигаретами, мимо которого мы проезжали, и это дало мне шанс подробно рассмотреть его чёрную мотокуртку с белой полосой на груди, которая была не застёгнута, и вязаный свитер шоколадного цвета, который выглядел мягким и тёплым. Думаю, он догадывался, что смотрю я вовсе не в окно, но всё ещё смотрел исключительно на дорогу, не поворачивая головы, и это молчание начинало давить сильнее любых колкостей. Он ехал целенаправленно и быстро, и я чувствовала, что он пережил вчерашнее поражение и теперь способен опять сказать что-то, что могло бы меня задеть, но он молчал, и это задевало ещё больше, потому что я не знала, чего ждать от этой тишины. Он оставил машину на парковке на улице Гоголевская — знакомой мне, но я была здесь всего пару раз, — и я вышла сама, одёргивая платье, и встала как солдат смирно, ожидая приказа или хотя бы намёка, куда нам идти. Он встал спереди машины, нажал на ключ, и боковые зеркала сложились с тихим механическим шорохом, а потом он сказал просто: — Пошли. Я подошла к нему, он подождал, пока я поравняюсь, и мы зашагали вместе, не касаясь друг друга, но и не расходясь слишком далеко. Навстречу нам шли влюблённые пары, держащиеся за руки, дети на самокатах, которые визжали и мчались, не разбирая дороги, и все эти люди яростно обсуждали свои мысли, перебивая друг друга и смеясь, а мы молчали, и я не знала, что можно сказать нового, когда старого и так не было, чтобы можно было его продолжить. Мы дошли до конца улицы не спеша, и он наконец призвал совесть и вспомнил, что я жду от него хоть какого-то шага навстречу, и сказал: — В пятницу вечером новый заезд. Потом помедлил, будто взвешивал слова, и спросил: — Придёшь? — Приду, — ответила я, смотря, как наши кеды шагают в одном ритме, будто мы уже давно научились двигаться синхронно, даже не обсуждая этого. Он не терял надежду разговорить меня и спросил: — Ты не осуждаешь отсутствие правил в твоём правильном мире? Это было не колкостью, но и не просто интересом — очередная проверка, и она поймала меня врасплох, и я потеряла ту лёгкость, которая появилась было после его приглашения на заезд. — Моя жизнь далеко не правильная, — начала я, запинаясь, и замолчала, потому что не знала, как закончить эту мысль, но потом добавила: — Я застываю на месте от того, как вы пролетаете повороты. И замолчала, оставив свои философские рассуждения на этом, потому что боялась сказать лишнего. Он спросил уже без напряжения в голосе, почти спокойно: — Даже не скажешь про риски? — Ты не боишься рисковать, — сказала я и тут же поняла, что это глупость, хотя бы потому, что отошла от своего плана не говорить про него при нём, и поэтому добавила, стараясь перевести разговор в общее русло: — Я про всех, кто гоняет. — А ты сама стала бы рисковать? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то новое, чего я не слышала раньше. Я ответила многозначительно, глядя прямо перед собой: — Рискнула бы только раз. И оставила эту фразу висеть в воздухе, чтобы он расценивал её как хочет. — Тебя пугают постоянные риски? — спросил он, и я поняла, что он понял, про кого мы на самом деле говорим, и решила ответить прямо. — Я думаю, тебе победа нужна была не для выброса адреналина. Я знала, что попала в точку, потому что он замолчал на несколько долгих секунд, и в этом молчании было больше признания, чем в любых словах, — за поражением стояло не просто вторая строка с его именем в результатах заезда, а что-то глубоко личное, что я не хотела трогать сейчас, но оно само выплыло наружу. Тем временем Арбат подходил к концу, золотые лучи заходящего солнца сменились сумерками, и повеяло холодом, от которого мои незащищённые руки покрылись мурашками. Он попытался скрыть, что я права, за шуткой: — Ты слишком скучно живёшь, чтобы философствовать ещё и на эту тему. Я промолчала, потому что мы оба знали, что я права, просто он не признавал этого, а я не собиралась давить на него признанием. Я засунула ладоши в карманы джинсовки, но выглядело это несуразно, потому что карманы были маленькими, а платье коротким, поэтому я просто шла дальше и смирилась с тем, что пальцы скоро онемеют окончательно, но жаловаться не собиралась. От него невозможно было спрятать ни единого жеста — он замечал всё, даже то, как я потирала руки, стараясь согреть их друг о друга, и когда мы прошли ещё одну часть улицы, он сказал: — Подожди тут. Я так и осталась стоять посреди улицы, проводив его взглядом до кафе на другой стороне, и прохожие обходили меня как фонарный столб, но я ждала, подозревая, зачем он туда пошёл, и не ошиблась. Он вышел через несколько минут с двумя стаканчиками кофе, и я смущённо улыбнулась, впервые за весь вечер, потому что этот жест был настолько простым и человеческим, что все мои защиты разом рухнули. Он смотрел добро — без насмешки, без вызова, — и протянул один стаканчик мне. Его руки были тёплыми, а мои — красными, ледяными, с не сгибающимися пальцами, и он отпустил стаканчик только тогда, когда убедился, что я его не уроню, хотя в моей голове теплилась надежда, что он ждёт не этого, а просто хочет как можно дольше стоять, чувствуя тепло от стаканчика и касание наших пальцев, которое длилось всего пару секунд. Это было мило для него — я бы даже сказала несвойственно, хотя на самом деле я не знала его настолько хорошо, чтобы судить, на что он способен, а на что нет. Я сделала первый глоток и поняла, что это вовсе не кофе, а чай с молоком — сладкий, тёплый, идеальный для такого вечера, и он смотрел на мою реакцию с интересом, будто гадал, угадал ли он с выбором. — Спасибо, — сказала я, и мы зашагали дальше, ещё медленнее, чем раньше, потому что теперь у нас в руках были стаканчики, и спешить было незачем. Я то и дело поглядывала, как пар от чая оседает на его уложенных светлых волосах, делая их влажными на кончиках, и как он кидает взгляды на меня при каждом глотке, будто проверяя, пью ли я ещё или уже закончила. Мы даже поиграли без слов — отпивали одновременно несколько раз, изображая чоканье в воздухе, и смотрели при этом в самые зрачки друг друга, не отводя глаз, и в этой детской забаве было что-то до боли интимное, что заставляло сердце биться чаще. Но через несколько минут мы снова шли молча, и я не решалась спросить у него что-то ещё, потому что то, что мы уже сказали за эти несколько двусмысленных вопросов, было достаточно, и даже больше, чем если бы мы говорили ни о чём без остановки. Это было слишком романтично, и любой человек, увидевший нас со стороны, сказал бы, что мы определённо пара, но между нами была сплошная неопределённость — ни имён, ни статусов, ни обещаний. «Между нами, — подумала я, пробуя это словосочетание на вкус, и тут же одёрнула себя. — Есть я, а есть он. И не больше». Я решила не терять голову от такого простого жеста внимания, как чай на прогулке, но внутри уже всё кипело, и запретить себе чувствовать было так же невозможно, как запретить дождю идти. Мы вернулись в начало пути, подошли к машине, и он снова усадил меня, спокойно ожидая и впитывая каждое моё движение. В этот раз он посмотрел на меня, и только потом поехал медленно, не пролетая светофоры на последние секунды зелёного, и эта медленность была почти нежностью, хотя он ни разу не прикоснулся ко мне. Мы стояли всё у той же лавочки у моего общежития, и сидя в машине, я сказала тихо: — Пока. — Пока, — ответил он так же спокойно, и я вышла на холодный воздух, чувствуя, как улетает земля из-под ног, будто я только что сошла с американских горок. Я поняла, что влюбилась окончательно и бесповоротно, и что ради него готова рисковать далеко не один раз, и я наконец призналась себе в этом честно, без внутреннего спора и без попыток спрятаться за равнодушием. Но если бы я знала, что действительно нужна ему, то нырнула бы в эти чувства с головой, не раздумывая ни секунды, — а сейчас не было ни намёка на большее, ни обещания, ни даже простого «до завтра», и я не знала, пропустила ли что-то важное или просто придумала то, чего не существует. Прощаться с ним было грустно, потому что мне было хорошо и непередаваемо приятно, и я не хотела, чтобы этот вечер заканчивался, но он закончился, и я осталась одна на пустой улице с теплом в груди и  с сердцем, которое билось где-то в горле.