14…Ex panno ad clavem

Очередной шумный, яркий день в Святом городе встретил меня привычной суетой, теплом солнца, приветливыми улыбками горожан и легкими кивками и поклонами в мою сторону. Но все это сейчас казалось фоновым шумом, чем-то таким ничтожным по сравнению с моими тяжелыми мыслями. Они, вопреки своему весу, кружились и метались по голове, как дикий северный ветер, заточенный в стены черепной коробки.   Я шла к церкви, чтобы проверить подготовку к празднику, может, попросить Святую Мать ответить на мои вопросы, которых становилось все больше, и наше «сотрудничество» с Аластором не сильно-то помогало. Наверно, этот хаос со стилем и аналитичным складом ума и был главным катализатором всех моих бед. Потому что когда я вспоминаю времена, когда еще не знала его, до этого треклятого похода в Черный лес… Все было гораздо проще. Гораздо.  Я попыталась отвлечься на что-нибудь другое. На поющие за углом менестрели, на цветочные гирлянды от дома до дома над светлыми улицами, да хоть на счастливые лица жителей. Они все радуются приближению дня основания Церкви Святой Матери, украшают все вокруг, себя и друг друга. Почему, во имя Богини, тогда я, ее избранница, не могу радоваться этому всему?   «Почему Аластор внезапно спросил меня про мою маму? Зачем учил лазить по этим деревьям, будто это мне понадобится? Что вообще происходит… вокруг, внутри, между нами? Я уже молчу про темную метку, природа которой мне до сих пор не понятна…»  Стоит подумать об этой черноте, как правая рука чуть дергается и приподнимается, то ли интуитивно, то ли по воле задворков моего сознания. Я не остановила движение, наоборот подняла её на уровень своего плеча, коснулась проходящего мимо… В голову, будто сладкий дурман, ударила тьма того человека. В груди завязался тугой холодной узел, заставивший затаить дыхание, а голоса в голове зашептали в унисон, ровно, как церковный хор: жадность, страх, ничтожество…   Я чуть поморщилась, когда отнимала руку от ничего не возразившего прохожего. Мало. Все вокруг слишком чистые. Слишком фальшивые.   Пальцы чуть скрючились, как когти, будто желая удержать, вытянуть из него все грехи до последней капли, пока лицо не станет мертвенно белым от этой болезненной чистоты, а глаза остекленеют, как у куклы, кем он и является… Но он уже ушел.   Тогда рука тянется к следующему. Молодая женщина, с бодрой улыбкой на лице и корзинкой, полных цветов в руках. Она сделала изящный реверанс, не останавливаясь, но выражая мне все свое почтение. Я будто её не вижу и одновременно все внимание сосредотачивается на ней, когда рука сквозь ткань рукава-фонарика касается её плеча. Волна тьмы бьет с неожиданной силой, будто поток воды, сорвавший фильтр в трубе. Может, этот фильтр сломала я сама? Иначе почему такое чувство, что ладонь становится магнитом для всего грешного, вытягивает все силой? Я отнимаю руку, но успеваю заметить - на ее лице все та же улыбка, но уголок губ чуть дрожит, а в глубине глаз мелькает…. даже не страх. Ужас. Животный, интуитивный. Она понимает, что что-то не так, но не может объяснить себе, что. Думает, что что-то сломалось, а она не заметила.   Черт. Как похоже на меня саму. Мир решил сыграть со мной в «напоминалки»? Но горло сжала вина. я не хотела ее пугать, не хотела вообще… я ведь изначально ничего не хотела. Просто… жить своей жизнью. Почему такое простое желание всегда такое недостижимое? Почему такого близкого огонька нельзя коснуться?   Я быстро отбросила сомнения, пошла дальше. Третий, четвертый, пятый… десятый… Ощущение ткани въедается в ладонь, будто медленный, но неотвратимый яд, а мышцы начинают уставать держаться в одном состоянии. Одни грехи сменяются другими, кажется, я вижу их, когда закрываю глаза:  Страх, скупость, ничтожность, злословие, снова страх…  Страх, страх, страх! Откуда в вас столько страха? Разве мы не даем вам защиту, разве не окружаем город этими бесполезными стенами? Чего вы боитесь?  Жадность, гнев, гордыня, страх… - пауза, следующий - похоть, гордыня, лень… сколько комбинаций, сколько разных терминов, будто в моей голове собрались не просто голоса, а писатели и языковеды. Следующий. Корысть, обман, жестокость, гордыня… знакомо. Слишком.  — Стоять. — Я быстро схватилась за рукав того, чьего локтя только что коснулась, открыла глаза, но это было даже не нужно, чтобы узнать его. Что ты опять тут делаешь? Пришел устроить очередную катастрофу, вскружить вихрь вопросов в голове?  — Ах, неужели каждая наша встреча теперь будет начинаться так? — Аластор театрально закатил глаза, но улыбка выглядела слишком довольной, даже веселой. — Скажи, Светлячок, у вас ввели какой-то запрет на посещение старых друзей без столкновения с новыми? Хотя постой… сколько мы уже знакомы?   Я только фыркнула от смеха. Умеет же поднять настроение… Но тут я поняла, что даже не знаю, зачем его остановила. Чтобы прогнать? Чтобы спросить о чем-то? О чем? Умею же я вляпаться с утра пораньше… — Так… старые друзья, говоришь? — В голове сразу пронеслось «что ты творишь?», и тут же захотелось отвернуться, сбежать и затеряться в толпе, пойти своей дорогой, не трогать его изначально… Ну почему я всегда сначала делаю, а потом думаю?   Брови Аластора чуть приподнимаются, а улыбка становится уже, выражая удивление. Да, я и сама от себя в шоке… Но, к моему счастью, в следующую секунду он говорит, чуть скосив глаза в сторону: — Могу вас познакомить. Но, Светлячок… — Он слегка наклоняется, но не чтобы привычно нависать сверху, а скорее чтобы быть на одном уровне со мной. — Это чревато нам небольшими… последствиями.   Я вопросительно вскидываю бровь, прикусив щеку изнутри, но ничего не спрашиваю. Расценив это как согласие, Аластор кивнул в сторону улицы мастерских. Тыльная сторона его прохладных пальцев чуть коснулась моих, не хватая, не сжимая, а как приглашение идти за ним или вообще что-то случайное.   Надо признать, когда я держалась позади него, то чувствовала себя каким-то паразитом, и мне это почти нравилось. Становилось как-то смешно, идеальная улыбка святой превращалась в почти хитрую, когда нас обходили те, кто ещё минуту назад мог бы пройти специально как можно ближе в надежде на исцеляющее от грехов прикосновение. Даже тут, где Избранника Отца Отродий никто не знал в лицо, и уж точно не мог его заподозрить в этом улыбчивом привлекательном мужчине, почти юноше, все равно все предпочитали сразу расходиться.   Странное волнение, похожее на неприятное ожидание, стало постепенно развеиваться, когда мы свернули на улицу в сторону церкви. Я молча сощурилась, разглядывая его затылок, будто он мог видеть мой подозрительный взгляд, вопрошающий: «а нас точно прийдется знакомить?»  Мы остановились у двухэтажного дома между улицей мастерских и церковной площадью, его белоснежные камни отливали розоватым оттенком, будто что-то алое въелось в атмосферу и даже святые артефакты и амулеты не смогли вычистить это что-то окончательно. Под витражнными окнами густо цвели красные розы, а над двойной дверью располагалась табличка: «Бутик Франклина и Рози»