глава i. пение фвупера

6 лет спустя

      Воздух на мосту густой, тяжелый, он застревает в легких сырой взвесью озерной гнили и едкого никотина. Джеймс сплевывает в сторону, глядя, как сгусток слюны исчезает в тумане. Ему осточертело это серое небо, осточертел въевшийся в кожу запах подвального камня и эта бесконечная, чешуйчато-склизкая вежливость факультета, под которой каждый прячет себя.       — Паркинсон вчера чуть не вывернуло, когда я прижал ее в нише за гобеленом, — Джеймс делает глубокую затяжку, и табак с сухим треском проедает бумагу, подбираясь к пальцам. Огонек на мгновение высвечивает хищную резкость его скул и зрачки, расширенные, почти съедающие радужку. — У нее кожа на шее покрывается красными пятнами, стоит мне чуть сильнее надавить пальцами на сонную артерию. Чувствуешь, как там колотится жизнь, загнанная в угол, и это… не возбуждает. Она дышит мне прямо в рот какой-то лавандовой кислятиной и дрожит так, будто я её сейчас препарировать начну живьем. Тошно смотреть, Сириус. Никакого сопротивления, одно потное подчинение.       Сириус кривит губы в подобии усмешки, не отрывая взгляда от черной воды. Он сидит на перилах, размашисто свесив ноги над пустотой. Мантия с зеленым подбоем тяжело свисает вниз, пачкаясь о мокрый мох на дереве. Зажатая в углу рта сигарета, уже почти погасшая от сырости, мешает ему говорить четко, процеживает слова сквозь зубы.       — Они все пахнут одинаково, Сохатый. Пудрой и страхом ошибиться, — голос Сириуса звучит глухо, скрежещет по натянутым нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. Он перебирает пальцами по шершавому дереву перил, ломая короткий ноготь. — Булстроуд на прошлой неделе вцепилась мне в плечи так, что прорвала мантию. Я смотрел на ее лицо — рот открыт в немом спазме, глаза пустые, как у рыбы на прилавке. Никакой мысли в голове, понимаешь?       Только этот животный, тупой инстинкт выслужиться перед Блэком, закрепиться, оставить след. Зуд в паху есть, а искры, чтобы обожгло — ноль. Пустота. Хочется встряхнуть ее, чтобы зубы застучали, и спросить: «Эй, ты вообще там есть?».       Сириус делает резкий вдох, пытаясь реанимировать сигарету, и табак вспыхивает ярче, на секунду отражаясь в его глазах мертвым блеском. Ветер усиливается, бросая им в лица пригоршню ледяных брызг, но ни один из них не морщится. Этот холод кажется им честнее, чем всё, что происходит внутри замка.       — В них нет начинки, — Джеймс резко стряхивает пепел прямо на носки своих дорогих кожаных ботинок, даже не взглянув вниз. Грязь на обуви заботит его меньше всего; его тошнит от чистоты вокруг. — Одна обертка из фамильных гербов и девизов на латыни. Атрофированная воля и единственное желание выйти замуж за правильный сейф в Гринготтсе. Гринграсс хотя бы пытается кусаться, у нее под кожей на запястье жилка бьется чаще, когда я нависаю сверху, но и это у нее выходит как-то… заученно. Словно она с утра репетировала перед зеркалом, прочитав в учебнике для благородных девиц, как проявлять характер, не теряя лица.       — Убожество, — Сириус выплевывает окурок в темную воду под мостом и машинально тянется пальцами за ухо, туда, где между кожей и волосами всегда припрятана вторая, дежурная сигарета «на потом». Но подушечки пальцев натыкаются на пустую, гладкую кожу. Он хмурится, недоуменно ощупывая затылок.       — Если бы вы, мальчики, тратили на чтение хотя бы четверть того времени, что тратите на изучение чужой анатомии в темных углах, ваши метафоры были бы чуть менее примитивными и скучными.       Голос Нарциссы разрезает влажную тишину моста холодно, сухо и безупречно поставлено. Она стоит всего в шаге за их спинами, возникнув из тумана бесшумно, абсолютно тонкая, острая и ледяная на вид. В ее длинных, бледных пальцах, обтянутых лайковой перчаткой, зажата та самая сигарета, украденная у Сириуса из-за уха секунду назад. Короткий, едва заметный взмах кипарисовой палочки, заклинание полушепотом, и кончик сигареты вспыхивает идеально ровным огоньком, не дающим ни единой лишней искры.       Нарцисса затягивается — изящно, картинно, едва касаясь фильтра накрашенными губами. Ее ноздри слегка расширяются, впитывая дым. Она делает полшага вперед, вторгаясь в личное пространство Сириуса, и медленно выпускает тонкую, прицельную струю сизого дыма прямо в лицо кузену, заставляя его зажмуриться от едкого запаха, смешанного с ароматом ее тонко пряных духов.       — Вы действительно ищете искру в тех, кого сами же превратили в удобный инвентарь для обслуживания своих подростковых гормонов? — Нарцисса медленно вскидывает одну идеально выщипанную бровь. В ее глазах, светлых, прозрачных и пустых, как лед на замерзшем озере, читается бесконечное, вековое пренебрежение ко всему, что не является ею самой. — Вы спите с ними, потому, что их податливость льстит вашему раздутому самолюбию, а потом, кончив, брезгливо жалуетесь друг другу на отсутствие сопротивления. Это всё равно что выпотрошить фвупера и злиться, что он больше не поет вам серенады.       Она медленно переводит снисходительный взгляд с кузена на Джеймса, задерживаясь на его расстегнутом вороте рубашки, где под кожей, подернутой влажной дымкой от сырости, пульсирует жилка. Ее ноздри едва заметно расширяются, впитывая запах его тела, смешанный с табаком.       — Ваша главная проблема вовсе не в их «пустоте», Поттер. Ваша проблема в том, что вы оба — трусы. Вы так боитесь встретить равную себе силу, что окружили себя теми, кто умеет только красиво задыхаться от одного вашего присутствия.       В наступившей тишине слышно только, как скрипит старое дерево моста под порывом ветра. Сириус издает короткий, лающий смешок и резко спрыгивает с перил. Его тяжелые ботинки с глухим ударом врезаются в мокрые доски, заставляя мост содрогнуться. Он делает широкий шаг к Нарциссе и, беспардонно, хищным движением нарушая ее стерильную, напускную холодность, обнимает за плечи, притягивает к себе.       — Какая риторика, Цисси. Прямо загляденье, — он скалится, обнажая зубы, но в этом оскале, обычно обещающем насилие, теперь проглядывает старая, почти детская, семейная нежность, которую он не в силах скрыть. — Только вот манеры ты, дорогая кузина, явно оставила на каникулах в Гриммо, 12. Где твое «позвольте», мелкая воровка? Интересно, что бы сказала твоя маман, увидь она, как безупречная наследница древнейшего рода Блэк ворует поганый табак у кузена и дымит на мосту, как какая-то девка в Лютном? А моя дражайшая маман? Вальбурга бы лично выжгла твой лик с фамильного гобелена за такую вульгарность. Готов поспорить, у них бы пена пошла изо рта от ярости.       Нарцисса резко дергает острым плечом, пытаясь сбросить руку Сириуса и сохранить это лицо взрослой, смертельно пресыщенной женщины, которой всё подвластно. Дерево моста под ее ногами едва заметно вибрирует от ветра. Она делает глубокую, нарочито медленную и уверенную затяжку, пытаясь укротить едкий дым, совсем не похожий на ароматизированные дамские сигареты из отцовского кабинета в Блэк-мэноре. Но легкие предают ее.       Ее горло сводит болезненной, неконтролируемой судорогой. Нарцисса замирает, спина выгибается дугой, кончик безупречного носа моментально краснеет от прилива крови, и она унизительно давится дымом. Царапающий кашель вырывается из груди, на мертвенно-бледных щеках выступает пятнистый румянец, а из широко распахнутых глаз, полных льда секунду назад, невольно брызжут слезы.       Джеймс наблюдает за этой сценой молча, не меняя позы, застыв у перил, словно хищник в засаде. Огонек его сигареты на мгновение высвечивает ленивое, почти скучающее выражение лица. Он медленно переводит взгляд с ее дрожащих, обтянутых лайкой пальцев, судорожно сжимающих окурок, на лицо Сириуса. Тот уже заботливо, хоть и с неистребимой, кривой усмешкой, несильно хлопает кузину по спине между лопаток, пытаясь помочь продышаться. Голос Поттера, когда он наконец заговаривает, звучит буднично, ровно и почти ласково, но этот тон режет воздух моста, как острая, зазубренная щепка, вошедшая под кожу.       — Скажи, Нарцисса, — Джеймс делает медленный шаг вперед, сокращая дистанцию, беспардонно вторгаясь в их интимный семейный круг. — У тебя тогда тоже перехватило дыхание? Ты так же сильно задыхалась и сопротивлялась, когда Малфой первый раз полез тебе под юбку? Или там всё было строго по контракту, согласно протоколу, с соблюдением всех фамильных приличий, и ты просто считала трещины на потолке, пока он метил территорию?       Воздух между ними мгновенно тяжелеет, становясь плотным и вязким, как озерный ил. Сириус замирает. Его рука, только что по-семейному мягко лежавшая на плече кузины, каменеет, пальцы непроизвольно впиваются в ткань ее мантии. Улыбка медленно, почти болезненно сползает с его лица, обнажая резкую, холодную линию челюсти.       — Поттер, — предостерегающе роняет Сириус. Голос звучит низко, вибрируя под кожей, и в нем больше нет ни капли того тепла, что он тратил на Цисси секунду назад.       Но Джеймс не смотрит на друга. Он вообще не воспринимает Сириуса в этот момент, сосредоточив всё свое внимание на Нарциссе. Он впивается взглядом в ее бледную кожу, с жадностью рассматривая, как на ее тонкой, беззащитной шее судорожно и часто дергается жилка. Пульс Блэков — всегда такой аристократичный и ровный — сейчас сбивается с ритма.       — Я просто спрашиваю про ту самую искру, о которой ты так пафосно и красиво тут распиналась, — Джеймс коротко усмехается, глядя на ее напряженные костяшки пальцев, которыми она всё еще сжимает украденный окурок. — Ты ведь у нас признанный специалист по фвуперам и их пению, Цисси. Вот мне и чертовски любопытно: когда Люциус прижимал тебя к стенке в библиотеке, выбивая из тебя всё это твое превосходство, ты пела ему? Или просто беззвучно открывала рот, надеясь, что это закончится быстрее, чем твоя гордость успеет окончательно сдохнуть прямо там, на паркете?       Нарцисса медленно разжимает пальцы. Сигарета выпадает, крутится в воздухе и с едва слышным шипением падает на мокрые, изъеденные плесенью доски моста, мгновенно угасая в грязной лужице. Она расправляет плечи — позвонок за позвонком, — пытаясь вернуть себе это выбеленное, ледяное спокойствие, которое служит ей единственной защитой. Но ее нижняя губа едва заметно подрагивает — не от стыда, а от обжигающей, концентрированной ярости, которая жжет ее изнутри горче любого табака.       Она не отвечает. Слово сейчас стало бы признанием поражения. Нарцисса просто разворачивается, резко и остро, и уходит прочь в туман. Она изо всех сил вбивает каблуки в дерево, стараясь, чтобы этот ритмичный, жесткий стук не звучал как позорное бегство, хотя внутри у нее всё осыпается мелкой крошкой.       — Перегнул, Сохатый, — Сириус провожает ее взглядом, и в его глазах, ставших почти серыми от напряжения, мечутся недобрые искры. Он чувствует, как между ним и Джеймсом на мгновение натянулась струна, готовая лопнуть и полоснуть по обоим. — Она, конечно, та еще заноза в заднице и высокомерная дрянь, но она — Блэк. Моя кровь.       — Зато это было честно, — Джеймс смотрит вслед удаляющемуся силуэту Нарциссы, и его зрачки расширяются, почти полностью поглощая радужку, оставляя лишь тонкий ободок карего цвета. Он жадно вдыхает оставшийся после нее запах ледяного жасмина и злости. — Посмотри, как она идет. У нее даже лопатки сейчас буквально кричат от бешенства под этой мантией. Это куда живее, чем весь ее напускной интеллектуальный пафос.