Часть 9

Апрель пришёл в Хогвартс с затяжными дождями, которые барабанили по окнам, заставляя мир за стенами замка расплываться в серой дымке. Кэсси сидела на подоконнике в спальне, глядя на капли, стекающие по стеклу, и чувствовала, как внутри неё медленно умирает что-то, что ещё недавно заставляло её сердце биться быстрее. Она устала. Устала от борьбы. От разговоров, которые ни к чему не приводили. От обещаний, которые нарушались. От надежды, которая каждый раз разбивалась о холодную стену его уверенности в своей правоте. Последней каплей стало то, что она узнала утром. Кто-то из его сторонников — Эйвери или Малсибер, неважно — напал на студента с Пуффендуя, который позволил себе неуважительно отозваться о Томе. Не убил, нет. Но избил так, что парня отправили в больничное крыло с несколькими переломами и сотрясением мозга. Том знал. Том одобрил. «Он должен был понять, что за слова нужно отвечать», — сказал он, когда Кэсси пришла к нему в Выручай-комнату. — Он всего лишь сказал, что ты слишком много о себе думаешь, — Кэсси стояла перед ним, сжимая кулаки. — За это нужно ломать рёбра? — Ему повезло, что я не сделал этого сам, — Том даже не поднял головы от свитка. — Эйвери был слишком мягок. Она смотрела на него. На его идеально зачёсанные волосы, на безупречную мантию, на холодный профиль, который она когда-то находила прекрасным. — Ты не изменишься, — сказала она не вопросом, утверждением. — Я не собираюсь меняться, — он отложил перо. — Я уже говорил тебе. — И я говорила, что не могу с этим жить, — её голос дрогнул. — Я думала, что смогу. Что моей любви хватит. Что если я буду рядом, если буду говорить с тобой, если буду показывать тебе другую сторону — ты хотя бы попытаешься. — Я пытаюсь, — он встал, подошёл к ней. — Я не трогаю Блэков. Я не убиваю больше. Чего ты ещё хочешь? — Я хочу, чтобы ты не превращал людей в инвалидов за слова! — она почти кричала. — Я хочу, чтобы ты перестал быть тем, кого все боятся! Я хочу, чтобы ты стал человеком, которого я полюбила! — Я тот же, — он взял её за плечи. — Я всегда был таким. Ты просто не хотела видеть. — Нет, — она вывернулась из его рук. — Тот, кого я полюбила, лежал у меня на коленях и слушал стихи. Тот, кого я полюбила, носил в кармане плюшевого волчонка и стеснялся признаться в любви. Тот, кого я полюбила, был мальчиком, который боялся, что я его брошу. А теперь… теперь я смотрю на тебя и не узнаю. Он замер. В его глазах мелькнуло что-то, что она приняла за боль, но оно исчезло так быстро, что она не была уверена. — Люди меняются, — сказал он. — Я стал сильнее. Я стал тем, кем должен быть. — Ты стал тем, кого я больше не могу любить, — слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить. Тишина, которая наступила, была тяжелее любого проклятия. Том смотрел на неё. Его лицо было непроницаемо, но Кэсси видела, как побелели его костяшки, сжимающие край стола. — Ты не это хотела сказать, — его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Именно это, — она выпрямилась, хотя внутри всё дрожало. — Я больше не могу, Томми. Я пыталась. Правда. Я любила тебя. Я верила в тебя. Но ты… ты выбираешь тьму каждый раз. Снова и снова. И я больше не хочу быть рядом, когда ты окончательно в неё провалишься. — Ты бросаешь меня, — это был не вопрос. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего — пустота, которую она видела только раз, когда он рассказывал о приюте. — Я отпускаю тебя, — поправила она. — Потому что я не могу тебя спасти. И не хочу тонуть вместе с тобой. Он шагнул к ней, и она не отступила. — Ты не уйдёшь, — сказал он, и в голосе его прозвучала уверенность, которая её всегда бесила. — Ты не сможешь. — Это не тебе решать, — она подняла голову. — Я ухожу. И я не вернусь. Не в этот раз. — Кэсси… — Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Не надо говорить, что ты изменишься. Не надо обещать, что больше не сделаешь больно. Я устала верить обещаниям, которые не сбываются. Она развернулась и пошла к выходу. — Если ты выйдешь за эту дверь, — его голос догнал её, когда она уже взялась за ручку, — я не буду тебя искать. Она остановилась. — Я знаю, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты никогда не ищешь. Ты ждёшь, когда придут к тебе. Но в этот раз я не приду. Она открыла дверь и вышла. Коридоры Хогвартса были пусты. Кэсси шла, не разбирая дороги, слепая от слёз, которые наконец прорвались. Она свернула в пустой класс, закрыла дверь, сползла по стене на пол и дала волю рыданиям. Она плакала о том, что потеряла. О мальчике, который лежал у неё на коленях и слушал стихи. О Томми, который боялся признаться в любви. О том, кем он мог бы стать, если бы выбрал иначе. Она плакала о себе — о том, как наивно верила, что любовь может изменить человека. Что она сможет вытащить его из тьмы, в которую он погружался с каждым днём. Она плакала, пока не осталось слёз. Потом встала, вытерла лицо и пошла в спальню. Она не вернётся. Она решила. --- В гостиной Слизерина было тихо, когда Том вернулся. Он сел в кресло у камина, глядя на огонь, и достал из кармана плюшевого волчонка. Кривые глаза. Болтающаяся лапа. Глупая игрушка, которую она сунула ему в руку с улыбкой: «Для удачи». Она сказала, что не вернётся. Он сжал игрушку, чувствуя, как мягкий мех впивается в ладонь. Внутри него что-то разрывалось — то, что он никогда не позволял себе чувствовать. Страх. Потеря. Одиночество. Он мог бы пойти за ней. Мог бы остановить. Мог бы сказать то, что она хотела услышать. Но он не стал. Потому что это было бы ложью. А он обещал не врать. Он не изменится. Он знал это. И она знала. Значит, это конец. Он убрал волчонка обратно в карман, достал пергамент и начал писать. Не ей — себе. Список. Планы. То, что он должен сделать. То, ради чего стоит жить. Без неё. Слова не складывались. Он перечитал написанное, сжёг пергамент в камине и уставился в огонь. Впервые в жизни Том Реддл не знал, что делать дальше. --- Дни превратились в серую ленту, которая тянулась бесконечно. Кэсси перестала замечать время. Она просыпалась, шла на занятия, сидела в библиотеке, возвращалась в спальню. Автоматически. Без мыслей. Без чувств. Она не искала его. Не смотрела в его сторону в Большом зале. Не задерживалась в коридорах, где могла встретить. Она просто существовала, как тень, которая забыла, кому принадлежит. Сначала кто-то из слизеринок пытался заговорить с ней, спросить, что случилось. Кэсси смотрела на них пустыми глазами, и они отступали. Потом поползли слухи. Говорили, что мистер Реддл бросил её. Говорили, что она сама ушла. Говорили, что она сошла с ума, как все Блэки. Кэсси не слушала. Ей было всё равно. Она перестала есть. Еда казалась безвкусной, и она отодвигала тарелки, не притронувшись. Перестала спать — каждую ночь лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждала утра. На третью неделю профессор Слизнорт вызвал её к себе. — Мисс Блэк, — он выглядел обеспокоенным. — Вы выглядите… неважно. Вы болеете? — Я в порядке, профессор, — её голос был ровным, безжизненным. — Вы похудели. У вас круги под глазами. Ваши работы стали хуже. Что случилось? — Ничего. Слизнорт вздохнул. — Я не хочу лезть в вашу личную жизнь, но… мистер Реддл тоже выглядит не лучшим образом. Может быть, вам стоит поговорить? — Нам не о чем говорить, — Кэсси встала. — Могу я идти? Он отпустил её, глядя вслед с тревогой. --- Том держался лучше. По крайней мере, внешне. Он всё так же сиял на занятиях, отвечал на вопросы профессоров, собирал своих сторонников. Но те, кто знал его хорошо, замечали изменения. Он стал жёстче. Если раньше он мог простить ошибку, то теперь наказывал за малейшую провинность. Эйвери получил такую порцию холодного презрения за опоздание на встречу, что ходил бледный три дня. Малсибер дрожал, докладывая о результатах. Том не спал. Он работал ночами в Тайной комнате, изучал ритуалы, планировал. Но всё это не имело вкуса. Не имело смысла. Он доставал плюшевого волчонка по ночам и сжимал его в кулаке, чувствуя, как игрушка, которую он носил почти год, начала расползаться по швам. Он мог бы зашить её. Мог бы зачаровать. Но не делал этого. Пусть рассыпается. Как всё, что было между ними. Однажды он увидел её в коридоре. Она шла из библиотеки, согнувшись под тяжестью книг, и не заметила его. Том остановился, глядя, как она проходит мимо. Она была бледна. Волосы, которые она всегда носила растрёпанными, висели тусклыми прядями. Свитер — тот самый, старый — висел на ней мешком. Она была тенью себя. Тенью той девушки, которая разбила ему нос за то, что он вмешался не в своё дело. Том шагнул к ней, но она уже свернула за угол. Он остался стоять в пустом коридоре, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему он не давал воли никогда. Тоска. Он не знал, как с ней справиться. Он умел справляться с врагами, с препятствиями, с болью. Но не с этой пустотой, которая разъедала его изнутри. Он вернулся в Выручай-комнату и сел на ковёр — тот самый, на котором они боролись, на котором она читала ему стихи, положив его голову себе на колени. Комната была пуста. И он понял, что она останется пустой навсегда. --- Прошёл месяц. Кэсси стояла на краю астрономической башни, глядя вниз. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо холодные брызги дождя. Она смотрела на камни внизу и думала о том, как легко сделать шаг. Она не хотела умирать. Не совсем. Она просто не хотела больше чувствовать эту боль. Пустоту. Одиночество, которое было тяжелее, чем всё, что она пережила в детстве. Семья Блэк не оставляла её в покое. Письма приходили каждую неделю — сначала угрожающие, потом почти умоляющие. Вальбурга требовала, чтобы Кэсси вернулась и заключила союз с Реддлом. Беллатриса намекала, что если она не сделает этого добровольно, они найдут способ принудить. Она была одна. Совсем одна. Том не искал её. Как и обещал. Он жил своей жизнью, строил свои планы, и ей там не было места. Она смотрела вниз, и ей казалось, что камни зовут её. Обещают покой. Обещают тишину. — Кэсси. Она вздрогнула. Голос был тихим, но она узнала бы его из тысячи. Она не обернулась. — Уйди, Томми. — Нет, — он подошёл ближе. Она слышала его шаги по мокрым камням. — Не уйду. — Ты обещал не искать меня. — Я искал не тебя, — он остановился в шаге. — Я искал себя. И нашёл здесь. Она усмехнулась горько. — Хватит философии. Просто уйди. — Если я уйду, ты сделаешь шаг, — сказал он. Это был не вопрос. Она молчала. Ветер выл вокруг. — Кэсси, посмотри на меня, — его голос дрогнул — впервые за всё время, что она его знала. — Пожалуйста. Она медленно повернулась. Он стоял в нескольких футах, мокрый, растрёпанный, без мантии. В его глазах не было привычной холодной уверенности. Там была боль. Настоящая, неприкрытая. — Зачем тебе это? — спросила она. — Зачем тебе, чтобы я жила? Ты же не ищешь меня. Ты не пришёл. Ты даже не попытался. — Я не умею, — он шагнул ближе. — Я не умею просить. Не умею умолять. Не умею возвращать тех, кто ушёл. Всё, что я умею — это брать. Но ты… ты не вещь. Ты единственная, кого я не могу заставить остаться. — И поэтому ты просто смотрел, как я умираю? — Я не знал, — он подошёл ещё ближе. — Я думал, ты справишься. Ты всегда справлялась. А когда понял… когда увидел тебя в коридоре… ты была тенью. Моей тенью. И я понял, что сделал с тобой. — Ты не делал, — она покачала головой. — Я сама выбрала. Я думала, что смогу. Думала, что моей любви хватит. Но я устала, Томми. Я устала бороться с тобой. С собой. С миром, который хочет нас раздавить. Я больше не могу. Она сделала шаг назад, к краю. Том рванулся вперёд, схватил её за руку. — Нет, — его голос был хриплым. — Нет, Кэсси. Не смей. — Отпусти, — она попыталась вырваться, но он держал крепко. — Никогда, — он притянул её к себе, обхватил так, что она не могла пошевелиться. — Ты не сделаешь этого. Не из-за меня. Не из-за них. Не из-за ничего. — Ты не понимаешь, — она уткнулась лицом в его мокрую рубашку, и слёзы наконец прорвались. — Мне больно. Каждый день. Каждую минуту. Я не могу дышать без тебя, но когда я с тобой — я задыхаюсь от того, кем ты становишься. — Тогда я изменюсь, — сказал он, и в голосе его не было обычной уверенности. Было отчаяние. — Ты не изменишься, — она плакала, колотя его кулаками в грудь. — Ты всегда так говоришь, а потом… потом… — Тогда я научусь, — он взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Я не умею быть другим. Но я научусь. Ради тебя. — Ты уже говорил это, — она смотрела на него сквозь слёзы. — И я верила. А потом ты… — Я знаю, — он стирал слёзы с её щёк большими пальцами. — Я знаю, что я лгал. Что обещал, а потом нарушал. Но сейчас… сейчас я не лгу. — Откуда мне знать? — Потому что я здесь, — он прижал её к себе. — Я никогда не искал никого. Никогда не просил. А сейчас я стою здесь, мокрый, как пёс, и умоляю тебя не уходить. Потому что без тебя… без тебя я стану тем, кого ты боишься. Полностью. Без остатка. И я не хочу этого. Она смотрела на него, чувствуя, как его руки дрожат — руки, которые держали палочку так же твёрдо, как никто другой. Сейчас они дрожали. — Томми, — прошептала она. — Я люблю тебя, — сказал он, и слова рвались из него, как будто он не мог их сдерживать. — Я люблю тебя так, что это разрывает меня на части. Я не знаю, как быть любимым. Я не знаю, как быть человеком. Но я хочу научиться. Ради тебя. Если ты дашь мне ещё один шанс. Она смотрела на него. Дождь лил по их лицам, смешиваясь со слезами. Холод пробирал до костей, но ей вдруг стало тепло. — Ты не изменишься, — сказала она. — Я знаю это. — Я знаю, — он не отводил взгляда. — Но, может быть, я смогу жить с тем, кто ты есть, — она коснулась его щеки. — Если ты перестанешь врать. Если ты позволишь мне быть рядом. По-настоящему. Не как принцесса в башне, которую нужно защищать. Как равная. — Ты всегда была равной, — он накрыл её руку своей. — Я просто боялся это признать. — Ты, боялся? — она усмехнулась сквозь слёзы. — Всегда, — он прижался лбом к её лбу. — С первого дня. Я боялся, что ты уйдёшь. И ты ушла. И я понял, что боялся не того. Я должен был бояться, что ты умрёшь. Или что я убью в тебе то, что полюбил. Она смотрела на него, и в его глазах видела отражение своей боли. Своей потери. Своей надежды. — Обещай мне кое-что, — сказала она. — Всё. — Не обещай, что изменишься, — она провела пальцами по его губам. — Просто обещай, что будешь со мной честен. Даже когда это страшно. Даже когда я не хочу этого слышать. — Обещаю, — сказал он. — И обещай, что если однажды я снова захочу уйти, ты не дашь мне этого сделать. — Обещаю, — его голос был твёрдым. — И обещай, что не станешь чудовищем. По крайней мере, для меня. Он не ответил. Вместо этого он поцеловал её. Поцелуй был солёным от слёз и дождя, мокрым, холодным, но в нём было столько тепла, что она забыла, как мёрзла. Он целовал её так, будто она была последним глотком воздуха, будто если он отпустит, она исчезнет навсегда. Она отвечала, вцепившись в его рубашку, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. Они стояли на башне под дождём, обнявшись, и мир вокруг перестал существовать. Когда он оторвался от её губ, она дрожала. От холода. От усталости. От всего, что случилось. — Ты замерзаешь, — он заметил, как её зубы стучат. — Мне всё равно, — она прижалась к нему крепче. Он огляделся. Башня была пуста, только дождь и ветер. Он щёлкнул пальцами, и вокруг них возник купол — прозрачный, тёплый, отсекающий непогоду. Внутри стало тихо и тепло, как в летний день. — Где ты научился? — спросила она. — Это старое заклинание, — он провёл пальцами по её мокрым волосам, убирая их с лица. — Я нашёл его в библиотеке бабки. Думал, когда-нибудь пригодится. Она усмехнулась. — Ты планировал спасать меня от дождя? — Я планировал всё, — он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которую она видела только в Выручай-комнате. — Кроме того, что ты сломаешь мне жизнь. — Это ты сломал мне жизнь, — она ткнула его в грудь. — Я исправлю, — он взял её за руку, прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Я всё исправлю. Она смотрела на него, и в её глазах не было сомнений. Только усталость, которую постепенно сменяло что-то тёплое, живое. — Томми, — сказала она. — Я хочу… я хочу чувствовать, что я жива. Что мы живы. Что всё это не зря. Он понял. В его глазах зажёгся огонь — не тот холодный, расчётливый, который она видела в последние месяцы. Другой. Горячий. Настоящий. — Ты уверена? — спросил он. — Здесь? Сейчас? — Да, — она коснулась его губ. — Я хочу, чтобы ты был со мной. По-настоящему. Не как спаситель, не как мучитель. Просто… ты. Он поцеловал её снова, медленно, глубоко, и в этом поцелуе было всё — его страх, его боль, его любовь, которую он так долго прятал. Его руки скользнули под её мокрый свитер, и она вздрогнула — не от холода, от его прикосновений. — Я люблю тебя, Кэсси, — прошептал он, целуя её шею. — Я так тебя люблю. — Покажи, — ответила она, откидывая голову. — Покажи мне. Он опустил её на мягкий ковёр, который сотворила комната, подчиняясь его желанию. Дождь барабанил по куполу, ветер выл снаружи, но внутри было тихо и тепло. Только они. Он раздевал её медленно, словно боясь сломать, словно она была хрупкой вещью, которую он едва не разбил. Каждый дюйм её кожи он покрывал поцелуями, и она чувствовала, как возвращается к жизни — от кончиков пальцев до самого сердца. — Томми, — выдохнула она, когда его руки нашли её. — Не останавливайся. — Не остановлюсь, — он поднял голову, глядя ей в глаза. — Никогда больше. Он вошёл в неё медленно, осторожно, и она выгнулась, обхватив его руками. Боль смешалась с наслаждением, и она почувствовала, как слёзы снова текут по щекам — но это были другие слёзы. Слёзы облегчения. Он двигался в ней, и каждое движение было словом из тех, которые он не умел говорить. «Я здесь», — говорили его руки, обнимающие её. «Я не отпущу», — говорили его губы, целующие её везде, куда могли дотянуться. «Я люблю тебя», — говорило его тело, сливающееся с её. Она шептала его имя, вцепившись в его плечи, чувствуя, как внутри неё что-то распускается — цветок, который почти засох, но снова ожил. Она не знала, сколько это продолжалось — минуты, часы, вечность. Время перестало существовать. Был только он. Только они. Когда они достигли пика, мир взорвался звёздами. Она крикнула, прижимаясь к нему, чувствуя, как он дрожит в её объятиях, как его дыхание смешивается с её дыханием. Он упал рядом, обнял её, прижал к себе, и они лежали на тёплом ковре, глядя сквозь прозрачный купол на звёзды, которые начинали проступать сквозь разрывы туч. — Томми, — прошептала она. — М? — Не отпускай меня больше. Он повернулся к ней, коснулся её лица. — Никогда, — сказал он. — Клянусь. Она закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит её по спине, как его сердце бьётся рядом. И впервые за долгое время она почувствовала, что может уснуть. Что может не бояться завтрашнего дня. Потому что он был рядом. Они лежали на башне, и звёзды смотрели на них, и дождь стихал, уступая место тишине. В этой тишине было обещание. Не идеального будущего, не лёгкой жизни. Но обещание, что они будут вместе. Что бы ни случилось. — Томми, — сказала она, уже засыпая. — М? — Я люблю тебя. Даже когда ты монстр. Он улыбнулся в темноте. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты меня бросаешь. Она слабо ударила его в плечо, и они заснули под звёздами, обнявшись, на вершине башни, где когда-то она хотела умереть, а теперь поняла, что хочет жить. Ради него. Ради них. Ради того, чтобы увидеть, что будет дальше. ---