Часть 6, Те, кто остаются

Холодный утренний свет струился сквозь высокие окна, выхватывая из полумрака фигуры воинов, застывших по стойке «смирно». Перед строем, широко расставив ноги, стоял Кодлак. Время давно посеребрило его виски и избороздило лицо глубокими морщинами, но не смогло погасить стальной блеск в глазах и не согнуло могучих плеч. Вожак окинул шеренгу цепким, быстрым взглядом справа налево, и на мгновение этот взгляд тяжелым камнем задержался в самом конце строя. Воины замерли. Каждый кожей чувствовал этот невысказанный вопрос, эту тень неодобрения, повисшую в воздухе. Тишина звенела в ушах, пока один из них не сделал шаг вперед, принимая удар на себя. Высокий, статный, с волосами чернее воронова крыла и глазами, похожими на две бездны. Вилкас. Глядя на него, в голову невольно приходили мысли об истинных воинах былых эпох. — Кодлак, — голос Вилкаса прозвучал твердо, но уважительно. — Эйла ушла на задание прошлой ночью. Она должна скоро вернуться. Старик насмешливо хмыкнул, и этот звук резанул тишину, как лезвие ножа. — На задание? — Кодлак прищурился, и в его голосе зазвенел холодок. — Вилкас, ты ли не знаешь закон? С каких это пор воины моего клана уходят в ночь, не спросив дозволения у вожака? Вилкас опустил голову, уставившись в каменный пол у своих ног. Возразить было нечего. — Ладно, — выдохнул Кодлак, сбавляя обороты. — С ней потолкуем позже. Становись. Скрипнула тяжелая дубовая дверь в дальнем конце зала. Эйла, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, виновато скользнула внутрь, стараясь не шуметь. — Вождь Кодлак, прошу простить моё опоздание, — выпалила она одним духом, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Усталость дала о себе знать, проспала построение. — Ни тени жалобы, только сухое сожаление. Она быстро втиснулась в строй, заняв место рядом с Вилкасом. Они обменялись короткими, едва уловимыми взглядами. Вопросов пока было больше, чем ответов. Кодлак проводил опоздавшую тяжелым взглядом, но промолчал, дав знак рукой, что инцидент исчерпан. Он обвел взглядом замерших воинов и продолжил размеренным, командным тоном: — Фаркас, Скьор! — имена прозвучали, как щелчок кнута. — Для вас есть дело особой важности. После построения подойти ко мне. Получите вводные. Атис, Рия, Торвар! Тройное задание. Первое: разобраться с диким зверем, что терроризирует фермера на западной окраине. Второе: найти фамильную реликвию, что пропала из его же дома. Третье: навестить одного нехорошего человека и доходчиво объяснить ему, что грубить нашим людям — плохая примета. Детали у Вилкаса. Он перевел взгляд на пару, стоящую рядом. — Вилкас и Эйла. Сегодня отправитесь вдвоем в форт у северного перевала. Разведчики пропадают там третью седмицу. Нужно проверить и навести порядок. Эйла, подойдёшь к карте, покажу, где именно. Короткий кивок — и построение закончилось. Воины начали расходиться, обсуждая полученные задания. Вилкас задержался, ожидая Эйлу. Когда она подошла, он тихо спросил: — Где была ночью? — Потом, — так же тихо ответила она. — Сначала дело. Он не стал настаивать. Только кивнул и направился к выходу. Эйла двинулась следом. —— Тропа уводила всё выше, в предгорья. Город остался далеко внизу, и воздух здесь был другим — холодным, прозрачным, с каждым шагом всё более колючим. Снег появился не сразу — сначала редкими островками в тени скал, а потом лёг сплошным покровом: сухой, рассыпчатый, он поскрипывал под ногами и взлетал белой пылью, если задеть его неосторожным движением. Вилкас шагал впереди, проминая наст, Эйла — след в след, на полшага позади. Дыхание вырывалось белыми облачками и тут же таяло в морозном воздухе. Так они ходили всегда. Он прокладывал путь, она прикрывала спину. За годы это стало привычкой, почти рефлексом, который не требовал слов. Но сегодня молчание было другим. Тягучим. Почти осязаемым. Вилкас оглянулся — быстро, будто проверяя, не отстала ли. Эйла поймала его взгляд и отвела глаза. Она знала этот взгляд. В нём всегда было одно и то же: забота, смешанная с неуверенностью, будто он боялся, что в какой-то момент обернётся, а её за спиной не окажется. — Топай давай, — сказала она ровно. — Я не потеряюсь. Он ничего не ответил, но шаг стал чуть шире. К полудню солнце поднялось выше, и в горах стало чуть теплее. Снег на открытых местах начал подтаивать, и тропу у самого ручья перегородила широкая лужа — спокойная, гладкая, отражающая небо и чёрные силуэты сосен. Эйла шла первой. Опустила взгляд, чтобы перешагнуть, — и замерла. Из воды на неё смотрело отражение. Своё собственное лицо. Но на миг — всего на один удар сердца — ей показалось, что глаза вспыхнули жёлтым. Звериным. Голодным. Она моргнула — и снова увидела себя. Обычную. Человеческую. Эйла не стала обходить. Резко, почти зло, наступила прямо в лужу, разбив отражение вдребезги. Холодные брызги обожгли щиколотки. Сзади раздался удивлённый голос Вилкаса: — Проще было обойти. Эйла не обернулась. Пошла дальше, стряхивая воду с сапог. — Не люблю смотреться в воду, — бросила через плечо. Вилкас не спросил почему. Он вообще редко задавал вопросы. Только запомнил. —— Через час они наткнулись на старый шалаш. Полуразвалившийся, заросший мхом, с провалившейся крышей. Вилкас замедлил шаг, остановился. Глядел на почерневшие брёвна так, будто видел сквозь них что-то другое. — Здесь мы встретились? — спросила Эйла, оглядывая почерневшие брёвна. Вилкас кивнул. Глядел на шалаш так, будто видел сквозь него то, что уже никто не мог увидеть. — Ты меня здесь нашла, — сказал он негромко. — Тогда, много лет назад. Эйла помолчала, вспоминая. — Ты сидел здесь и смотрел в одну точку. Весь в крови, чужой и своей. Я думала — не жилец. Вилкас криво усмехнулся. — Я и сам так думал. — А когда подошла, — продолжила Эйла, — ты даже не попытался защищаться. Просто поднял глаза и посмотрел так... будто спрашивал: «И что дальше?» Будто уже всё равно было. Он ничего не ответил. Только смотрел на неё. — Я тогда не ушла, — тихо сказала она. — Сама не знаю почему. Вилкас усмехнулся — коротко, без веселья. — А я знаю. Она подняла на него взгляд, но он уже отвернулся. — Идём, — сказала Эйла. — До темноты надо успеть. —— Ночь застала их у подножия скалы, на которой стоял форт. Разводить костёр не стали — слишком близко к врагу. Сидели в темноте, прижавшись спинами к холодному камню. Вилкас чистил меч. Точильный камень ходил по лезвию с тихим, шипящим звуком. Эйла смотрела на луну. — Эйла, — позвал он вдруг. Она повернула голову. — Что? Он молчал долго. Потом спросил — не глядя на неё, устало, будто не ждал ответа. Пальцы продолжали сжимать камень, хотя меч был уже чист. — Почему ты со мной? Эйла замерла. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как этот камень за спиной. Она сглотнула. — Я с тобой, — сказала медленно, — потому что ты единственный, кто никогда не бросал меня. Даже когда я сама себя не выносила. Вилкас сжал челюсть. Меч в его руках блеснул в лунном свете. — А должен был? — Не знаю. — Эйла отвела взгляд. Помолчала, собираясь с мыслями. — Ты смотришь на меня так, будто я — весь твой мир. А я не умею быть чьим-то миром. Не так, как тебе нужно. Она перевела дыхание. — Иногда мне кажется, что если бы ты ушёл, ты бы наконец нашёл кого-то, кто сможет ответить тебе тем же. И тебе стало бы легче. Вилкас резко поднял голову. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Легче? — переспросил он глухо. — Без тебя? Он покачал головой — не ей, а скорее самой этой мысли. — Ты не понимаешь. Ты — единственное, что у меня есть. Если ты уйдёшь — мне некуда будет идти. Она смотрела на него долгим взглядом. В нём — и жалость, и вина, и что-то ещё, чему она сама не могла найти названия. — Знаю, — тихо сказала Эйла. — Потому и не ухожу. Вилкас молчал. Потом тихо спросил: — А тебе? — Что — мне? — Легче было бы, если б я ушёл? Эйла не ответила. Только плотнее сжала губы и отвела глаза. Луна уже поднялась выше. Они сидели молча. Каждый думал о своём. Но рядом — и это было главным. —— В форт ворвались на рассвете. Их оказалось пятеро. Наёмники или бандиты — неважно. Важно было то, что они оказались быстрее, чем Эйла рассчитывала. Бой вышел коротким и злым. Вилкас работал мечом, как молотом — тяжело, неудержимо, пробивая дорогу. Эйла прикрывала его с флангов, стрелы срывались с тетивы одна за одной. В какой-то момент она отступила на шаг, чтобы перезарядиться, и нога соскользнула на мокром камне. Она провалилась в узкую щель между камнями — старый, заросший мхом подпол, которого никто из них не заметил. — Эйла! — рявкнул Вилкас. Он рванул следом, не думая, не оценивая риска. Просто прыгнул за ней — в темноту, в неизвестность. Они рухнули на дно. Вилкас глухо охнул — спиной о камни, всем весом. Эйла оказалась сверху, прижатая к его груди его же рукой. Пахло прелой землёй и мокрым камнем. Где-то наверху капала вода — редкие, гулкие капли. Наверху зазвучали голоса. Шаги. Кто-то подошёл к краю провала, посветил факелом вниз. Эйла вжалась в него, а он обхватил её крепче, затаив дыхание. — Они там! Я видел, как они упали! — крикнул первый голос. — И что? Лезть туда? — второй был ленивым и злым. — Темно, как в заднице дракона. Пауза. Потом тот же голос, равнодушно: — Оставьте. Они наверняка сдохли. Шаги стихли. В наступившей тишине было слышно только, как где-то наверху всё ещё капает вода. Редкие, гулкие капли. — Дурак, — прошептала Эйла. — Знаю, — так же тихо отозвался Вилкас Она не видела его лица. Только чувствовала его тепло, которого не ждала, и это бешеное сердцебиение прямо под своей щекой. И вдруг, сама не понимая, что делает, прижалась к нему — всем телом, крепко, уткнувшись лицом куда-то в шею. Всего на мгновение. Вилкас замер, боясь пошевелиться. В темноте, в этой сырой яме, где пахло землёй и страхом, этот жест значил больше, чем любые слова. Она не знала, зачем сделала это. Может, чтобы согреться. Может, чтобы он наконец перестал бояться, что она уйдёт. Может, просто потому, что так было правильно. Он так и лежал, не двигаясь, боясь спугнуть этот миг. А потом, через долгую минуту, выдохнул — тихо, почти неслышно — и осторожно, едва заметно, прижал её к себе в ответ. —— Выбрались они только к обеду. Обратный путь прошёл в молчании. Другом. Уставшем. Почти мирном. У ворот Йоррваскара их встретил Кодлак. Оглядел, задержал взгляд на пыльной одежде, на усталых лицах. — Живы? — спросил коротко. — Живы, — ответил Вилкас. — Форт чист? — Чист, — сказала Эйла. Кодлак кивнул и ушёл внутрь, не задав больше ни одного вопроса. Вилкас и Эйла остались стоять у входа. Ветер трепал волосы, нёс запах дыма и нагретой за день пыли. — Я пойду... в кузню, — сказал Вилкас. — Надо меч поправить. — Иди. Он сделал шаг, остановился. Обернулся. Хотел что-то сказать — и не решился. Эйла смотрела на него. В её взгляде не было прежней жалости. Только усталое, тёплое принятие. — Вилкас, — позвала она. Он замер. — Ты не дурак. Он усмехнулся — коротко, криво, но впервые за долгое время — почти искренне. И ушёл, не оглядываясь. Эйла осталась одна. Стояла молча, глядя на горизонт. Потом опустила глаза на свою раненую в бою руку. Увидев бы, он сейчас бросился перевязывать. Сделал бы всё сам, даже не спросив. И смотрел бы с той самой преданностью, от которой душно. Потому что для него я — весь мир. А для себя я — просто человек, которому тяжело дышать в этой любви. Эйла сжала ладонь в кулак. Не потому что он плохой. А потому что такую любовь нельзя разделить — её можно только принять. Или задохнуться. Она уже собралась войти внутрь, когда вдруг остановилась. Солнце стояло высоко, день был обычный, серый, ничем не примечательный. Во дворе кто-то таскал бревна, перекликались голоса, пахло дымом и лошадьми. Всё как всегда. Но внутри неё что-то щелкнуло. Эйла замерла, прислушиваясь к себе. Не к звукам вокруг — к тому звериному чутью, которое никогда её не подводило. Оно молчало. Но молчало так, как молчит зверь, втягивая воздух перед тем, как понять: чужак рядом. Она не знала, что именно. Ни звука, ни тени, ничего, что можно было бы объяснить. Просто воздух стал другим. Тяжёлым. Чужим. Где-то там, далеко за стенами, за горизонтом, за перевалом, откуда они только что спустились, тишина стала слишком глубокой. Слишком неправильной. Эйла перестала дышать. — Они уже здесь, — выдохнула она одними губами.