Глава 16. Сорвавшиеся в одночасье.

Глава 16. Сорвавшиеся в одночасье. Следующий день выдался загруженным и тяжёлым, просто потому что понедельник, и даже свежий воздух за окном университета не спасал от ощущения, что вся неделя уже летит под откос, а вчерашние гонки и его взгляд, которым он смотрел на меня после победы, всё ещё закипали в голове, мешая сосредоточиться на лекции по философии, которую я слушала одним ухом. А завтра вторник, и вечером он узнает последнюю — даже не тайну, а скорее недосказанность обо мне, потому что скрывать тут нечего, но я хотела, чтобы он увидел меня с моим любимым занятием так же неожиданно, как я однажды увидела его на мотоцикле в окне больничной палаты, и чтобы этот момент стал для него таким же ярким, как для меня тот красный свет на парковке. Вообще дела обстояли очень просто и даже по-своему самобытно: с физкультурой я не ладила с самого детства, и всё, что сдавала на отлично — это растяжку, но в школе на это закрывали глаза, а в университете попалась такая ядовитая женщина, что я не смогла сдать ни кросс на три километра, ни прыжок в длину, ни тем более подтягивания, которых боялась даже на физподготовке в школе. Я заканчивала свой первый год в институте культуры по направлению «Музыкально-инструментальное искусство», профиль — скрипка, и пусть я не собиралась стать великой и известной, но на парах занималась усердно, свою скрипку хранила в шкафчике университета, потому что она у меня одна, и я боялась сломать её по дороге домой со своей вечной аккуратностью, граничащей с паранойей. В этой женщине, Алле Валентиновне, всё-таки было что-то хорошее, и она мне и ещё нескольким «отстающим» по её предмету предоставила возможность всё-таки сдать зачёт выше чем на тройку — всё оказалось проще некуда: у её родной сестры очередной день рождения, и мы, по её словам, должны были сыграть что-то хватающее за душу, а не чтобы гости засыпали под нашу игру. Мы начали говорить, что не выступали ещё публично, на что она дала понять, что это взрослая жизнь и мамы тут с платочком не будет, но особо нуждающиеся могут захватить с собой по другу, который поддержит морально и заодно засвидетельствует, что мы действительно играли, а не прятались за колонками. Я не стала упускать возможность, поэтому сегодня вечером мы собрались с ребятами ещё раз: Лера должна была петь у микрофона в самом центре, и ей, наверное, было страшнее всех, Матвей — её возлюбленный — готовился к игре на синтезаторе и стоял слева от неё, я стояла со скрипкой с другого края, тоже немного впереди, а между мной и Лерой расположился Даня с бас-гитарой, который должен был играть так, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Со всеми ребятами мы не раз виделись на репетициях, только я и Лера не могли сдать зачёты по физре, Даня просто был на соревнованиях и не мог присутствовать на сдаче, но его всё равно заставили играть — он был не против, лучше уж раз сыграть, чем бежать несколько километров на время, а Матвея устроила бы и тройка, но он пришёл поддержать Леру, да и нам с ним было спокойнее. Не думаю, что с кем-то из них мы могли бы общаться вне музыки — ничего, кроме неё, нас не связывало, и ко мне подходил пару раз Даня ради приличия узнать, как дела, и я всегда приветливо отвечала, ведь он был не более чем таким же несчастным из-за зачётов, как и я, и в его внимании не было ничего личного. Гости собирались, а мои поджилки начинали трястись от страха, и щёки потихоньку горели, но больше это было от мысли, что если я даже забуду, как перебирать пальцами или держать смычок в руке, гости всё равно ничего не поймут — я волновалась не о них, а о нём, потому что знала: он будет смотреть на меня пристально и видеть все мои недочёты, а играть нам всего полчаса, но этого времени ему хватило бы, чтобы увидеть во мне либо полную бездарность, либо талант, которого особо не было — я просто пропускала мелодии через себя, и окружающих это почему-то цепляло. Он зашёл в зал, осматривая посетителей, за несколько минут до начала, и был сегодня одет, конечно, без пафоса, но относительно элегантно после своей обычной мотокуртки: в чёрной футболке, поверх которой была надета тёмно-серая джинсовка, и чёрных прямых брюках — со стороны могло показаться, что он пришёл на свидание, возможно, даже был готов к танцам, но всё, что он сделал, — просто сел на свободное кресло у стены и уставился на меня, сразу раскусив, что я не просто стою на сцене, а являюсь частью этого выступления. Я смущённо улыбнулась, стоя рядом с Лерой, в блестящем светлом платье-футляре с открытыми плечами, в балетках и с распущенными волосами — пожалуй, он первый раз видел меня в таком женственном образе, и эти взгляды, которые он бросал на меня следующие пять минут, одновременно смущали и льстили мне, потому что он смотрел пристально и с большим интересом, гадая, куда же я всё-таки пойду и что буду делать на этой сцене. Я бы так и стояла, рассматривая гостей и пытаясь унять дрожь в коленях, но к нам с Лерой подошёл Даня и положил одну руку на моё плечо, а вторую на её, прошептав, склонившись над нами: — Пора начинать. Мы молча разошлись по своим местам, и я последний раз взглянула на Руслана — он сидел всё с таким же каменным лицом, — я взяла скрипку в руки и улыбнулась ему, и он выдавил улыбку в ответ, короткую, почти незаметную, но достаточную, чтобы я поняла: он угадал, зачем я его позвала. Я мысленно настраивалась, потом перевела взгляд на Матвея, тот кивнул на Даню, а Даня смотрел на меня, и я кивнула, сообщая о своей готовности — он начал первым, и все потихоньку втянулись в ритм, начиная тихо, но когда все трое вошли в нужную волну, Матвей подал сигнал Лере, и со следующего куплета она запела мелодию, которую заставили учить на первом курсе каждого музыканта, так что даже я могла бы подпеть, но Лера пела намного тоньше и чище, и её голос разливался по залу как что-то давно забытое, но родное. «Я буду тонкой нитью на твоём запястье, Не срывай меня, не позволяй упасть мне, Я буду тонкой нитью, чуть заметно красной, Не срывай меня, не убивай напрасно». Так мы играли складно ещё три композиции, а под конец я сплошала — не по своей ошибке, а потому что Максим забыл свою партию, и я забыла следующий куплет, но, возможно, ничего страшного в этом не было, и никто из гостей не заметил, тем более что на нас смотрели всего несколько человек, и среди них — Руслан, который, кажется, не сводил с меня глаз ни на секунду. В минутный перерыв Даня подошёл ко мне, положил ладонь чуть ниже моей поясницы и, наклонившись к уху, сказал: — Не парься, никто не заметил. Половину уже отыграли. Я улыбнулась, выпрямилась, готовая играть дальше, и как мы и думали, под конец мы вошли во вкус и доиграли без единого замечания, а со сцены ушли тихо, колонкой, оставив инструменты на месте и выйдя на задний двор, где начали бурно обсуждать только что пережитое. Лера рассказывала про какого-то дедушку, который смотрел на неё, пока она пела, с таким интересом, что ей показалось, будто он спит с открытыми глазами, и мы смеялись, а Даня встал сзади, положил руки мне на плечи и склонился над ухом, говоря что-то, но я дослушивала Леру и сказала ему подождать, чувствуя, что мне не очень приятно от такой близости, и слегка скривила улыбку, пытаясь отодвинуться. Тут с входа, с которого мы все вышли во двор, на пороге стоял Руслан, и он кинул, глядя на Даню, но обращаясь скорее ко всем: — Ты с ней разговаривать собрался или лапать? Я замерла. Даня ответил грубо, возможно, от неожиданности: — Я с ней работаю. Про тебя слышал — не впечатлён. Катись. Руслан сказал: — Руки убрал. Я видела огонь в его глазах, поэтому сама вырвалась из рук Дани и направилась к Руслану, стараясь не усугублять и надеясь, что сейчас мы просто уйдём, и всё закончится. Но за меня это сделал Даня, который крикнул ему в спину: — Думаешь, села-дала? Сама решит, что делать. Руслан сделал шаг навстречу мне, но смотрел на Даню и сказал: — Много на себя берёшь. Ни в гонках, ни в жизни. Даня подошёл совсем близко к Руслану, и я окликнула его, понимая, что ситуация напряжена до предела, но Даня сказал негромко, так, что услышали все: — Ты и прошлую так же возил. Пока не надоела. И тут Руслан ударил Даню в скулу — удар скользящий, но сильный, тот сделал шаг назад, прищурился, потрогал лицо, но тут же выпрямился, и я крикнула: — Хватит! Но Даня резко нанёс удар в корпус, под дых — Руслан согнулся на секунду, хватая воздух ртом, и я закричала истерично, срывающимся голосом, обращаясь уже к Дане: — Хватит! Уйди! Тот отступил, ослабляя гнев, и удар, который он хотел нанести следом, улетучился — Даня просто вытер кровь с лица и отошёл, а Руслан смотрел на него, думая, продолжать ли этот бой, но потом убрал мою руку со своего плеча и пошёл обратно, быстро проходя через банкетный зал, где гости с удивлением оборачивались на нас, и мой быстрый шаг моментами сменялся бегом, когда я пыталась сравняться с ним и хоть как-то остановить его. Это произошло только у мотоцикла. Мы оба были злые и на эмоциях, и я старалась спросить спокойно, но это прозвучало как предъявление: — Ты доволен? Он замер на секунду, потом выкрикнул металлическим, чужим голосом: — Я должен был стоять и смотреть? — Он даже не друг мне! — перебила я, повышая голос. — Ты просто мне не доверяешь! Я видела, как он старается сдержаться, как желваки ходят под кожей, но он всё равно сказал: — Ты зациклилась. Тебе просто стало скучно. Ты дальше своего носа не видишь! Меня это сильно задело, и я попыталась ответить спокойно и размеренно, но получилось на эмоциях, слова понеслись быстрее, чем я успевала их обдумывать: — Ты просто невменяемый! Так реагировать… Я не договорила. Он перебил меня, и его голос из злого стал грязным, почти презрительным: — Он тебя на стойке трахнет — ты тоже не будешь против? Я не думая, на чистом рефлексе, звонко шлёпнула его по щеке. Он явно не ожидал — его голова дёрнулась в сторону, но он смотрел всё так же зло, и в этом взгляде не было ни капли раскаяния. Я развернулась и зашагала прочь, слыша, как он завёл мотоцикл и умчался быстрее, чем я успела скрыться за поворотом. Когда я сошла с главной дороги, трясущиеся руки, которые я до этого прижимала к собственному животу, опустились, и из глаз хлынули слёзы — я остановилась и подняла голову, закрывая глаза, и в голове бились только обрывки мыслей: за что? Чуть дольше месяца, ведь знала же, что не мой человек! Какая же дура! Хватит.  Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони и пошла дальше, потому что стоять под фонарём и ждать, что кто-то приедет и заберёт меня, было уже не в моём характере — я сразу знала, чем это закончится, ещё когда соглашалась на первое свидание, когда позволяла себя целовать в кинотеатре, когда верила, что он изменится ради меня, но всё равно полезла в эту историю, как дура, надеясь на чудо, которого не случилось. Поднимаясь на второй этаж общежития, я чувствовала, как внутри поднимается не только горечь, но и злость — на него за его слова, на себя за то, что позволила так с собой обращаться, и я решила, что хватит с меня на сегодня слёз, хватит переживаний, пора думать о себе, потому что если я сама себя не пожалею, то никто не пожалеет, а он тем более, раз смог сказать такое. Я хлопнула дверью комнаты, не думая о покое других, бахнулась на кровать и уставилась в потолок, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но я зажмурилась и заставила себя дышать ровно, потому что завтра нужно было идти на пары, сдавать долги и жить дальше, и никто, даже он, не имел права выбивать меня из колеи.