Глава 20. Кончиками пальцев.

Глава 20. Кончиками пальцев. В его объятиях я думала о нас и хотела спросить давно интересующий меня вопрос, и наконец решилась, подняв голову с его плеча и глядя куда-то в сторону, чтобы не смущаться ещё больше. — А что ты подумал, когда первый раз увидел меня в палате? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё трепетало от мысли, что он может сказать что-то, чего я не готова услышать. Он ответил не сразу, и его голос прозвучал глухо и честно, без попытки смягчить правду: — Ничего. Не до тебя тогда было. Я не обиделась, потому что понимала — мама в реанимации, Саша в слезах, и я тогда была для него просто лишним человеком, который оказался не в том месте и не в то время, но меня это не остановило, и я продолжила допытываться, чувствуя, что сейчас самое время спросить о том, о чём мы оба молчали слишком долго. — А когда вместе в коридоре сидели? — уточнила я, поднимая его кисть в воздух и перебирая пальцами его пальцы, ощущая тепло его кожи и то, как он даёт мне эту маленькую игру, не отдёргивая руку. — Ты же помнишь. — Помню, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка, будто он тоже вспоминал тот день, когда мы впервые остались вдвоём в больничной тишине, и он начал проверять меня на прочность своими колкими вопросами. — И что подумал? — спросила я, уже почти зная ответ, но всё равно желая услышать его голос. — Интересно было, взорвёшься или помолчишь, — сказал он, и его пальцы сжали мои на секунду. — Поэтому и задевал постоянно. Я уточнила, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и почти игривое: — И тогда в кафе? Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то похожее на признание, которое он не хотел произносить вслух: — Ты и сама не просто молчала. Я приподнялась на локтях, отпуская его руку, и улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, и спросила хитрым тоном, в котором пряталась и надежда, и страх, и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия: — Хорошо. А когда понял, что я тебе… — я помедлила, осознавая серьёзность вопроса, который собиралась задать, и всё же договорила, потому что отступать было уже поздно, — …нравлюсь? Он улыбнулся — той редкой, краешком губ улыбкой, которую я видела всего несколько раз, — и сказал, что когда первый раз подвёз меня, и я тогда пошутила, а потом замолчал, будто само это воспоминание требовало от него больше сил, чем я могла предположить. Я хотела было спросить ещё что-то, начала «а когда…», но он перехватил инициативу, и его голос прозвучал твёрже: — А когда ты меня первый раз увидела, что подумала? Я растерялась на долю секунды, села на его уровень, подтянувшись выше к стене кровати, и начала говорить, чувствуя, как слова сами складываются в предложения, будто я ждала этого момента гораздо дольше, чем готова была себе признаться: — И первый раз, и во второй, и даже когда подвёз, кстати да, — я вдруг вспомнила и сразу озвучила, потому что эта деталь всегда казалась мне странной и забавной одновременно, — ты тогда ещё про оплату намёки кидал. Он молчал, но отвел глаза и улыбнулся, и эта улыбка была не насмешливой, а скорее смущённой, будто ему самому было немного неловко за то, каким он был в самом начале. — Ты был грубым, — продолжила я, уже не останавливаясь. — И мне было не совсем… комфортно, что ли. Постоянно ждала, с какой стороны обороняться. Он спросил спокойно, но выжидающе, и его голос прозвучал почти шёпотом, потому что мы оба понимали, что сейчас будет сказано что-то важное: — В какой момент поняла, что пропала? Я засмущалась и протянула «ну нееет», закрывая лицо ладошками, потому что говорить об этом вслух было одновременно и страшно, и стыдно, и почему-то очень хотелось, чтобы он понял без слов, но он не отступал. Он взял одну мою руку и убрал, говоря что-то вроде «да, да, ты меня допытала, я ответил», и я убрала вторую руку, смотря сначала в потолок, потом переводя взгляд на его волосы, и прекрасно зная, что он смотрит на меня, выдала наконец то, что давно лежало на сердце: — Когда мы гуляли. Просто шли рядом. Ты даже поухаживал за мной. Я говорила это, и мои слова звучали так трогательно, что я сдавила улыбку, думая, что сейчас могу окончательно расплыться от собственной сентиментальности, но он смотрел на меня так, будто каждое моё слово было для него важнее любых признаний, которые он когда-либо слышал. Он неожиданно протянул руки и начал щекотать меня в бока, приподнимаясь ближе, и сначала я смеялась на всю комнату, от души, запрокидывая голову и не сдерживаясь, а потом стало невыносимо — воздуха перестало хватать, и я перехватила его руки за ладони, отодвигая их и затихая. А потом перевела взгляд на его лицо, и он смотрел на меня и уже не улыбался, и я тоже убрала улыбку от растерянности, потому что в его глазах появилось что-то новое, чего я раньше не видела, и это что-то заставило меня замереть. Он аккуратно завёл руку за мой затылок, убирая волосы с лица, и я начала тяжело дышать, заметив в его взгляде ту самую пронизывающую глубину, которая всегда заставляла меня чувствовать себя одновременно и защищённой, и совершенно беззащитной перед ним, и он прильнул к моим губам и целовал долго и требовательно, а я успевала только отвечать, не думая вовсе, потому что мысли исчезли, остались только его губы и его руки, которые скользили по моей спине. Я упёрлась головой в стену, чтобы отстраниться, потому что нужен был перерыв, и посмотрела на него из-под ресниц, а потом, преодолевая смущение, которое жгло щёки и мешало дышать, сама начала целовать его, и он отпустил мои губы и спустился к шее, сделав несколько долгих, почти невесомых поцелуев, и я чувствовала, как его дыхание обжигает кожу, и каждый раз, когда он смотрел на меня, в его глазах читался вопрос: «Можно?», и я не говорила «да», я просто не останавливала его и не отворачивалась. Он завёл руки за мою спину, и мне пришлось пододвинуться к нему ещё ближе, чтобы он мог протиснуть руку между спинкой кровати и моей спиной, и я поняла, что этим движением дала разрешение продолжать, и понимала, к чему всё идёт, и внутри меня боролись страх и желание, и желание побеждало. Он коснулся своим лбом моего, смотря на мою реакцию, и медленно расстегнул молнию на моём платье, от чего оно ослабло, но всё ещё держалось на теле, а потом выпрямился и одной рукой сдвинул ткань с одного плеча, потом с другого, и платье скатилось до талии, и я сидела перед ним в лифчике, заливаясь краской и желая скрыться от всего мира, до того это было волнительно — открываться ему вот так, без защиты, без одежды, без привычной брони, которую я носила даже не замечая этого. Я запустила пальцы под его футболку, и он позволил поднять её наверх, помог снять через голову, а потом отбросил её куда-то в сторону, и в этот момент, когда солнечный свет падал на его плечи и грудь, можно было сойти с ума от его красоты — рельефные плечи, мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении, и я водила взглядом по этому силуэту, которое обрывалось на ремне джинсов, и от этого подтянутого, сильного тела у меня перехватывало дыхание. Хотелось водить по нему пальцами, прижимать ладони, чувствовать тепло его кожи, но я боялась, что от одного моего прикосновения что-то сломается, или он поймёт, как сильно я его хочу, и это знание сделает меня ещё более уязвимой, и я сидела не шевелясь, а когда подняла глаза, он встал и пошёл к окну. Я на долю секунду закрыла глаза, виня себя за то, что обрываю этот момент из-за собственной неуверенности, и с этими мыслями даже встала, думая подойти к нему со спины, и платье упало с талии и бёдер на пол, и я осталась стоять в одном нижнем белье и чулках, которые надела как будто чувствовала — что сегодня он их увидит, и этот образ заставил меня замереть и положить руки на живот, будто я могла спрятаться за ними. Тем временем он задвинул плотные занавески, и в комнате стало почти темно — только узкая щель между шторами пропускала тонкую полоску света, которая падала на пол и делала очертания предметов мягкими и размытыми, и я смотрела на его спину и думала, что если бы он не повернулся ещё секунду, я бы схватила платье с пола и выбежала из комнаты в панике, но он обернулся. И подошёл, взял мою руку в свои и, наклонившись к уху, сказал тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово отпечаталось где-то глубоко внутри: — Не надо. Ты красивая. Сейчас я была уязвима настолько, что он читал меня полностью, без всяких слов и жестов, и он положил одну руку мне на талию и немного подтолкнул, чтобы я опустилась на кровать, а сам сел на корточки, и теперь я смотрела на его действия сверху вниз, не в силах отвести взгляд. Он медленно, касаясь кончиками пальцев моих бёдер, стянул за резинку сначала один чулок, потом другой, и от этих лёгких, почти невесомых прикосновений у меня заходилось сердце, и стеснение постепенно сменялось желанием быть ближе, касаться его в ответ, чувствовать его тепло, а не просто смотреть, как он делает всё сам. Он встал на ноги и быстро расстегнул ремень, и я немного повернулась, вытягивая ноги вдоль кровати, а он залез ко мне и принялся избавляться от последних элементов одежды, расстегивая без проблем застёжку лифчика и снимая его с плеч, и ему открылся вид на мою грудь, и я не шевелилась, боясь спугнуть этот момент, боясь, что он остановится, боясь, что он продолжит — всё сразу. Он принялся целовать мои ключицы, медленно, почти благоговейно, а потом поднял глаза и спросил тихо, так, что я едва расслышала: — Первый? Я кивнула, благодаря его за то, что он не стал спрашивать «уверена ли я», потому что если я всё ещё не дала ему пощёчину и не сбежала, то мне всё нравится, и он сам это понимал, и меня выдавало моё тело — вздымающаяся грудь, участившееся дыхание, то, как я не отводила глаз, хотя внутри всё горело от стыда и желания одновременно. Он оторвался от моих ключиц и пересел между моих ног, одновременно проводя двумя руками от коленей к тазу, и я подумала, что он наслаждается моментом, когда я полностью в его власти, и это не было страшно — это было странно приятно, потому что я доверяла ему больше, чем кому-либо в своей жизни. Точка невозврата, скорее даже отправления, когда остановиться было уже невозможно: он завёл пальцы под резинку чёрных трусиков и стянул их, и больше нас ничего не отделяло и не останавливало, и я почувствовала, как воздух в комнате становится плотным, тягучим. Он не торопился, не нависал сверху тяжело, а просто смотрел на меня — на мои раскрасневшиеся щёки, на полуприкрытые глаза, на то, как мои пальцы вцепились в простыню по бокам, и он медленно провёл ладонями от моих коленей к бёдрам, и кожа под его пальцами покрылась мурашками, и я выдохнула, сама не зная — от страха или от нетерпения. Он наклонился и поцеловал меня — медленно, почти невесомо, будто пробуя, готова ли я, и я ответила, и тогда он углубил поцелуй и одновременно осторожно, очень осторожно вошёл в меня, и я замерла, чувствуя, как внутри распространяется тепло, смешанное с лёгкой болью, которую я старалась не показывать, но он заметил, потому что он замечал всё. — Потерпи, — прошептал он мне в губы, и это было не приказом, а скорее просьбой, почти мольбой, и я кивнула, не открывая глаз. Он замер, давая мне привыкнуть, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как он сдерживает себя, чтобы не сделать больно, как его пальцы гладят мои бёдра, успокаивая, и через несколько секунд я сама пошевелилась, показывая, что можно продолжать. Он начал двигаться — медленно, осторожно, почти неслышно, и я вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как каждое его движение отзывается во мне ещё большим желанием, и он смотрел на меня, не закрывая глаз, и я смотрела на него, и в какой-то момент он ускорился, но не резко, а плавно, будто разгонялся на своей трассе, и я выдохнула и расслабилась, и мы двигались в одном ритме. Он толкнул локтем тумбочку, и та жалобно скрипнула, сдвинувшись на пару сантиметров, и мы одновременно посмотрели на неё, замерли на секунду, а потом я не выдержала и рассмеялась, и он тоже усмехнулся, и этот смех разрядил напряжение, сделав нас не героями романтической сцены, а просто двумя людьми, которым хорошо вместе, даже когда что-то идёт не по плану. — Ты чего? — спросила я, всё ещё улыбаясь. — Она мешает, — ответил он, и отодвинул тумбочку рукой подальше, даже не глядя на неё, потому что его взгляд был прикован ко мне. Он снова поцеловал меня, и на этот раз в его движениях появилась та самая уверенность, которая была у него на гонках, когда он знал, что победит, и я подумала, что, наверное, побеждать он умеет, но сегодня он не соревновался, он просто был со мной, и это было важнее всех побед. Через какое-то время, которое пролетело как одна секунда и как вечность одновременно, он ускорился, и я почувствовала, как внутри меня всё сжимается и расслабляется в каком-то новом, незнакомом ритме, и он глухо застонал, уткнувшись лицом мне в плечо, и я обвила его руками и ногами, прижимая к себе, чувствуя, как он вздрагивает и замирает, а потом выдыхает — тяжело, долго, будто отпускает то, что держал внутри себя все эти недели. Мы лежали, тяжело дыша, и он не убирал голову с моего плеча, и я гладила его по спине, чувствуя, как его кожа покрыта потом, как его сердце бьётся где-то рядом с моим, и мне казалось, что мы стали ещё ближе, чем были до этого, и что никакие слова уже не нужны. — Ты как? — спросил он тихо, подняв голову, и в этом коротком вопросе было столько всего, что я не могла ответить словами, поэтому просто улыбнулась и провела пальцами по его щеке. Он притянул меня к себе, вытягивая из-под нас одеяло и накрываясь им, и я вдруг вспомнила, что мы не одни в этом мире, и что за дверью есть Саша, которая может вернуться в любую минуту, и спросила, стараясь, чтобы голос звучал не слишком встревоженно: — А во сколько Саша вернётся? — Только утром, за зачёткой забежит, — ответил он, и я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает. Я помолчала секунду, потом спросила тихо, почти шёпотом, боясь, что он откажет или что это прозвучит глупо: — А можно мне остаться с тобой? Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было удивления или сомнения, только что-то тёплое и усталое одновременно, и он сказал: —  Ты ещё куда-то собралась? Я улыбнулась и уткнулась носом ему в плечо, чувствуя, как он обнимает меня крепче, и как одеяло накрывает нас обоих, и как его дыхание становится ровным и спокойным, и я закрыла глаза, думая о том, что этот день, наверное, останется в моей памяти навсегда — потому что это было особенное время, проведенное с ним.