Часть 16 | Похищение после удачной корриды

Субботнее утро в Монце встретило пелотон плотными облаками и запахом дождя, который так и не решился пролиться. Воздух был тяжёлым, напряжённым — как перед грозой. Или перед боем. Карлос Сайнс проснулся за три часа до старта. Не от будильника — от ощущения. Внутри пульсировало что-то древнее, то, что он никогда не чувствовал раньше. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, и взгляд упал на конверт, который он положил на тумбочку накануне. «Рискнёшь, матадор?» Он встал, принял душ, оделся. Взял конверт, перечитал ещё раз. Потом аккуратно сложил и убрал во внутренний карман комбинезона — там, где сердце. Чтобы чувствовать её вызов на каждом круге. На пит-лейн было людно, но Карлос никого не замечал. Он шёл к своей машине, и в голове прокручивалась только одна фраза: «Станьте наконец матадором. Вам пойдёт». Сегодня он выйдет на арену. И бык падёт. Старт. Круг. Ещё круг. Карлос держался позади Льюиса Хэмилтона, не атакуя, не отставая. Он чувствовал машину — каждую покрышку, каждый рычаг подвески, каждую молекулу топлива в баке. Она пела под ним. И он знал — сегодня она не подведёт. Льюис был быстр. Он всегда был быстр в Монце. Но Карлос видел то, что другие не замечали. Лёгкую нервозность в том, как Льюис закрывал внутренний радиус. Микроскопическую задержку в том, как он открывал газ на выходе. Слабость. Уязвимость. — Сайнс, ты можешь атаковать, — голос инженера в наушниках звучал напряжённо. — Нет, — Карлос ответил спокойно. — Жду. Он ждал пять кругов. Десять. Пятнадцать. И на шестнадцатом круге, на выходе из Lesmo 2, Льюис сделал то, что делал всегда — чуть шире открыл траекторию, чтобы перекрыть возможную атаку. Но Карлос не пошёл внутрь. Он пошёл туда, куда Льюис не ждал. По внешнему радиусу. Там, где не обгоняют. Там, где асфальт заканчивается и начинается гравий. — Что он делает?! — голос инженера Хэмилтона сорвался в эфире. Карлос не слышал. Он видел только быка. Красный, с номером 44, который шёл прямо на него, сверкая рогами. И он, тореадор, с мулетой в руках, делал шаг в сторону. Не от страха — от искусства. Льюис закрыл траекторию слишком поздно. Его переднее правое колесо задело поребрик, машина дёрнулась, и в этот момент Карлос прошёл. Рядом. Впритирку. Так, что разделявшие их миллиметры казались пропастью. — ДА! — голос Карлоса разорвал командное радио Ferrari. Он вышел на чистое пространство, а в зеркалах заднего вида увидел, как красная машина Хэмилтона крутанулась на месте, зарываясь колёсами в гравий. Льюис пытался вырулить, но гравий держал крепко. Мотор взвыл, взметнулась белая пыль — и всё. Конец. Красные флаги. Машина безопасности. Хэмилтон выбрался из кокпита, снял шлем, посмотрел в сторону уходящего Ferrari. В его глазах — ярость и полное, абсолютное непонимание. — Что это было? — спросил он в эфир. Никто не ответил. Час спустя, после гонки, Льюис Хэмилтон сидел в пресс-центре, всё ещё в гоночном комбинезоне, сжимая бутылку воды так, что пластик хрустел. — Льюис, что случилось в Lesmo? — спросил журналист. — Сайнс атаковал по внешнему радиусу, вы попытались закрыть траекторию, но… — Я не пытался закрыть траекторию, — Льюис поднял глаза. В них была пустота. — Я пытался понять, что он делает. А когда понял, было поздно. — Вы не ожидали атаки по внешнему? — Никто не атакует по внешнему в Lesmo. Это невозможно. Там нет сцепления, нет места, нет… — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Я до сих пор не могу понять, что это было. Он вошёл туда, куда не входят. И вышел. Как будто знал, что я сделаю, за секунду до того, как я сам это понял. В комнате повисла тишина. — Это была ловушка? — спросил кто-то. Льюис посмотрел в камеру. И улыбнулся — криво, надломленно, но с уважением. — Если это была ловушка, — сказал он, — то она была гениальной. Я даже не понял, что в неё попал. Карлос сегодня был не гонщиком. Он был тореадором. А я — быком. Он встал, вышел из пресс-центра, оставив журналистов перешёптываться. В коридоре его ждал телефон. Сообщение от неизвестного номера: «Хорошая попытка, сэр Льюис. В следующий раз берите розы белые. М.» Льюис посмотрел на экран, усмехнулся. Убрал телефон. Она смотрела. Она всегда смотрит. В боксе Red Bull Кристиан Хорнер сжимал наушники так, что побелели костяшки. На экране — телеметрия Ландо Нориса, который только что прошёл Макса Ферстаппена в шикане, и сделал это так, что никто не понял, как. — Это невозможно, — прошептал инженер. — Я знаю, — голос Хорнера был ледяным. Макс не ошибался. Он просто… проиграл. Норис вошёл в шикану позже, чем позволял здравый смысл. Настолько позже, что тормоза должны были закричать, шины — сорваться, машина — вылететь. Но McLaren держался. Прошёл. Обогнал. — Посмотрите на угол открытия газа, — сказал инженер. — Он открыл газ на три метра раньше Макса. На трёх метрах, где нет сцепления. Но оно было. Откуда оно было? Хорнер смотрел на экран, и в голове крутилась только одна мысль. Та же, что в Спа. Та же, что на каждой гонке, где McLaren вдруг становился быстрее. Он нажал кнопку командного радио. — Макс, — сказал он, и голос его дрожал от ярости и восхищения. — Это она. Грёбаная сука. Она сделала это снова. — Кто? — голос Макса был растерянным. — Не важно, — Хорнер отшвырнул наушники, встал, прошёлся по боксу. — Она работает на McLaren. Она сделала их быстрее нас. Он посмотрел на экран, где Ландо Норис уходил в отрыв. — Грёбаная сука, — повторил он, но в голосе уже не было злобы. Оскар Пиастри не думал о победе. Он думал о Фернандо Алонсо. Кумир детства. Легенда. Человек, которого он боялся и боготворил. Сейчас они шли бок о бок, и Оскар чувствовал каждое движение машины Алонсо, каждое колебание, каждую микроскопическую задержку. «Ты входишь в поворот слишком рано, боишься потерять сцепление на выходе. Доверь машине. Она выдержит». Он доверился. Шёл за Алонсо, как тень. Не атаковал, не давил — просто был рядом. Круг за кругом. Поворот за поворотом. И на тридцатом круге Фернандо дрогнул. Оскар видел это. Лёгкое движение руля — на миллиметр больше, чем нужно. Мотор взвыл, машина потеряла сцепление на выходе, и Оскар прошёл. Чисто. Красиво. Как гепард, который догнал лань и не убил — просто обогнал, показав, кто здесь быстрее. Алонсо смотрел в зеркала, и в его глазах было что-то, чего никто не видел раньше. Не злость. Не досаду. Страх. После гонки Фернандо сидел в боксе Aston Martin, сжимая бутылку воды, и его лицо было бледным. — Фернандо, что случилось в тридцатом круге? — спросил журналист. — Пиастри обогнал вас, и вы не смогли ответить. Алонсо поднял глаза. Долго молчал. Потом сказал то, что заставило всех замолчать: — Я понятия не имею, кто сидел в той машине, но это был не Оскар. Это был кто-то другой. — Что вы имеете в виду? — Оскар — хороший гонщик. Талантливый. Но сегодня… сегодня за рулём был не он. Кто-то говорил ему, куда смотреть. Кто-то знал мои слабые места лучше, чем я сам. — он замолчал, посмотрел в сторону бокса McLaren. — Я гонялся двадцать лет. Я думал, что видел всё. Сегодня я понял, что ничего не видел. Он встал, вышел из пресс-центра. В кармане его комбинезона лежала записка, которую кто-то подсунул ему утром: «Фернандо, вы великолепны. Но даже короли иногда уступают трон. Не огорчайтесь — в следующей жизни вы будете гепардом. М.» Он не знал, кто это написал. Но почему-то улыбнулся. Подиум. Три машины. Три пилота. Первый — Карлос Сайнс, в красном Ferrari, поднимает кубок над головой, и в его глазах — огонь тореадора, который победил быка. Второй — Ландо Норис, в папайе McLaren, с улыбкой, которая говорит: «Я знал, что выиграю. Она сказала мне». Третий — Оскар Пиастри, тоже в папайе, и он смотрит на трибуны, ищет глазами Лили в платье цвета шампань. Она там, машет ему рукой, и её глаза сияют. Ландо смотрит на Карлоса, Карлос — на Ландо, и они оба знают. Она сделала это. Она дала им крылья. В тени под трибуной, укрывшись от камер, стоит женщина в чёрном. На её губах — лёгкая улыбка. В руках — телефон. Она пишет сообщение. «Хорошая работа, матадор. Ты рискнул. И победил. До встречи. М.» Карлос, стоящий на подиуме, чувствует вибрацию телефона в кармане комбинезона. Не может проверить сейчас. Но знает — это она. Он поднимает кубок выше, смотрит в камеру. И улыбается. Матадор вышел на арену. Бык пал. А в следующей гонке будет новый бык. И новая коррида. И он будет готов. Лили проснулась раньше Оскара. Солнце только начинало золотить шторы отеля, и в номере было тихо — только его дыхание, ровное и спокойное. Она потянулась, улыбнулась, вспоминая вчерашний подиум, его глаза, когда он искал её на трибунах. Она встала, накинула халат, потянулась к сумке, чтобы достать телефон. Внутри, на самом верху, лежала записка. Маленький квадратный листок, сложенный вчетверо. Она не клала его туда. Она вообще не открывала сумку после вчерашнего вечера. Лили развернула. Тот же летящий почерк. Та же уверенная линия, которую она уже знала наизусть. «Ангел мой. Я выкраду у Вас Оскара на несколько дней. На тесты. Будем проводить работу над ошибками. Ваш дракон» Она обернулась. Оскар спал, раскинувшись на кровати, светлые волосы разметались по подушке. Такой молодой. Такой талантливый. — Оскар Пиастри, — прошептала она, — тебя похищают. А я пойду в театр. Она тихо рассмеялась и пошла в гостиную. Коробка стояла на журнальном столике. Большая, белая, перевязанная алой лентой. Лили открыла её и замерла. Платье было невероятным. Алое. Шелковое. С открытой спиной, спускающейся до поясницы, и с разрезом, который начинался от бедра и уходил в пол. Платье, которое она никогда не осмелилась бы надеть раньше. Слишком смелое. Слишком яркое. Слишком… для неё. Рядом — красные лодочки на высоком каблуке. И билет. Она взяла его, прочитала. Закрытый показ в Teatro alla Scala. «Травиата». Ложа императора. Она хотела попасть на этот спектакль год. Откладывала, потому что Оскар не любил оперу, потому что не хотела идти одна, потому что… потому что привыкла прятаться за ним. На дне коробки лежал конверт. Она вскрыла его. «Ангел, Вы можете сиять и без малыша Оскара. Водитель будет ждать Вас в шесть. Наденьте платье. Наденьте туфли. Идите в театр одна. Пусть весь Милан смотрит на Вас. Вы слишком прекрасны, чтобы ждать, пока кто-то поведёт Вас за руку. P.S. Оскару я передам, чтобы он не смел ревновать. Хотя пусть немного поревнует. Ему полезно» Сегодня она пойдёт в театр. Одна. В алом платье. И весь Милан будет смотреть на неё. Она улыбнулась, посмотрела на закрытую дверь спальни, где всё ещё спал Оскар. — Прости, милый, — прошептала она. — Но сегодня я буду сиять для себя. Оскара скрутили через час. Он вышел из номера, чтобы спуститься на завтрак, и в коридоре его ждали двое. В чёрном. Бесстрастные лица. — Мистер Пиастри, — сказал один. — Пройдёмте с нами. — Что? — Оскар попятился, но второй уже взял его под локоть. — Лили! Лили! — Всё в порядке, — сказала она. — Лили! — Удачи, милый, — она погладила его по щеке. — Я буду смотреть. И гордиться. Оскар открыл рот, чтобы возразить, но мешок уже натянули ему на голову. Он чувствовал, как его ведут к лифту, потом к машине, потом — долгая дорога, тишина, только шуршание шин. Он не боялся. Почему-то совсем не боялся. Только злился — на себя. Цветы. Он забыл про цветы. Она была права. Он всегда забывал про цветы. Он выдохнул, откинулся на сиденье. Что ж. Пусть делают его быстрее. Пусть делают его лучше. Когда он вернётся, он принесёт Лили целое поле гортензий. Карлоса схватили по дороге домой. Он вышел из бокса Ferrari после разбора гонки, сел в машину, выехал с парковки. И на выезде из Монцы его заблокировал чёрный внедорожник. Он ударил по тормозам, выругался по-итальянски, открыл дверь, чтобы выйти и высказать всё, что думает об идиотах, не умеющих парковаться. Дверь открылась. Его взяли за руки. Двое. В чёрном. — Господин Сайнс, — сказал один. — Вас ожидают. Мешок на голову надели быстро, профессионально. Карлос дёрнулся, но руки держали крепко. Он ехал долго. Считал повороты, пытался запомнить дорогу, но сбился после десятого. Потом сдался, закрыл глаза. В кармане всё ещё лежала записка: «Рискнёшь, матадор?». Он рискнул. И выиграл. Теперь, видимо, настало время платить. Мешки сняли одновременно. Оскар моргнул, привыкая к свету. Карлос рядом сделал то же самое. Они стояли посреди огромного бокса — бетон, сталь, запах резины и гоночного масла. За открытыми воротами виднелась трасса, уходящая в холмы Тосканы. Муджелло. Они узнали её по плавным поворотам, по красной земле за барьерами. Перед ними, в центре бокса, стояла она. Женщина в гоночном комбинезоне. Синий, с белыми полосами на плечах. На груди — номер. Девятка. Волосы собраны в низкий хвост, лицо строгое, но в уголках губ прячется улыбка. Глаза — стальные. Холодные. Пронзительные. И живые. Она смотрела на них — на Оскара, который замер с открытым ртом, на Карлоса, который медленно выдохнул, как тореадор перед выходом на арену. — Добро пожаловать в Муджелло, — сказала она. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Я — Мира. Но вы, наверное, знаете меня под другим именем. Оскар сглотнул. Его голос пропал. Он смотрел на неё — на женщину, которая разобрала его телеметрию, которая назвала его «малышом Оскаром», которая подарила Лили платье и назвала её солнышком. Которая сделала его быстрее. Которая сделала их всех быстрее. — Гроссмейстер, — выдохнул он. Она улыбнулась. В улыбке мелькнуло что-то тёплое. — Можно и так, — сказала она. — Но для вас — просто Мира. Потому что мы теперь коллеги. На ближайшие три дня. Она шагнула к ним, и в её походке была та же грация, что и в её пилотировании — плавная, смертельная, прекрасная. Она повернулась к Карлосу. — Три дня, — сказала она. — Вы оба будете гоняться. Без ограничений. И вы оба вернётесь в паддок такими, что Ферстаппен будет просыпаться в холодном поту. Она улыбнулась — той улыбкой, которая заставляла мужчин падать к её ногам и подниматься с желанием побеждать. — А теперь, — она указала на две машины, стоящие в глубине бокса. Чёрные. С номерами 9, 4 и 81, выведенными белым на боках. — Переодевайтесь. Первый выезд через час. Оскар и Карлос переглянулись. В глазах друг друга они увидели одно и то же. Страх. Восторг. И бесконечное, бездонное желание стать лучше и возможность не оглядываться на сотню правил. Она развернулась и пошла к машинам. Комбинезон облегал её фигуру, номер 9 на спине казался выжженным. Она шла, и в её походке была власть, которая не нуждалась в словах. Оскар выдохнул. — Она реальна, — сказал он. — Реальнее не бывает, — ответил Карлос. И улыбнулся. — Что ж звучит как хорошее переключение. Лили сидела в ложе императора в Ла Скала. На ней было алое платье, на ногах — красные лодочки, на губах — улыбка. Вся ложа смотрела на неё. Мужчины замирали, когда она проходила мимо. Женщины шептались, пытаясь узнать, кто эта женщина в алом, которая пришла одна и сияла ярче всех бриллиантов в зале. Она не обращала на них внимания. Она смотрела на сцену, где Виолетта пела о любви и свободе, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. В антракте ей принесли шампанское. И маленькую записку на серебряном подносе. «Вы прекрасны, ангел мой. Я смотрю на Вас из тени. Весь Милан смотрит на Вас. А Оскар пусть знает, что Вы можете сиять и без него. Гордитесь собой. Вы этого заслуживаете.» Лили подняла глаза, оглядела зал. Тени. Ложи. Балконы. Никого. Лили поднесла бокал к губам, прошептала в пустоту: — Спасибо. Лили улыбнулась, выпрямила спину, подняла голову. Занавес поднимался. Второй акт начинался. В Муджелло зажглись огни. Две чёрные машины выкатились на трассу, и рёв моторов разорвал тишину тосканского вечера. Мира стояла на пит-уолл, сжимая в руках наушники. На её губах играла улыбка. Она смотрела, как её ученики входят в первый поворот, и чувствовала то же, что чувствовала всегда перед началом большой игры. Она взяла телефон, написала одно сообщение: «Ландыш. Твои друзья у меня. Вернутся через три дня быстрее и злее. Не ревнуй. Я скучаю. Приезжай, когда закончишь с делами. Мира» Ответ пришёл через секунду: «Я уже в машине. Буду через два часа» Она убрала телефон, надела наушники. Она смотрела, как две чёрные машины несутся по трассе, и чувствовала, как внутри разливается тепло. А вечером, когда трасса опустеет, приедет Ландыш. И она покажет ему, как скучала. Три дня в Муджелло. Три дня ада и рая для Оскара и Карлоса. Три дня рая для неё. Мира услышала его раньше, чем увидела. Сначала — рёв мотора, знакомый, тот, который она узнала бы из тысячи. Aston Martin, её любимый, тот самый, который она «угнала» в Монако. Потом — тишина. Потом — шаги по бетону пит-лейн. Быстрые. Нетерпеливые. Её Ландыш никогда не умел ходить медленно, когда знал, что она ждёт. Она стояла на пит-уолл, сжимая в руках планшет с телеметрией. Оскар и Карлос только что закончили серию кругов, ушли в боксы, оставив трассу пустой. Тосканский вечер опускался на Муджелло, окрашивая холмы в золотой и багровый. Воздух пах резиной и полевыми травами. И им — горько-древесным, её запахом, который он, наверное, чувствовал за километр. Она не обернулась, когда его шаги замерли у неё за спиной. Смотрела на трассу, на поворот, где Оскар ошибался в третий раз, на линию, которую Карлос никак не мог найти. Но её губы уже начали складываться в улыбку. — Ты опоздал, — сказала она, не оборачиваясь. — Я говорил, что буду через два часа, — его голос был близко, очень близко. — Прошло ровно два. — Я считала иначе. — Ты всегда считаешь иначе. Она усмехнулась, отложила планшет, повернулась. Он стоял в трёх шагах, в джинсах и белой футболке, с лёгкой небритостью и усталыми, но горящими глазами. В руках — букет. Полевые цветы. Ромашки, васильки, колокольчики, что-то жёлтое, мелкое, похожее на маленькие солнца. Связаны простой бечёвкой, без лент, без упаковки. Такие же, как в первый раз. Сердце пропустило удар. Она не показывала вида. — Полевые цветы, — сказала она, поднимая бровь. — Опять? Не надоело? — Ты сказала, что любишь их, — он сделал шаг вперёд. — Я запомнил. — Я говорила это один раз. — Ты сказала это один раз. Этого достаточно. Она смотрела на букет, на его руки, на то, как он сжимает стебли — бережно, как что-то хрупкое и важное. Он помнил. Среди гонок, побед, стратегий, среди всего этого безумия он помнил, что она любит полевые цветы. Она протянула руку, взяла букет, поднесла к лицу. Запах — лето, травы, свобода. Ничего общего с розами, которые дарили ей победители. Ничего общего с Льюисом, который присылал ей цветы после каждого поражения, как будто хотел купить её уважение. Ландыш приносил ей полевые цветы. Потому что она сказала один раз. Потому что он слушал. Потому что он помнил. Она подняла глаза. Стальные встретились с карими, и в них обоих горело одно и то же. Он улыбнулся. Не победно, не самоуверенно — тихо, счастливо, как мальчик, который получил то, чего хотел больше всего на свете. — Покажешь мне, что успели сделать, страдальцы? — спросил он, кивая в сторону боксов, где Оскар и Карлос разбирали телеметрию. — Покажу, — она поставила цветы на стойку, взяла его за руку. — Но сначала — иди сюда. Она потянула его к краю пит-уолл, откуда открывался вид на всю трассу. Солнце садилось за холмы, и последние лучи золотили асфальт, делая его похожим на реку света. — Смотри, — она указала на поворот, где Оскар наматывал круги. — Он учится кайфовать на трассе, но слишком осторожный, как пугливая лань. — Ты жестока, — Ландо усмехнулся. — Ну извините, — она повернулась к нему. — Жестокость — часть работы. Он смотрел на неё, на её профиль, освещённый закатом, на комбинезон, расстёгнутый до пояса, на номер девять на груди. Она была здесь, дома, на своей территории, и она была прекрасна. — А Карлос? — спросил он. — Карлос, — она улыбнулась шире, — Карлос боится первого сектора.  — Ты показала ему свою линию? — Я показала ему свою душу, — она сказала это просто, без пафоса. — Он понял. Я в этом уверена. Ландо сжал её руку. — А я? — спросил он. — Чему ты научишь меня сегодня? Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала на цыпочки, поцеловала в уголок губ. — Ты уже всему научился, Ландыш, — прошептала она. — Теперь твоя очередь учить меня. — Чему? — Терпению, — она усмехнулась. — Я никогда не умела ждать. А ты заставляешь меня ждать. Каждый раз. И это… — она запнулась, подбирая слова, — это делает меня счастливее. Он обнял её, притянул к себе. Комбинезон был прохладным от вечернего воздуха, но под ним она была горячей, живой, настоящей. — Я приехал, — сказал он в её волосы. — Я всегда буду приезжать. — Знаю, — она прижалась к нему, чувствуя, как внутри отпускает напряжение трёх дней. — Знаю. В боксах Оскар и Карлос смотрели на них из-за стекла. Оскар посмотрел на напарника, потом снова на Ландо и Миру. Они стояли на краю пит-уолл, обнявшись, и закатное солнце делало их силуэты золотыми. — Думаешь, у них всё серьёзно? — спросил Оскар. — Посмотри на него, — Карлос кивнул в сторону Ландо. — Он привёз ей полевые цветы. Не розы, не орхидеи, не то, что дарят женщинам, чтобы впечатлить. Полевые цветы. Он помолчал, потом добавил: — Если это не серьёзно, тогда я не знаю, что такое серьёзно. Они смотрели, как Ландо подхватил Миру на руки, как она рассмеялась — свободно, звонко, как девчонка, — как он закружил её, и цветы, которые она держала в руке, рассыпались лепестками по асфальту. Они переглянулись и одновременно отвернулись от окна. Не потому, что им было неловко — потому, что это было не для них. Это было для них двоих. Для Ландыша и его Гроссмейстера. Вечером, когда Оскар и Карлос ушли в домики на территории трассы, Мира повела Ландо на пит-уолл. Они сидели на краю, свесив ноги, и смотрели на трассу, освещённую луной. Вокруг было тихо, только сверчки стрекотали в холмах, да где-то далеко шумел ветер в кронах кипарисов. — Я скучала, — сказала она, положив голову ему на плечо. — Я тоже, — он обнял её. — Три дня без тебя — это много. — Три дня — это тесты, — она вздохнула. Она подняла голову, посмотрела на него. В лунном свете её глаза были не стальными — серебряными, мягкими. Она обняла его, спрятала лицо у него на груди. Трасса молчала, луна светила, и в этом мире, где всё было скоростью, риском, победой и поражением, был только он. Её Ландыш. Её тихий, нежный, упрямый мальчик, который привёз ей полевые цветы, потому что она сказала один раз. — Завтра, — сказала она, не поднимая головы, — ты проедешь эту трассу. Я покажу тебе свою линию. Ты будешь быстрее всех. — Я знаю, — он поцеловал её в макушку. — Потому что ты научишь. Она улыбнулась, закрыла глаза. И впервые за долгое время позволила себе просто быть. Не Гроссмейстером, не Русской ведьмой, не легендой. Просто женщиной, которую любит мужчина с полевыми цветами. Утром Оскар и Карлос вышли на пит-лейн и замерли. На стойке, где вчера лежали планшеты с телеметрией, стоял букет полевых цветов. Ромашки, васильки, колокольчики, что-то жёлтое, мелкое, похожее на маленькие солнца. Рядом — записка, приколотая к бечёвке. Карлос взял её, прочитал вслух: «Мальчики. Вы оба — великие гонщики. Но чтобы стать легендами, нужно не только побеждать. Нужно помнить, ради кого вы это делаете. Оскар — Лили ждёт гортензию. Карлос — ваша девушка любит пионы. Не разочаровывайте тех, кто верит в вас. И не разочаровывайте меня. М.» Они переглянулись. В глазах Карлоса — понимание. В глазах Оскара — стыд, смешанный с решимостью. — Сегодня после тренировки, — сказал Карлос, — мы едем за цветами. — Да, — кивнул Оскар.  Они улыбнулись, надели шлемы и пошли к машинам. На пит-уолл, в тени навеса, стояла женщина в синем комбинезоне с номером девять. Она смотрела, как её ученики выезжают на трассу, и улыбалась. Рядом с ней, прижавшись плечом к её плечу, стоял Ландо Норис. — Ты сделала их счастливыми, — сказал он. — Я сделала их лучше, — ответила она. — Счастье — это их работа. Он поцеловал её в висок. — А моё счастье — это ты, — прошептал он. Она повернулась к нему, и в стальных глазах зажглось тепло, которое она прятала от всех, но не могла спрятать от него. Они стояли на краю трассы, глядя, как две чёрные машины входят в первый поворот, и знали, что это только начало. Гонки будут продолжаться. Победы — приходить. Но главное — они будут вместе. И она всегда будет ждать его с полевыми цветами. Ландо затащил её в ближайшую подсобку с шинами. Воздух здесь был густым, спёртым, пропитанным запахом сожжённой резины, горячего асфальта и озона — концентрированный дух гонки, ударивший в голову похлеще любого допинга. Дверь с глухим стуком захлопнулась, отсекая шум пит-лейна. Он даже не дал ей опомниться — припечатал спиной к холодной металлической стойке, заставленной покрышками. Одна из них, нагретая, пахнущая кислым каучуком, больно вдавилась в поясницу, но она не почувствовала боли — только его руки, срывающие с неё молнию комбинезона. — Ждать не мог, — выдохнул он ей прямо в губы, хрипло, и это был не вопрос, а утверждение. Его пальцы, сильные, сцепленные с рулём не один круг, грубо прошлись по её телу, находя застёжки, разрывая тонкую ткань белья, не церемонясь. Она вцепилась ему в плечи, чувствуя под пальцами стальные мышцы, напряжённые до предела. Он был нетерпелив, как перед стартом, и так же опасен. Ландо рванул её на себя, разворачивая, заставляя прогнуться над грудой покрышек. Резкий, собственнический жест. Она услышала, как звякнула пряжка его ремня, и мир сузился до тугого, влажного жара, который хлынул внутрь неё одним мощным, безжалостным толчком. Это было не лаской. Это была вспышка, взрыв перегретого мотора. Каждый его рывок был резким, глубоким, отточенным до автоматизма, как прохождение идеального апекса. Он вколачивал её в пахучую резину, не давая передышки, и она слышала только его сбитое дыхание у своего уха, смешанное с её собственными прерывистыми стонами, которые глохли в гуле шин. Жёстко. Быстро. До скрежета. До искр, которые прошивали позвоночник. Он вжимал её бёдра в себя, с каждым разом всё глубже, задавая бешеный темп — темп последнего круга, когда на кону всё. Его рука скользнула по её животу, сжала грудь, оставляя багровые следы на разгорячённой коже. Она чувствовала каждую мышцу его тела, напряжённую, как струна, и этот первобытный ритм, ломающий все рамки. Где-то за стеной грохотали двигатели, но здесь, в этой каморке, был их собственный рев. Он кончил с глухим, сдавленным рыком, уткнувшись лицом ей в загривок, сотрясаясь от судорог, сжимая её так, что ломило рёбра. Она вскрикнула, разбиваясь следом, чувствуя, как её накрывает горячей, липкой волной. На секунду повисла звенящая тишина, нарушаемая только их хриплым дыханием и стуком крови в висках. Он отстранился первым, быстро, деловито застёгивая молнию. Только лёгкая дрожь в пальцах выдавала, что это было на грани. Провёл рукой по влажным волосам, приглаживая, и усмехнулся уголком губ, глядя на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, всё ещё прижатую к пахнущей гонкой резине. — Отличное начало дня, — сказал он, и в его голосе звучала та самая опасная, мальчишеская уверенность, от которой у неё снова перехватило дыхание. Она рассеялась и Ландо был готов отдать всё ради этого смеха.