глава iii. можно всё

      Утро в подземельях всегда пахнет сырым известняком и застоявшейся магией. Свет факелов ложится на каменные стены дрожащими пятнами, не давая тепла. Нарцисса стоит у входа в кабинет Зельеварения, идеально прямая, с затянутыми в свежие перчатки руками. Ее лицо — образец аристократического безразличия, за которым скрыт гул бессонной ночи и привкус того самого поцелуя.       Лиза Яксли — или кто-то столь же жадный до чужой грязи — притирается плечом к ее плечу, обдавая запахом приторных духов и дешевого заговора.       — Слышала, Цисси? — шепот однокурсницы змеится прямо в ухо, липкий и горячий. — Говорят, Поттер вчера ночью окончательно сорвался с цепи. Оприходовал какую-то блондинку прямо в гостиной, на том самом кресле у камина. Свидетели клянутся, что там искры летели такие, что ковер чуть не вспыхнул.       Нарцисса не ведет и бровью. Она медленно перелистывает страницу учебника, даже не глядя на собеседницу. Ее пальцы в лайке двигаются плавно, без единого намека на дрожь.       — Поттер всегда был неразборчив в связях, — ровно отвечает она, и ее голос звучит как хруст тонкого льда. — Меня мало интересуют действия человека, который путает гостиную с публичным домом.       Лиза издает короткий, торжествующий смешок, подаваясь еще ближе.       — Вот и я так подумала. Но забавно другое: тебя ведь в это время тоже не было в спальне. Кровать стояла пустая до самого рассвета.       Нарцисса наконец поднимает взгляд. Ее глаза, светлые и пустые, вонзаются в лицо сплетницы с хищной точностью. Внутри нее всё переворачивается от отвращения, но внешне она — сама безмятежность.       — Люди имеют свойство справлять естественную нужду в туалете, — чеканит Нарцисса, — а не утолять нужду Поттера. Если ты следишь за моим графиком посещения уборных, тебе стоит пересмотреть свои приоритеты в жизни.       Лиза фыркает, закатывая глаза, и в ее взгляде мелькает опасный, расчетливый огонек.       — Ой, брось, Нарцисса. Это нюансы, а сплетни, как ты знаешь, нюансы не любят. Сплетни любят сенсацию. И я вот думаю: подсказать той четверокурснице, что бегает за Поттером с блокнотом, какая именно блондинка зажималась с ним ночью, или нет… Ну если ты, скажем, устроишь мне небольшой тет-а-тет с Сириусом. И, может, дашь пару советов, как остаться в его сердце подольше, чем на одну ночь.       Нарциссе становится тошно. К горлу подступает едкая смесь смеха и омерзения. Эта девчонка пытается манипулировать ею, используя грязные фантазии о Поттере, чтобы добраться до Сириуса. Это настолько мелко и жалко, что Нарциссе хочется вымыть руки.       Она медленно закрывает книгу. Звук хлопка в тишине коридора кажется слишком глухим.       — Если ты так сильно любишь сплетни, — Нарцисса переходит на тихий, вкрадчивый тон, от которого у собеседницы поползут мурашки по затылку, — то должна знать главную из них. Сердце Сириуса давно и безнадежно занято моей старшей сестрой Беллатрикс. У них там свои… специфические семейные узы, в которые посторонним лучше не совать нос.       Она делает паузу, наслаждаясь тем, как бледнеет лицо девушки при упоминании имени Беллы.       — И я бы на твоем месте очень хорошо подумала, прежде чем переходить Белле дорогу или пытаться занять ее место. Она не любит конкуренции, зато любит вырезать на чужих лицах свои инициалы. Ты ведь не хочешь проверить, насколько остро заточена ее палочка?       Нарцисса поправляет воротник мантии и, не дожидаясь ответа, проходит мимо, оставляя сплетницу глотать холодный воздух. Каждое ее движение — триумф воли над плотью, но внутри она чувствует, как пальцы левой руки под перчаткой начинают невыносимо чесаться. Шрамы горят, напоминая, что тень Поттера теперь везде.

х х х

      Воздух в Большом зале во время обеда тяжелый от запаха мясной подливы и густого пара, поднимающегося от огромных супниц. Джеймс лениво ковыряет в тарелке, то и дело бросая косые взгляды на Нарциссу. Она сегодня особенно закрыта: воротник мантии застегнут на все пуговицы, перчатки натянуты до самого основания ладоней. Сириус рядом с ней пребывает в непривычно расслабленном, почти сонном состоянии, пока тишину их круга не разбивает резкий, ломающийся голос.       Рабастан Лестрейндж, пятикурсник с вытянутым, бледным лицом, стоит позади них. Его пальцы судорожно сжимают край мантии, а в глазах плещется опасный коктейль из фанатизма и панического страха. Он старается дышать ровно, но Джеймс видит, как у парня подрагивает нижняя челюсть.       — Блэк! — Рабастан выплевывает фамилию как оскорбление. — По школе ползут... мерзкие слухи. Отвечай перед всеми: это правда, что ты трахаешь свою кузину Беллатрикс?       Тишина в радиусе трех метров становится абсолютной. Джеймс медленно откладывает вилку, чувствуя, как внутри него предвкушающе ворочается зверь. Сириус даже не оборачивается. Он медленно проглатывает кусок хлеба, вытирает губы салфеткой и только после этого переводит на Лестрейнджа ленивый, полупустой взгляд.       — Ну, не совсем, Рабастан, — голос Сириуса звучит буднично, почти доверительно. — Видишь ли, Белла — женщина с характером. Так что чаще это она трахает меня, а не наоборот. У нее, знаешь ли, очень специфические представления о семейном досуге.       За столом Слизерина на мгновение зависает пауза, а затем взрывается грубый, одобрительный мужской хохот. Парни хлопают по столу, переглядываясь. Джеймс усмехается, отмечая, как Рабастан идет красными пятнами от ярости и унижения.       — Мой брат Рудольфус... он ее жених! — вскрикивает Лестрейндж, окончательно теряя самообладание. — Ты позоришь нашу кровь! Я вызываю тебя на дуэль за честь брата! Сейчас. Во дворе.       Смех становится еще громче. Сириус театрально вздыхает и наконец встает, потягиваясь всем телом, как крупный пес перед охотой.       — Ну, раз за честь Рудольфуса... — Сириус скалится. — Грех отказывать такому самоотверженному рыцарю. Пошли, Рабастан. Посмотрим, насколькохватит твоего пафоса.       Джеймс вскакивает первым, его глаза лихорадочно блестят. Он предвкушает зрелище: Сириус в деле — это всегда красиво, жестоко и за гранью. Слизеринцы начинают выбираться из-за столов, предчувствуя кровавую разрядку.       Нарцисса чувствует, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Ей почти жаль Рабастана — он выглядит как агнец, добровольно идущий под нож мясника. Она ловит Сириуса за локоть и, притягивая к себе, шепчет ему в самое ухо, обдавая запахом жасминовых духов:       — Только без Темных искусств, Сириус. Прошу тебя. Не здесь. Не на глазах у всех. Просто проучи его.       Сириус на мгновение замирает. Его лицо смягчается, и он, порывисто и совсем по-братски, целует ее в бледную щеку.       — Не бойся, Цисси, — отшучивается он, и в его голосе снова звучит та самая опасная легкость. — Я же не изверг какой-нибудь, чтобы детей по двору расчленять. Так, слегка подровняю ему мировоззрение.       Он подмигивает ей и направляется к выходу, помахивая палочкой, как дирижерской сольной. Джеймс идет следом, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, как воздух в зале наконец-то начинает вибрировать от настоящего, живого напряжения.       Воздух в Большом зале после ухода толпы слизеринцев кажется разряженным, но в нем всё еще висит тяжелое эхо смеха Сириуса. Нарцисса сидит неподвижно, глядя в свою тарелку, где остывает нетронутый обед. Она чувствует, как на периферии зрения вспыхивает алое пятно — Лили Эванс, староста школы, приближается к ней с той самой праведной решимостью, которая всегда вызывала у Нарциссы зуд под кожей.       — Блэк, — голос Лили звучит звонко, официально и раздражающе правильно. — Куда и зачем только что направилась эта толпа? До конца обеда еще полчаса, а коридоры забиты твоими однокурсниками. Как староста факультета, ты обязана контролировать их перемещения. Что там происходит?       Нарцисса медленно, с достоинством поднимает взгляд. Ее лицо — безупречная маска из бледного фарфора. Она медленно вытирает уголки губ салфеткой, хотя к еде так и не прикоснулась.       — Они отправились в библиотеку, — спокойно и почти скучающе произносит Нарцисса. — Видимо, тяга к знаниям на Слизерине сегодня оказалась сильнее аппетита. Рекомендую тебе поощрять подобное рвение, а не устраивать допросы.       Лили делает шаг вперед, ее рыжие волосы вспыхивают в свете ламп, а зеленые глаза сужаются. Она не верит ни одному слову, и этот ее гриффиндорский нюх на неприятности сейчас кажется Нарциссе последней каплей в чаше ее истерзанного терпения.       — Не лги мне. Я видела выражение лица Поттера и твоего кузена. Это не похоже на учебную группу. Там намечается драка, и ты это знаешь. Если я сейчас выйду во двор и увижу там дуэль, я доложу директору не только о них, но и о твоем бездействии.       Внутри Нарциссы что-то обрывается. Вспышка ярости — горячая, темная, накопленная за бессонную ночь, за поцелуй Поттера и за шрамы на запястье — мгновенно прожигает ее напускное спокойствие. Она резко встает, и звук отодвигаемой скамьи отдается в зале сухим, агрессивным скрежетом.       — Ты, кажется, забыла свое место, Эванс, — голос Нарциссы больше не похож на лед, он похож на оголенный провод под напряжением. Она сокращает дистанцию, нависая над Лили, и в ее глазах, прозрачных и безжалостных, вспыхивает вековое высокомерие ее рода. — Твой значок старосты школы дает тебе право следить за порядком в коридорах, но он не дает тебе права требовать отчета у меня.       Нарцисса делает вдох, чувствуя, как под перчаткой пульсирует рана, нанесенная Малфоем, и эта боль только придает ей ядовитой силы.       — Запомни раз и навсегда: Блэки не отчитываются перед такими, как ты. Я не обязана объяснять мотивы своего факультета грязнокровке, которая возомнила, что может диктовать условия чистокровным наследникам.       Лили каменеет, ее лицо белеет, а зеленые глаза наполняются острым, болезненным гневом. Она открывает рот, чтобы ответить, но ее опережают.       — Твоя родословная, Нарцисса, не делает твою ложь более убедительной. Она лишь делает ее более претенциозной.       Голос Северуса Снейпа раздается из-за стола Слизерина — низкий, тягучий, пропитанный едким сарказмом. Он не встает, лишь медленно откладывает нож, и этот звук металла о фарфор в тишине зала звучит как приговор. Северус поднимает голову, и его сальные волосы шторами обрамляют худое, бледное лицо. Его взгляд, обычно направленный в тарелку или учебник, сейчас впивается в Нарциссу с неожиданной, режущей прямотой.       — Оставь Лили в покое. Тебе прекрасно известно, что твой брат сейчас развлекается самосудом во дворе, — Снейп кривит губы в подобии усмешки, которая больше похожа на судорогу. — И если ты считаешь, что статус «Блэк» освобождает тебя от элементарных приличий перед старостой школы, то ты заблуждаешься так же сильно, как Поттер, когда думает, что его бита — лучший аргумент в споре.       Нарцисса медленно переводит взгляд на Снейпа. В воздухе между ними мгновенно сгущается статическое электричество. Она смотрит на него сверху вниз — на его поношенную мантию, на пятна чернил на пальцах, на эту его вечную, унизительную преданность рыжей девчонке с другого факультета.       — Ты защищаешь ее, Северус? — Нарцисса выплевывает его имя, словно пробует на вкус что-то испорченное. — Ты, чей факультет только что ушел доказывать свое превосходство, остался здесь, чтобы подбирать крошки со стола гриффиндорской морали? Это жалко. Даже для полукровки.       Снейп медленно встает. Его движения лишены изящества Блэков, в них есть только костлявая, угловатая решимость. Он делает шаг, вставая между Лили и Нарциссой, загораживая Эванс своей тенью.       — Жалость — это когда наследница великого рода не может удержать в узде собственный факультет и прячется за оскорбления крови, когда ей задают прямой вопрос, — чеканит он. — Иди во двор, Нарцисса. Посмотри, как твой брат превращает остатки репутации Слизерина в кровавое месиво. А Лили я объясню ситуацию сам. Без твоего высокомерного участия.       Нарцисса чувствует, как челюсть сводит от напряжения. Она смотрит на них двоих — на эту нелепую, раздражающую связку «гения и грязнокровки» — и понимает, что сегодня мир окончательно сошел с петель.       — Вы стоите друг друга, — бросает она, поправляя перчатку на левой руке. — Один — предатель крови, другая — недоразумение, возомнившее себя властью. Наслаждайтесь своим обществом, пока можете. Скоро в этом замке не останется места для тех, кто не умеет выбирать сторону.       Нарцисса разворачивается и направляется к выходу, чеканя каждый шаг, чувствуя на спине два взгляда — один пылающий зеленый и другой — холодный, черный, знающий о ней слишком много. Она не идет во двор, и без того зная, что там Сириус превращает жизнь Рабастана в кошмар, и это — единственная честная вещь в этом проклятом замке.

х х х

      Внутренний двор Хогвартса затянут низким, свинцовым небом, а воздух здесь пахнет талым снегом и предвкушением расправы. Толпа слизеринцев образовывает неровный, живой круг, в центре которого Рабастан Лестрейндж выглядит как натянутая до звона тетива. Он вскидывает палочку, его лицо перекошено от натужной решимости, но пальцы выдают его — они мелко, позорно дрожат.       Сириус стоит напротив. Он расслаблен, почти ленив, и в его голубых глазах плещется то самое фамильное безумие Блэков, которое заставляет окружающих инстинктивно делать шаг назад. Джеймс стоит чуть впереди толпы, скрестив руки на груди; его зрачки расширены, он ловит каждое микродвижение друга — идеальный секундант.       — Начинай, маленький бастард, — небрежно бросает Сириус, вращая палочку между пальцами. — Покажи мне честь своего брата.       Рабастан выкрикивает заклинание — яростное, темно-красное, — но Сириус даже не выставляет щит. Он просто лениво уклоняется, ведя плечом, и луч проходит в дюйме от его уха, врезаясь в каменную стену.       — Мимо. Совсем как Рудольфус в брачную ночь, я полагаю? — Сириус скалится, и в ту же секунду его палочка делает короткий, змеиный выпад. — Экспеллиармус!       Заклинание бьет не по палочке, а по кисти Рабастана. Тот вскрикивает, когда дерево вырывается из его пальцев, но Сириус не дает палочке улететь. Он ловит ее в воздухе левой рукой и, не глядя, ломает о колено. Сухой хруст дерева звучит в тишине двора как пощечина.       — Эй! Так нельзя! — хрипит Рабастан, отступая назад, но Сириус уже идет на него. Медленно. Неотвратимо.       — Можно всё, когда ты ничтожество, решившее открыть рот на мою семью, — голос Сириуса падает до шепота, от которого иней выступает на камнях. — Индурио.       Заклинание превращает мантию Рабастана в жесткий, неподвижный кокон. Парень теряет равновесие и падает на колени, прямо в холодную, грязную жижу между булыжниками.       — Посмотри на него, Сохатый, — Сириус оборачивается к Джеймсу, игнорируя попытки Лестрейнджа подняться. — Он хочет дуэли. Он хочет быть мужчиной.       Сириус снова поворачивается к Рабастану. Он хватает его за волосы, заставляя задрать голову и смотреть себе в глаза. В другой руке Сириуса материализуется наколдованный из воздуха стакан ледяной, грязной воды.       — Пей за здоровье молодых, Рабастан, — Сириус медленно выливает воду ему на голову. Грязь стекает по лицу Лестрейнджа, забивается в рот, смешиваясь со следами бессильной ярости. — Пей и запоминай: каждый раз, когда ты подумаешь о Белле, ты будешь чувствовать этот вкус. Вкус сточной канавы, в которой тебе самое место.       — Я... я убью тебя... — булькает Рабастан, захлебываясь.       — Нет, ты не убьешь, — Сириус наносит резкий, унизительный удар ладонью по щеке парня, оставляя на бледной коже яркий пунцовый след. — Ты сейчас встанешь, доползешь до своей кровати и будешь молиться, чтобы я завтра забыл твое имя.       Сириус пинком отбрасывает Рабастана в сторону, как кусок мусора. Тот валится лицом в грязь под дружный, издевательский хохот слизеринцев.       Джеймс подходит к Сириусу, хлопает его по плечу, и в этом жесте — полное, абсолютное единение. Они смотрят на копошащегося в грязи Лестрейнджа с одинаковым выражением брезгливого превосходства.       — Слишком быстро, — замечает Джеймс, поправляя очки. — Я даже не успел насладиться процессом.       — У нас еще будет время, — Сириус вытирает руки платком и бросает его на спину Рабастану. — Пойдем, Сохатый. Здесь слишком сильно воняет трусостью.       Они уходят, не оборачиваясь, оставляя Рабастана одного в кругу смеющихся студентов.