Часть 4, Крещение огнем

Если бы я знал, что в Скайриме отличаются не только ход времени, но и сами законы природы, то непременно озаботился бы тёплой одеждой. В Вайтране стояло почти что лето — точь-в-точь как сейчас в Омске, - а здесь, в предгорьях, царила самая что ни на есть суровая зима. Теперь же, пробираясь вверх по колючему насту, я уже не думал о контрастах. Мысли крутились вокруг собственной непредусмотрительности, и я мысленно костерил себя последними словами. Хорошо ещё, что под рукой оказалась мастерка — накинул её, едва почувствовав первый ледяной укол северного ветра. Но ткань была тонка, и холод проникал до самых костей, заставляя сжиматься каждым мускулом. Дыхание становилось белым туманом, пальцы коченели даже в карманах. Ступая по сугробам, я дал себе слово — больше никогда не бросаться мимолётными обещаниями. Особенно — в чужом и таком обманчивом мире. Но гора, в конце концов, была покорена. Часы борьбы со снегом, ветром и собственной усталостью остались позади, когда передо мной, величественный и неприступный, возник Ветреный пик. Оставалось лишь одолеть последний рывок — занесённые снегом ступени, высеченные в скале. Дыхание сбивалось, ноги горели — давно я не устраивал себе таких испытаний на прочность. Едва я поднял голову, чтобы оценить оставшийся путь, как в поле зрения мелькнуло движение. И в тот же миг рядом со мной, с коротким свистом, вонзилась в снег стрела — в сантиметрах от левой ноги. «Бандиты, — пронеслось в голове. — И их логово, видимо, прямо в кургане». Адреналин ударил в виски, тело среагировало раньше мысли. Я рывком бросился к ближайшему каменному выступу, грубое неровное укрытие, за которым можно было спрятаться, спасаясь от невидимого лучника. Паника от свиста стрелы сменилась холодной концентрацией. "Меткий лучник не промахнулся бы",- промелькнула мысль. Значит есть шанс их переиграть. «На вышке один, — молнией пронеслось в голове, пока тело само прижималось к камню. — Кричат двое у входа. Уверены, что держат меня в ловушке». Я рискнул бросить беглый взгляд. Да, так и есть: лучник наверху натянул тетиву, целясь в моё укрытие. Двое других, с мечами, медленно, с грубыми шутками, начали расходиться в стороны, чтобы окружить меня. Мысли метались, ища опору. Паника — верная смерть. Атаковать? Самоубийство. Сдаться? В этом мире это пустой звук. Действовать нужно было сейчас. Каждый взмах руки, расчищающий снег, был ставкой на удачу: а вдруг здесь, под белой пустотой, найдется то, что мне нужно — твердые камни и мох. Нащупав ладонью шершавую поверхность камня и мягкие пучки мха, я почти выдохнул от облегчения и быстро затолкал драгоценную добычу в карманы. Мха должно хватить для небольшого спектакля. — Эй, уроды! — крикнул я, не высовываясь, но вкладывая в голос всю ярость от холода и безысходности. — Я не один! Мой отряд уже у вас в тылу! На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра. Потом раздался хриплый хохот. — Слышал? У него отряд! — проревел один из мечников. — Пусть выходит, познакомимся! — добавил второй. Это была их ошибка — самоуверенность. Они на секунду задержались, глядя друг на друга. Лучник тоже, вероятно, насторожился, отвел лук на долю мгновения, пытаясь заглянуть за свою спину. Этого мгновения хватило. Я швырнул один из камней как можно дальше в сторону и рванул вперед, петляя короткими, рваными зигзагами. Стрела просвистела где-то над ухом, не задев меня, — а я тем временем наконец сократил дистанцию до подножия Ветреного Пика. Этого расстояния было достаточно. Здесь, у нового укрытия, росла низкая пихта — её смолистые ветки стали ключом к моему плану. Сначала нужно было выиграть время. — Вас всего трое, — крикнул я, начиная сдирать с дерева сухую кору и хвою, — нас большинство! Сложите оружие, и мы оставим вас в живых! — Ты лжешь! Выходи и прими смерть как настоящий норд! Ответ был предсказуем. Я не стал спорить. Вместо этого поднёс к собранной горючей смеси зажигалку. Язык пламени с жадным треском охватил смолистые иголки. — Ну, как знаете, — бросил я через плечо и швырнул в основание костра пригоршню влажного мха и снега. Огонь взвыл, и в небо взмыл столб едкого белого дыма. Ветер понёс его прямиком на заставу, превратив склон в молочно-белую пелену. — Что это?! — донёсся растерянный окрик. — Колдовство! Используя замешательство и ограниченную видимость, я прижался к скале и изменил голос, сдавленно бросив в сторону: «Луки наготове! Жди команды!» Затем, сделав паузу, рявкнул уже другим, низким тоном: «Вилкас, давай, прикрой!» Расчёт был прост: создать иллюзию засадного отряда. Пока бандиты в панике озирались в дыму, я метнул через укрытие три стрелы, чтобы добавить хаоса. Вслед за этим швырнул несколько камней в противоположные стороны, имитируя перебежки. Самое ценное — умные часы — я оставил на одной из ступеней, включив на максимальную громкость запись сражения. Звуки стали последним штрихом в картине масштабной, но невидимой атаки. - Черт! Сколько их здесь?! - Норман, слева! - Где?! Пока застава погрузилась в шумовой хаос, я бесшумно отполз, а затем, пригнувшись и прикрываясь рюкзаком, стал двигаться по заранее намеченному маршруту. Меня больше не преследовали. Все их внимание было приковано к дыму, крикам и лязгу стали из ниоткуда. Вскоре в пелене проступили тёмные очертания каменного входа в курган. Я обернулся на мгновение: позади, в дымовой завесе, мелькали смутные тени и слышались спутанные команды. Опасность осталась там, в дыму и шуме — в иллюзии, которую я соткал из смолы, страха и пары нехитрых безделушек. Лишь немного жаль было почти новые часы, оставшиеся лежать на той ступени. Я глубоко вдохнул и шагнул в темноту прохода. Внутри оказалось ненамного теплее, чем на промёрзшем склоне. Лишь чадящие факелы на стенах давали скудный свет, но почти не спасали от пронизывающей сырости. Однако расслабляться было рано. Если те трое на улице — лишь дозор, то основная сила наверняка затаилась здесь, в каменных недрах. Так и оказалось. Продвигаясь вглубь, я услышал потрескивание костра и голоса. За следующей колонной открылся небольшой зал. У огня сидели двое, оживлённо о чём-то споря. Я замер в тени, стараясь вглядеться в детали: груду старых погребальных урн, деревянные обломки, разбросанные спальники. Над углями, насаженное на вертел, жарилось что-то небольшое и тёмное, отдалённо напоминавшее… крысу. Меня передёрнуло от внезапной волны тошноты. Нужно было пройти буквально в нескольких шагах от них, чтобы двинуться дальше. Прятаться вечно не получится. Я прикрыл глаза на мгновение, заставив дыхание стать ровнее. Паника — плохой советчик. Ничего, - мелькнула во мне сухая, почти циничная мысль, - и на вас клистир найдется! По-прежнему оставаясь в тени колонны, я метнул камень — он громко зацокал по каменному полу в противоположном конце зала. — Ты слышала? — донёсся настороженный голос у костра. — Крысы, не иначе. — Крысы так не стучат. Пойду проверю. Шаги приближались. Как только силуэт бандита поравнялся с моей колонной и сделал лишний шаг вперёд, я бесшумно вышел из укрытия. Рука, сложенная в жёсткий «ребро ладони», со всей точностью, на какую был способен, опустилась ему на основание шеи, чуть ниже затылка. Не убийственный удар, а хирургически точный — по блуждающему нерву. Он рухнул на колени, а затем и на бок, погружаясь в глубокий обморок. На пять минут, не больше. — Ходж? Это ты? Что там? — крикнула женщина у костра. Проклятье. Слишком громко. Отбросив осторожность, я вскинул лук, натянул тетиву и шагнул на свет. Стрела была наведена прямо на неё. Она уже вскочила, приняв боевую стойку. В её руке, отражая огонь, мерцало лезвие ножа. — Значит, это и есть наша «крыса»? — она оскалилась, но глаза бегали от меня к неподвижному телу на полу. — Что ты сделал с Ходжем? — Он жив, — мой голос прозвучал чужим, слишком спокойным для этого адреналина. — Брось нож, и ты тоже останешься жива. Она фыркнула коротким, дерзким смешком. — И не подумаю. — Жадность дороже жизни? — Да ты и пальнуть-то боишься, — она кивнула на мои руки. — Видно же, как трясутся. Боишься крови? - Брось, — спокойно повторил я. Её выпад был стремительным. Я отскочил, и стрела сорвалась с тетивы. Раздался короткий, влажный звук, и она вскрикнула, спотыкаясь. Стрела с широким наконечником засела глубоко в мышцах голени, чуть ниже икры. — Ай! Сука! Она опёрлась о стену, лицо побелело от шока и боли. Нож выпал из ослабевших пальцев. Я уже оценивал ситуацию профессиональным взглядом. Кровь не била фонтаном — значит, артерия цела. Но она сочилась густо, тёмной, почти чёрной струёй, наполняя складки штанины. Венозное кровотечение. Не такое стремительное, как артериальное, но не менее опасное в долгосрочном счёте — человек может истечь кровью за несколько минут. Вынимать инородный предмет из раны категорически нельзя. Предмет может служить «пробкой», сдерживающей кровотечение, которое я не смогу остановить. Полноценная очистка и ушивание раны требуют стерильности. Её должны доставить в больницу. — Не двигай ногой, — скомандовал я, голосом, не терпящим возражений. — Если дёрнешься — порвёшь мышцы так, что никогда нормально не пойдёшь. Поняла? Она кивнула, стиснув зубы, её глаза, полные боли, сверлили меня ненавистью. — Хочешь жить и ходить? — спросил я, медленно приближаясь. — Да… — прошипела она. — Тогда слушайся. Любое сопротивление — и я оставлю тебя истекать кровью. Договорились? Она снова кивнула, с трудом переводя дыхание. Я опустил лук, но не выпускал его из рук, и сбросил рюкзак. Работа началась в условиях молчаливого перемирия. Я рассек ткань штанины выше и ниже раны. «Не дёргайся», — бросил я, когда она вздрогнула от прикосновения холодного лезвия. Нашёл две ровные плашки и, приставив их к ноге, начал бинтовать, создавая шину. «Держи ногу прямо. Расслабь, насколько можешь». «Сейчас будет больно». Я прижал к краям раны гемостатическую губку. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в каменный пол. «Терпи. Это останавливает кровь». Губка начала работать, и сочение вокруг древка ослабело. Я зафиксировал торчащую часть стрелы лейкопластырем, приклеив его к коже. «Это чтобы не зацепить. Теперь она — часть твоей ноги, пока тебя не доставят к знахарю». Помог ей лечь на лежащий рядом спальник, а второй скрутив, подложил под больную ногу, чтобы рана была выше уровня сердца. Накрыл её своей запасной одеждой. «Держи тепло. Теряешь кровь — теряешь жар». Всё это время её взгляд не отрывался от меня — сначала ненавидящий, затем изучающий, полный немого вопроса. Когда основная работа была закончена, и я протирал руки антисептиком, она наконец нарушила тишину, сипя от боли: — Зачем… всё это? Убьёшь же всё равно… — Я не палач, — отрезал я, упаковывая аптечку. Моя работа — сохранять жизни, даже такие сомнительные, как твоя. Твой нож лежит в двух шагах. Но если потянешься к нему — я могу переосмыслить свою жизненную позицию и следующая стрела попадёт не в ногу. Понятно? Она молча кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то кроме ненависти — ошеломлённое недоумение. — Ваши друзья найдут тебя. Думаю будет правильным оставить дезинфицирующее средство ей, тем более, что у меня есть ещё один бутылек. — Антисептик, — отчётливо произнёс я, ставя склянку на камень в пределах её досягаемости. — Когда кровотечение окончательно остановится и снимут стрелу, промой рану. Иначе воспаления не избежать. Она молча смотрела то на бутылёк, то на меня, и в её затуманенных болью глазах читалось одно лишь недоверие, смешанное с попыткой понять этот абсурд. Я закинул рюкзак и взглянул на неё в последний раз. Она лежала, прижав руку к повязке, её дыхание выравнивалось. Теперь эта рана и странный акт милосердия были её проблемой. Я развернулся и шагнул в зыбкую тень следующего коридора, намеренно не оборачиваясь. Длинный подземный коридор увёл меня в сырую, звенящую тишину. Ни новых часовых, ни ловушек — лишь потрескивание факелов да эхо собственных шагов. Эта неожиданная передышка стала опасным подарком: скорость замедлилась, и ум, больше не скованный сиюминутным выживанием, начал беспощадный разбор только что произошедшего. Моя собственная мысль прозвучала в тишине сознания с невыносимой чёткостью: «Я нарушил клятву». Горечь подступила к горлу, едкая и тяжёлая. «Primum non nocere». Прежде всего — не навреди. Священный завет, высеченный в душе куда глубже, чем любые монастырские обеты. И я преступил его. Но тут же, из глубин инстинкта, поднялось яростное, спасительное возмущение. Мой внутренний голос заговорил резко, почти враждебно: — Во-первых, это не было намеренным действием. Это рефлекс. Ты отскакивал от лезвия, направленного в сердце. Пальцы разжались сами. — Во-вторых, выбора не было. Она тебя видела. У неё был нож и решимость. Без этого выстрела ты сейчас лежал бы с перерезанным горлом. Это была не атака, а отчаянная мера сдерживания. Рационализации выстраивались в стройную, неоспоримую линию защиты. Но над ними, холодным и неумолимым камнем, лежал простой факт: в человека, пусть и враждебного, вошла выпущенная мною стрела. Я причинил боль. Я нанёс травму. Все доводы рассудка рассыпались перед этим физическим, кровоточащим доказательством моего преступления против самого себя. Клятва была моим стержнем. Тем, что отделяло меня от хаоса этого жестокого мира. В Омске, в больнице, это было ясно: пациент — это человек. Его боль была конкретна, его душа — неоспорима. Здесь же, в Скайриме, я позволил себе провести черту. Чудищ, вроде мамонтов и великанов, я мысленно помещал в категорию «опасная фауна», «нелюдь». Я оправдывал себя: у них нет той самой искры сознания, той души, что делает существо неприкосновенным для клятвы. Убить чудовище — не убить человека. Это была удобная, спасительная черта. И вот эта черта оказалась стёрта. Противником оказалось не чудище, а человек. Женщина с ножом, с болью в глазах, с хриплым голосом. И моя стрела вошла именно в неё. Я глубоко вдохнул, пытаясь заглушить тошнотворное чувство вины. Оправдания не сработали. Признание факта — тоже не освобождало. Но, быть может, клятва «не навреди» — не догма, а путь. И если вред уже причинён — пусть даже в самой безвыходной ситуации — то путь этот ведёт не в тупик самоедства, а вперёд. К исправлению. Я не убил. Я обездвижил и, чёрт побери, оказал первую помощь. Я оставил ей антисептик и шанс. Возможно, в этом новом, беспощадном мире клятва приобретает иное измерение. Она не гарантирует чистых рук. Она диктует, что делать, когда они уже запачканы. «Не навреди» теперь означало для меня: «Если пришлось навредить, чтобы выжить — сделай всё, чтобы этот вред был минимальным и, по возможности, обратимым». Это было горькое откровение. Не утешение, а новая, более тяжёлая ответственность. Я больше не был врачом в стерильном кабинете. Я стал врачом на поле боя. Я замер в тени, плавно подняв лук. Впереди, у самой каменной стены, копошилась фигура в потёртом капюшоне. Он не видел меня, весь его мир свелся к массивной железной решетке, преграждавшей путь. Слышно было его бормотание и скрежет металла по ржавчине. Тихо ступая по грубой плитке, я сократил дистанцию до пяти-шести метров и замер. Путь был только через эту решетку, а значит — через него. Я решил ждать. Он рванул на себя массивный рычаг у стены. На мгновение воцарилась тишина, а затем древний механизм взвыл, скрежеща и лязгая, будто просыпаясь после векового сна. Но решетка не дрогнула. Вместо неё с коротким, шипящим звуком раскрылись потайные щели в стенах. Я даже не успел их рассмотреть — из чёрных пастей вырвались тонкие стальные иглы. Они со свистом прошили воздух, беззвучно вонзившись в тело незадачливого путника. Он не крикнул — лишь коротко выдохнул, будто его ударили под дых, и рухнул на каменный пол как подкошенный. Я невольно сглотнул, ощутив, как холодный комок застрял в горле. Мозг, отрешенный от эмоций, мгновенно обработал увиденное: ловушка, нужно быть аккуратнее. Как только свист стих, я выдвинулся из укрытия и быстро подошёл к распластанной фигуре. Перевернул его. Под капюшоном оказалось молодое, обезображенное гримасой ужаса лицо. Я приложил пальцы к шее — кожа уже холодела. Пульса не было. Быстрым взглядом оценил раны: три тёмных пятна на груди, одно в горле. Колотые, глубокие, с минимальным внешним кровотечением — дротики ударили с такой силой, что, скорее всего, прошли навылет, разрушив всё на своём пути. — Не совместимо с жизнью, - констатировал я, отводя руку. Механизм, должно быть, взведён заново. Осмотревшись, я заметил слева три массивные каменные колонны, каждая с высеченным в основании рельефом: орёл, стрекоза, змея. Просто украшение? Вряд ли в таком месте что-то делалось просто так. Инстинктивно я поднял взгляд к своду. И там, в потёртой временем каменной кладке, угадывались те же символы, но в ином порядке: змея, змея, кит. «Головоломка», — мгновенно пронеслось в сознании. Не хитрая, но эффективная. Логика древних архитекторов была прямолинейна: чтобы пройти, нужно отразить небо на земле. Или наоборот. Без лишних раздумий я упёрся плечом в первую колонну. Камень с глухим скрежетом повернулся, подчинившись усилиям, пока изображение змеи не легло точно в свою каменную рамку. Стрекоза уступила место второй змее. Орла пришлось поворачивать дольше всего, пока на его месте не проступили грубые очертания кита. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Ни щелчков, ни скрежета скрытых механизмов. Лишь пыль, медленно оседающая на пол. Рычаг у решётки подался на этот раз с тяжёлым, но ровным скрипом, будто древние шестерни наконец-то обрели нужное положение. Железные прутья с лязгом ушли в каменный паз, открывая дорогу вперед. Открывшаяся комната оказалась тесной и душной, словно каменный ларь. В густом воздухе висела пыль и запах старого дерева, смешанный с едва уловимым, сладковатым душком тления. В свете факела угадывались скудные остатки обстановки: массивный стол, на котором покоился одинокий, разбухший от сырости том, да угрюмый, почерневший шкаф. Слева зиял провал, куда уходила узкая витая лестница, тонущая во тьме. Путь, казалось, вёл только туда. Я сделал шаг вперёд — и замолк, затаив дыхание. Снизу, из чёрной пасти, донёсся звук. Не просто шорох, а пронзительный, тошнотворный визг, от которого по спине пробежал холодок. Что-то множественное, шуршащее, стремительное. Адреналин ударил в виски, но вместо паники пришла собранная, холодная ясность. Я отступил на шаг, плавным движением поднимая лук. Тетива натянулась с тихим шелковым звуком. Из чёрной пасти лестницы выплеснулось нечто. Не крысы в привычном понимании. Это были твари размером с терьера, с влажной, лоснящейся в отсветах кожей вместо шерсти, длинными голыми хвостами и крошечными, полными безумной злобы глазками-бусинками. Три пасти, усеянные острыми как иглы зубами, разелись в немом визге. Они неслись прямо на меня, отталкиваясь мускулистыми лапами. «Крысы. Величиной с пуделя. Идеально», — мелькнула во мне сухая, почти клиническая мысль, пока тело действовало само. Плечо, локоть, пальцы — всё отработанно, на автомате. Три выстрела. Три коротких хрустающих звука. Три корчащихся тела на камне, бьющихся в предсмертных судорогах. Тишина вернулась, став ещё гулче. «Мутанты. Переносчики бог знает каких штаммов, — констатировал я про себя, с отвращением глядя на распластанные тела. — Любая царапина от них может стоить жизни». Спуск по лестнице был похож на погружение в подземное чрево. А воздух внизу... он был другим. Густым, вязким и тихим. Слишком тихим. Коридор, в который я вышел, был затянут паутиной. Не редкими нитями, а плотным, седым саваном. Она висела тяжёлыми гирляндами, перекрывая половину прохода, колышась при моём движении. В её липких объятиях застыли тени — высохшие крысы, огромные жуки, нечто бесформенное. Свет факела выхватывал из мрака тысячи мерцающих точек — крошечных капелек влаги или глаз. Тишина здесь была иной — прислушивающейся. Воздух не двигался. Я сделал шаг вперёд, и тихий, шелковистый шорох раздался где-то справа, в глубине многометровых пелен. Неудивительно. Где обильная добыча, там и охотники. И они уже знали, что я пришел. Узкий коридор уперся в единственный проход, плотно затянутый слоистой пеленой паутины. Она переливалась тусклым перламутром, и каждый ее волосок, казалось, чутко улавливал вибрации воздуха. Рвать ее руками было бы безумием — можно было лишь безнадежно увязнуть и поднять невыносимый шум. Огонь. Самое логичное и быстрое решение. Я достал свою зажигалку — простую, стальную, ту самую, что спасла меня на склоне. Её тихий щелчок прозвучал в тишине оглушительно. Маленькое, послушное пламя коснулось нижнего края паутины. Материал вспыхнул с поразительной скоростью, но горел не яростно, а сухим, почти бездымным сгоранием, словно фитиль. Я направлял огонь, прожигая аккуратный полукруг у самого основания проема, стараясь не дать пламени перекинуться глубже в зал. Запах стоял едкий, химический — паутина явно была пропитана чем-то особенным. Через несколько мгновений путь был свободен, а на камне лежал лишь тонкий слой серого пепла. Я задул пламя, и, затаив дыхание, заглянул внутрь. Помещение напоминало зловещий собор, своды которого терялись в черноте. И в тридцати метрах от меня, у дальней стены, висел кокон. Человеческий контур, беспомощно запеленованный в тот же мерцающий шелк. Он не двигался. Паук. Крупнее быка. Один, — мгновенно оценил я. Сражаться с ним в его логове, на его территории — чистое самоубийство. Разум кричал, чтобы я просто проскользнул вдоль стены к дальнему выходу, который я уже разглядел за коконом. Но мое внимание приковал сам пленник. Он дышал. Слабый, но заметный подъем грудной клетки под паутиной. Он жив. И тогда план, который складывался в голове как холодная тактическая схема, обрел другой вес. Да, его кокон крепился к основным несущим нитям, которые, словно тросы, перекрывали путь к выходу. Освободив его, я физически расчищаю себе дорогу. Но теперь это был не просто расчет. Это был шанс. Шанс спасти жизнь. Я действовал быстро, но не опрометчиво. Проскользнул в зал, прижимаясь к шершавой стене. Зажигалку зажал в левой руке, правой наготове держал лук. Каждый шаг — пауза, вслушивание в тишину, скользящий взгляд по темным сводам. Воздух был тяжелым и пах затхлостью, хитином и чем-то сладковато-гнилостным. Подобравшись к кокону, я увидел лицо — молодое, обезображенное гримасой ужаса, но живое. Я приложил палец к его шее — слабый, четкий пульс. Хорошо. Работа требовала ювелирной точности. Я снова щелкнул зажигалкой. Маленькое пламя коснулось толстых несущих нитей у самой стены, в метре от тела. Они лопались с тихим треском, и кокон осел ниже. Я перешел к креплениям у потолка, прожигая их одно за другим, стараясь, чтобы обрывки не упали на человека. Освобождая пострадавшего от остатков паутины, я почувствовал, как его тело напряглось под моими руками. Он застонал, и его веки дрогнули. — Ч-что?.. Что происходит? — его голос был хриплым от обезвоживания и страха. — Тихо. Всё под контролем. Я тебя отсюда вытащу. В этот момент из темноты где-то сверху донесся сухой, стрекочущий звук, похожий на лязг каменных челюстей. Хозяин возвращается. Пленник резко поднял голову, его глаза, полные ужасного понимания, расширились. Паника, с которой он выкрикнул следующее, была почти осязаемой: — Паук! Это он! Ты слышишь?! Вытаскивай быстрее, чего ты копаешься?! Я бросил взгляд через плечо. Из тени на стене выползало нечто. Размером с крупного телёнка, покрытое слизью и колючей щетиной. Восемь ног, отчётливо стучавших по камню, и пара массивных, лязгающих хелицер, с которых капала едкая слюна. Моё сердце на мгновение упало в пятки, а желудок сжался в ледяной комок. Это не было похоже на паука из книжек — это был инженерный кошмар, созданный самой природой для убийства. — Заткнись и не двигайся, — отрезал я, и в моём голосе прозвучала та самая сталь, которая заставляла слушаться пациентов в шоке. — Твой крик только привлечёт его быстрее. Мои пальцы, будто отделённые от бушующего внутри страха, продолжили работу. Я схватил зажигалку и поджёг последнюю толстую нить, привязывавшую нас к этой ловушке. Огонь побежал вверх с сухим треском. Я не смотрел больше на чудище — я следил за нитью, считая секунды, пока она перегорала. Мысленно я уже просчитывал маршрут до выхода, вес на своём плече, траекторию возможного прыжка твари. Всё было просто, чётко и ужасно. Но действовать нужно было сейчас. Последняя нить лопнула. Дорога была свободна. — Всё. Пошли. Сейчас, — скомандовал я, подхватывая его под руку. Мои действия были резкими, но точными — не было времени на нежность. За спиной раздался яростный, шипящий звук, но мы уже были в безопасности. Успели. — Вот это приключение, — вырвалось у меня с натянутой, но искренней попыткой улыбнуться. Я пытался сбросить напряжение, висевшее в воздухе тяжелее пещерной сырости, и дать понять ему, что худшее позади. Сердце при этом глухо колотилось о рёбра, будто пытаясь вырваться на свободу. — Впечатлений, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. Как тебя зовут? — Арвел, — выдохнул он, всё ещё отряхивая с рукавов невидимые нити паутины. — Меня — Сергей. Чувствуешь себя лучше? Ничего не повреждено? — Жив, — он коротко кивнул, и в его глазах мелькнула тень былого ужаса, быстро сменившаяся осторожной оценкой. — Спасибо. Уже лучше. — Как ты вообще сюда попал? — спросил я, отряхивая руки и бросая взгляд на тёмный проход, откуда мы только что вырвались. Арвел многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде появилось что-то знакомое — не благодарность, а расчётливая, почти деловая хватка. — По той же причине, что и ты, полагаю, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, неуверенная ухмылка. — Золото Ветреного Пика. Легенды ходят. Решил проверить. Я кивнул, мысленно отмечая, как быстро он пришёл в себя — слишком быстро для человека, только что висевшего на волоске от мучительной смерти. — Хм. Один в поле не воин, как говорится. Предлагаю работать вместе, — сказал я, стараясь, чтобы предложение прозвучало как естественный выход из положения. — Найдём клад — пополам. Идёт? Арвел замер на секунду. Его взгляд скользнул по моему луку, рюкзаку, задержался на моих глазах, будто взвешивая шансы. Затем он протянул руку, и его лицо расплылось в широкой, но не доходившей до глаз улыбке. — По рукам, Сергей. Пополам. Мы пожали руки. Его ладонь была холодной и немного влажной. В его согласии не было ни капли искреннего облегчения — лишь быстрая оценка. Я почувствовал, как между нами, поверх слов, лёг незримый, но прочный слой взаимного недоверия. И пока я убирал зажигалку, краем глаза заметил, как его взгляд на мгновение задержался на моём поясе, где висел нож.