глава ii. акцио

      Холод над полем для квиддича стоит такой, что воздух кажется нашинкованным мелкими ледяными иглами. Он забивается в ноздри, оседает инеем на ворсе метел и заставляет пальцы цепенеть внутри кожаных перчаток.       Джеймс висит в воздухе, едва заметно покачиваясь на своей метле. Его взгляд — тяжелый, свинцовый — приклеен к охотникам, которые в десятый раз мажут по кольцам. Он чувствует, как внутри него в такт ударам сердца пульсирует раздражение, тупое и горячее, как воспаленный нерв. За шесть лет Слизерин научил его, что безупречность — это не выбор, а условие выживания. А то, что он видит сейчас, — это рыхлая, вонючая слабость.       — Вы двигаетесь как паралитики в киселе! — голос Джеймса разлетается над полем, сухой и хлесткий. — Не команда, а куча мокрой ветоши. Еще раз. С самого начала. Если я увижу хоть один вялый пас, вы будете отрабатывать маневры, пока у вас глаза не лопнут от давления.       Он закладывает крутой вираж, и ветер бьет в лицо, вышибая слезу. Где-то за его спиной, среди загонщиков, раздается короткий, придушенный смешок. Тонкий, дребезжащий звук, который в стерильной тишине тренировки звучит как объявление войны. Джеймс замирает. Медленно, почти лениво он разворачивает метлу.       Смеялся Крэбб. Он пытается спрятать ухмылку за воротником мантии, но его зрачки мечутся, выдавая страх, перемешанный с тупой заносчивостью.       — Тебе смешно, Крэбб? — Джеймс подплывает ближе, сокращая дистанцию до того предела, когда можно почувствовать запах чужого пота и несвежего дыхания. Его голос звучит пугающе тихо, почти ласково. — Расскажи и нам. Мы тоже хотим порадоваться перед тем, как я сдеру с вас кожу.       — Да брось, Поттер, мы уже два часа… — начинает Крэбб, но договорить не успевает.       Джеймс действует на инстинктах, лишенных всякой рыцарской морали. Одним резким движением он вырывает тяжелую биту из рук соседа Крэбба — тот даже не успевает разжать пальцы. Дерево, обитое железом, кажется естественным продолжением руки Джеймса.       Он бьет наотмашь. Коротко, профессионально, с вложением всего веса плеча. Звук удара получается сочным и влажным — так лопается переспелый арбуз. Бита впечатывается Крэббу прямо в челюсть. Голова загонщика отлетает назад с хрустом, который, кажется, слышен даже в замке. В морозном воздухе на мгновение зависает фонтан мелких, красных брызг и чего-то белого, твердого.       Два зуба, выбитых с корнем, рикошетят от древка метлы и исчезают в траве далеко внизу. Крэбб захлебывается криком, который тут же превращается в булькающий хрип. Он хватается за лицо, и сквозь его пальцы мгновенно начинает сочиться густая, темная кровь, пачкая форму и древко метлы.       Джеймс равнодушно смотрит на окровавленный конец биты. Его пульс ровный. Под кожей нет даже тени раскаяния — только холодное удовлетворение от того, что ритм тренировки наконец-то стал правильным. Честным.       — Поднимите его и оттащите в лазарет, — бросает он, возвращая биту онемевшему загонщику. — И пусть кто-нибудь найдет его зубы. Будет напоминанием остальным, что здесь не цирк.       Он разворачивает метлу, подставляя лицо ледяному ветру. Внутри него наконец-то воцаряется тишина.       — Продолжаем. Живее.

х х х

      В Большом зале стоит гул, похожий на потревоженный улей, и Джеймс кожей чувствует, как этот шум вязнет в густом паре от горячих пирогов. Вся школа не просто шепчется — она захлебывается подробностями утренней тренировки. Взгляды со стола Гриффиндора липнут к его затылку, как мокрая грязь, но Джеймс не оборачивается.       Он сидит идеально прямо, медленно разрезая кусок ростбифа. Нож скрежещет по фарфору — тонкий, сухой звук, от которого у сидящих рядом невольно поджимаются пальцы на ногах. Джеймс ест молча, его лицо — чистый лист, на котором застыло отстраненное безразличие.       Напротив, ссутулившись и уткнувшись носом в тарелку с жидким бульоном, сидит Крэбб. Его челюсть раздулась, превратив правую сторону лица в бесформенный багровый нарыв, а на месте выбитых зубов зияет черная, сочащаяся сукровицей пустота. Каждый глоток дается ему с видимым трудом, заставляя кадык дергаться в судорожном спазме.       — Что такое, Уолли? Суп сегодня недостаточно наваристый? — Сириус откидывается на спинку скамьи, вертя в пальцах пустой кубок. Его глаза блестят недобрым, лихорадочным светом. — Или ты просто боишься, что лишнее движение челюстью заставит остатки твоей гордости окончательно вывалиться на скатерть?       Крэбб не отвечает, только ниже опускает голову, так что его двойной подбородок складками ложится на воротник. Сириус издает короткий, лающий смешок и наклоняется вперед, вторгаясь в пространство над тарелкой загонщика.       — Слушай, я слышал, мадам Помфри сказала, что кость раздроблена так изящно, будто по ней прошлись камнедробилкой. Сохатый, — он пихает Джеймса локтем, не сводя взгляда с Крэбба, — ты ведь всегда был отличником по траекториям. Скажи, ты целился в коренной или это была чистая импровизация?       Джеймс не поднимает глаз. Он медленно пережевывает мясо, чувствуя, как волокна рвутся на зубах.       — Он смеялся, — ровно произносит Джеймс. Его голос звучит так, будто он обсуждает погоду в Астрономической башне. — Смех мешает концентрации. Теперь он будет молчать. Это полезно для командной дисциплины.       — Слышал? Это была педагогика, — Сириус скалится, обнажая зубы в хищном оскале. — Так что не хлюпай так громко, а то Джеймс решит, что тебе не нравится музыкальная пауза. Знаешь, по школе уже ставки ставят: кто следующим решит проверить на прочность биту капитана. Хаффлпаффцы там вообще в обморок падают, бедняжки. Говорят, это «неспортивно».       Сириус подцепляет вилкой кусок кровавого стейка с тарелки Джеймса и демонстративно подносит его к лицу Крэбба.       — Хочешь? Ах, точно. Тебе же теперь только манку сосать через трубочку ближайшие недели три. Печально. Такая потеря для пищевой цепочки Слизерина.       Джеймс наконец откладывает приборы. Звук металла о тарелку заставляет Крэбба вздрогнуть всем телом. Джеймс поднимает взгляд — пустой, лишенный всякого сочувствия, — и смотрит прямо в глаза загонщика.       — Завтра в шесть утра, Крэбб. Будешь стоять на воротах. Без биты. Будем отрабатывать реакцию.       Крэбб бледнеет до синевы, и капля бульона стекает по его подбородку, смешиваясь со слюной, но он не смеет возразить. Он просто кивает, мелко и часто, пока Сириус за его спиной заливается тихим, издевательским смехом, от которого по спине окружающих пробегает холод.       По правую руку от Сириуса сидит Нарцисса, прямая и неестественно неподвижная, словно вырезанная из холодного костяного фарфора. Ее молчание, густое и тяжелое, ощущается в общем шуме зала как вакуум. Обычно Нарцисса не упускает возможности полоснуть их по живому своим безупречным, ледяным сарказмом, превращая любое их грязное веселье в доказательство их же незрелости. Но сейчас ее губы плотно сжаты, а взгляд прикован к тарелке.       Она не ест. Кончик ее серебряной вилки методично и бессмысленно ковыряет запеченную спаржу, превращая ее в волокнистое месиво. Она не подняла глаз ни на шутки Сириуса, ни на хлюпанье Крэбба, ни на металлический лязг приборов Джеймса.       Сириус косится на нее. Его веселье заметно тускнеет, сменяясь острым, колючим недовольством. Он терпеть не может этот ее вид — вид мученицы, запертой в собственном теле. Он с силой вонзает нож в свой стейк, и звук получается нарочито агрессивным.       — Цисси, если ты планируешь накормить эту спаржу до смерти, то ты уже преуспела, — Сириус бросает на нее тяжелый, неодобрительный взгляд. — Ешь. Ты бледная как утопленница. Если маман узнает, что ты моришь себя голодом в Хогвартсе, она решит, что я тебя объедаю.       Нарцисса даже не вздрагивает. Ее пальцы в тонких перчатках — она так и не сняла их за столом — едва заметно подрагивают. Ладонь к ладони, пальцы переплетены — она держит их так, словно под кожей спрятано что-то взрывоопасное.       Джеймс откидывается на спинку скамьи, наблюдая за ней сквозь прищуренные веки. Он видит, как свет свечей дрожит в ее зрачках, расширенных и неподвижных. В воздухе вокруг нее пахнет не едой, а тем самым ледяным жасмином и чем-то металлическим, похожим на запах крови или грозы.       — Слушай, Цисси, — голос Джеймса звучит вкрадчиво, почти интимно, разрезая гул Большого зала. — На улице не февраль, а в замке не настолько сквозит. Почему ты вечно в перчатках? Даже за ужином. Боишься запачкать фамильное достоинство об общую посуду или просто скрываешь, что у тебя под ногтями такая же грязь, как у всех нас?       Нарцисса замирает. Ее плечи каменеют, становясь острыми, как лезвия. Она не поднимает взгляда, но Джеймс видит, как белеют ее губы.       — Мои привычки не касаются тех, кто вырос в конюшне, Поттер, — чеканит она, и в ее голосе сквозит такая концентрированная ненависть, что воздух вокруг, кажется, начинает звенеть.       — А мне кажется, касаются, — Джеймс усмехается. В его глазах вспыхивает недобрый, исследовательский азарт. Он не просит — он берет свое. — Акцио перчатка с левой руки Нарциссы Блэк.       Палочка едва показывается из рукава его мантии. Заклинание бьет коротко и точно. Нарцисса не успевает даже вскрикнуть — тонкая кожа перчатки с сухим шелестом срывается с ее левой руки, обнажая бледную, почти прозрачную кисть.       За столом мгновенно воцаряется вакуумная тишина.       На тонком запястье, уходя глубоко под рукав мантии, отчетливо видны свежие, еще багровые полосы. Рваные, неровные шрамы, нанесенные чем-то острым и злым, перечеркивают ее белизну, как грязные кляксы на партитуре. Это не «этикет» и не «манеры». Это крик, запертый внутри идеального тела.       — Ого... — Крэбб, до этого сидевший тише воды, вдруг издает короткое, мерзкое хрюканье. Он криво скалится своей развороченной челюстью, и в его глазах вспыхивает тупое, злорадное торжество. — Глядите-ка... А наша леди Блэк — обычная суицидница. Резала себя, как свинью на бойне. Какая уж тут чистота крови...       Договорить он не успевает.       Реакция Сириуса лишена всякой логики и человечности — это чистый, первобытный инстинкт защиты стаи. Его движение настолько быстрое, что человеческий глаз фиксирует только смазанную тень.       Раздается сочный, влажный хруст. Сириус с размаху вонзает тяжелый столовый нож прямо в центр ладони Крэбба, пригвождая его руку к дубовому столу. Крэбб заходится в истошном, булькающем вопле, но Сириус, не меняя выражения лица, перехватывает его за затылок и со всей силы впечатывает лицом в край массивной столешницы.       Звук удара напоминает подземный трус. Два передних зуба Крэбба с костяным стуком вылетают на скатерть, рикошетя от тарелки с соусом. Сириус нависает над ним, его глаза превращаются в две бездонные серые щели, из которых веет могильным холодом. Его пальцы, всё еще сжимающие рукоять ножа, торчащего из ладони загонщика, мелко дрожат от ярости.       — Еще одно слово, — голос Сириуса скрежещет, как металл о камень, — и я вырежу твой поганый язык и заставлю тебя его сожрать. Она Блэк. А ты — мусор под нашими сапогами.       Нарцисса сидит неподвижно. Она смотрит на свою обнаженную руку, на эти уродливые шрамы, выставленные на всеобщее обозрение, и в ее глазах — пустота, которая страшнее любой смерти. Она не прячет руку. Она просто перестает существовать в этот момент.       Джеймс медленно опускает палочку. Он смотрит на ее запястье, и внутри него, в самом эпицентре ледяного спокойствия, что-то болезненно дергается. Он хотел высечь искру, но вместо этого вскрыл гнойник, который может отравить их всех.       — Ешь, Сириус, — негромко произносит Джеймс, не сводя глаз с Нарциссы. — Крэбб сегодня больше не проголодается.

х х х

      Тьма в гостиной Слизерина не черная — она густая, подводная, прошитая фосфоресцирующим блеском озерной воды за панорамными окнами. Джеймс идет по каменному полу босиком, чувствуя стопами мертвенный холод плит. Ему не спится: под кожей всё еще зудит то самое мгновение, когда перчатка слетела с ее руки, обнажая рваную, кричащую правду.       Нарцисса сидит в кресле у самого камина. Огонь почти догорел, превратившись в груду седых, тлеющих углей, которые отбрасывают на ее лицо неровные, багровые тени. Она не шевелится. Ее правая рука в безупречном белом шелке покоится на подлокотнике, а левая — обнаженная, беззащитная — безжизненно лежит на коленях. В полумраке шрамы кажутся глубокими черными бороздами.       Джеймс замирает в нескольких шагах. В нем нет привычного азарта, нет желания ударить побольнее. Осталось только тяжелое, свинцовое любопытство, от которого сводит челюсть.       — Почему? — Его голос звучит непривычно глухо, лишенный всякого издевательства. Он садится на корточки напротив нее, не нарушая границ, но глядя прямо на изуродованное запястье. — Зачем ты делала это с собой? Даже для Блэков это... слишком.       Нарцисса медленно поворачивает голову. Ее глаза — два пустых зеркала, в которых отражается только пепел. Она смотрит на него так, словно он — случайное пятно на стене, не заслуживающее даже ненависти.              — Ты действительно думаешь, что я бы позволила себе такую вульгарность? — Ее голос пугающе спокоен, в нем нет ни дрожи, ни слез, только ледяная, выжженная пустыня. — Причинять себе боль — это признать свою слабость. Это дать волю эмоциям. Я себе такого не прощаю.       Она медленно поднимает левую руку, поднося ее ближе к угасающему свету углей. Пальцы Джеймса непроизвольно дергаются, желая коснуться этих рубцов, проверить, настоящие ли они.       — Это не я, — произносит она, и каждое слово падает в тишину, как тяжелый камень в колодец. — Это Люциус.       Джеймс чувствует, как внутри него что-то обрывается. Воздух в гостиной мгновенно становится ледяным.       — Малфой? — Его зрачки расширяются, съедая остатки карего. — Он... он посмел коснуться тебя так?       — Он не касался, Джеймс. Он воспитывал, — Нарцисса криво, почти незаметно усмехается, и эта усмешка страшнее любого крика. — В его понимании я как молодая лошадь. Строптивая, гордая, слишком много о себе возомнившая. Он использовал темное заклинание, которое оставляет такие следы. Оно не заживает месяцами, даже с помощью магии.       Она переводит взгляд на Джеймса, и в этом взгляде он впервые видит ту самую «равную силу», о которой он бредил на мосту. Только эта сила — это сила человека, который уже умер внутри, но продолжает держать спину прямо.       — Так что ты был прав, Поттер. Я действительно считала трещины на потолке. Но не потому, что мне было скучно. А потому, что если бы я закричала, он бы победил.       Джеймс молчит. Его пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти вонзаются в ладони. Он искал в ней искру, а нашел обугленные руины, по которым Люциус Малфой прошелся своим начищенным сапогом. И самое страшное — он чувствует, как в нем закипает не жалость, а что-то темное, тяжелое, не имеющее названия. Это не праведный гнев Гриффиндорца, это ярость Слизеринца, который видит, как ломают красивую дорогую вещь просто ради демонстрации власти.       — Почему ты молчала? — Голос Джеймса звучит слишком густо в этой подводной тишине гостиной. — Твой отец... Сигнус не из тех, кто прощает оскорбление крови. Одно его слово — и Малфои до конца века не отмылись бы от позора. А Сириус? — Джеймс коротко, зло скалится. — Ты видела его сегодня за ужином. Он бы не просто «воспитал» Люциуса, он бы выпотрошил его прямо в министерском холле и вывесил кишки вместо гирлянд. Про Беллу я вообще молчу, она бы сделала из него живое пособие по темным искусствам.       Нарцисса медленно переводит взгляд на угасающие угли. Отражение слабого огня в ее глазах кажется застывшим, неживым. Она не вздрагивает, не ищет сочувствия. Она только ведет обнаженным плечом — этот жест кажется пугающе будничным, почти равнодушным.       — И что бы это изменило? — Ее голос ровный, лишенный всякой вибрации, как заученная лекция. — Ну, не стало бы Люциуса, отец просто нашел бы мне другого. Нотта? Забини? Какого-нибудь Уолли Крэбба?       Она делает паузу, и Джеймс кожей ощущает, как от нее веет этим столетним, фамильным холодом, который не прогнать никаким камином.       — Не факт, что следующий был бы лучше, — Нарцисса наконец смотрит ему прямо в расширенные зрачки. — Люциус хотя бы предсказуем в своих эмоциях. Он ценит эстетику. А другие... другие могут быть просто мясниками. У девушек нашего круга нет выбора, Джеймс. Мы — разменная монета. И если цена моей стабильности — несколько шрамов, которые никто не видит под перчатками, то это приемлемая сделка.       Она снова опускает взгляд на свое изуродованное запястье, рассматривая багровые борозды так, словно это чужой, не имеющий к ней отношения рисунок.       — Сириус и Белла... они неадекватны, потому что пытаются бороться. Каждый по-своему. А я… Я принимаю правила игры. Малфой — это просто имя в контракте. А это, — она едва касается шрама кончиком пальца, — просто цена за то, что я всё еще могу держать спину прямо в этом замке и за его пределами.       Джеймс молчит, и этот холод внутри него сменяется странным, болезненным раздражением. Пониманием, что Нарцисса добровольно идет на костер, лишь бы не нарушить этикет своего сожжения, и это бесит его сильнее, чем любая ее ложь.       Он подается вперед, сокращая то ничтожное расстояние, что разделяет их в полумраке гостиной. Его колено упирается в мягкий ворс ковра, а взгляд, тяжелый и темный, фиксируется на ее губах, которые всё еще хранят изгиб ледяного пренебрежения.       — Поттеры веками носили алое с золотом, Нарцисса. Это было не просто правило — это была генетическая прошивка, вбитая в кости похлеще, чем твои девизы, — его голос звучит низко, вибрируя где-то в грудной клетке, перекрывая шепот догорающих углей. — Но когда правила превращают тебя в своего заложника, их не просто нарушают. Их выжигают до основания, чтобы построить что-то свое.       Он видит, как в ее глазах, расширенных и неподвижных, отражается его собственное лицо — хищное, лишенное всякой жалости. Нарцисса делает вдох, ее грудь под тонкой тканью мантии вздымается, и она размыкает губы, чтобы выплюнуть очередную порцию стерильного, ядовитого благоразумия.       — Ты сравниваешь мальчишеский бунт с… — начинает она, и ее голос на мгновение дает трещину, обнажая живую, пульсирующую боль.       Джеймс не дает ей закончить.       Он хватает ее за затылок — жесткий, собственнический жест, пальцы запутываются в ее распущенных платиновых волосах, которые пахнут льдом и чем-то безнадежным. Он целует ее резко, почти грубо, пресекая любой звук. Это не поцелуй из тех, что описывают в романах; в нем нет нежности, только столкновение двух стихий, запах сигарет, горького чая и холодного привкуса жасмина.       Мир вокруг Нарциссы схлопывается. Она каменеет, ее пальцы впиваются в подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипит. Секунду она борется, ее тело — натянутая до предела струна, готовая лопнуть и полоснуть обоих по лицу, — но Джеймс не отступает. Он вжимается в ее губы с такой силой, словно пытается выпить ту пустоту, которой она себя окружила, заставить ее задохнуться не от дыма или отвращения, а от его присутствия.       И внезапно она сдается. Это не согласие. Это обвал. Нарцисса отвечает на поцелуй с каким-то отчаянным, самоубийственным остервенением, ломая собственную безупречную маску. Ее обнаженная рука, изуродованная шрамами Люциуса, медленно поднимается и вцепляется в плечо Джеймса, сминая ткань его рубашки.       В гостиной становится нечем дышать. Воздух превращается в густой, наэлектризованный свинец. Джеймс чувствует, как под его ладонью на ее затылке бешено колотится ее пульс — рваный, испуганный, настоящий.       Он отстраняется так же резко, как и начал, оставляя ее губы припухшими и неестественно яркими на бледном лице. Нарцисса тяжело дышит, глядя на него с выражением, в котором ужас мешается с темным, осознанным вожделением.       — Правила можно менять, Нарцисса, — хрипло произносит он, проводя большим пальцем по ее нижней губе, стирая остатки своего присутствия. — И если Малфой думает, что он владеет тобой, потому что оставил пару меток на коже… он глубоко заблуждается.       Джеймс встает, не оборачиваясь, и уходит в темноту спален, оставляя ее одну в остывающей гостиной, где единственным звуком остается ее хриплое, надломленное дыхание.