Часть 1. Тень прошлого

Центральный парк, фонтан Бетесда. 02:00 ночи. Сакура стояла посреди ночи на очередном месте убийства, задыхаясь от ярости и бессилия. Пятый месяц кряду Нью-Йорк захлебывался кровью, и это была уже тридцатая жертва. Тридцатая девушка, чью жизнь стерли в пыль в сырых тоннелях метро. На Сакуре была черная тактическая майка под горло, свободные штаны карго с множеством карманов и куртка с крупной надписью «FBI» на спине. Розовые волосы остались распущенными и слегка взъерошенными — её вытянули из постели в самый неподходящий момент. Хидан, который привез её на место, остался в машине, демонстративно не желая пачкать дорогие туфли о мокрую траву и полицейскую реальность. — Сакура, всё как в прошлый раз. Её насиловали примерно неделю, а когда она надоела — он её задушил и вывез сюда, — произнес Сасори, правая рука Сакуры в штабе. Он был лучшим оперативником после неё: холодным, методичным и абсолютно лишенным сантиментов. — Черт бы его побрал... Завтра снова будут трубить об этом во всех новостях, — прошипела она, натягивая латексные перчатки. Щелчок резины о запястье прозвучал как выстрел в ночной тишине. — Сигарета найдется? Сасори молча протянул ей зажженную сигарету. Сакура сделала глубокую затяжку, глядя на оцепление, и тут же присела на корточки перед телом. Левое бедро отозвалось резкой, простреливающей болью — старое ранение напоминало о себе при каждом резком движении. Она стиснула зубы, гася спазм, и сосредоточилась на работе. Осмотр места преступления Жертва лежала на ступенях фонтана, словно брошенная кукла. На ней было роскошное винтажное платье из тяжелого шелка с кружевным воротником — визитная карточка «Машиниста». — Смотри на шею, Сасори, — Сакура аккуратно повернула голову девушки, направляя луч фонарика на странгуляционную борозду. — Линия тонкая, идеально ровная. Это не руки и не грубая веревка. Он использовал рояльную струну или тонкий кабель. Душил медленно, с перерывами. Видишь лопнувшие сосуды в глазах? Он давал ей надежду на вдох, а потом снова затягивал петлю. Сдирал кожу вместе с достоинством. Сакура затянулась, выдыхая дым в сторону от тела, и коснулась ткани платья. — Платье чистое. Ни одного пятна крови, ни следов борьбы. Он переодевает их уже мертвыми. Омывает тела, наносит макияж... Посмотри на губы. Сасори наклонился ближе. Помада была нанесена безупречно, ярко-алым пятном на мертвенно-бледном лице. — Он не просто убийца, он — «режиссер», — заключила Сакура, поднимаясь на ноги. Боль в бедре заставила её слегка пошатнуться, но она мгновенно выровнялась. — Он насилует их в грязи тоннелей, а сюда выставляет свой «финальный продукт». Чистый, нарядный, готовый к вечности. — Сакура, — Сасори указал на запястья жертвы. — Следов от наручников нет. Только легкие покраснения. — Потому что он их не связывает в последние часы, — Сакура отбросила окурок и раздавила его носком ботинка. — Он ломает их психологически. После недели в его логове они слишком запуганы, чтобы бежать. Машинист знает Нью-Йоркское метро лучше, чем диспетчеры. Ищи зацепки по графику ночных смен ремонтных бригад на ветке «L». Он прячется там, где шум поездов заглушает крики. Она выпрямилась, чувствуя, как адреналин начинает спадать, оставляя после себя лишь жгучую боль в ноге и дикое желание принять еще одну таблетку. Сакура бросила взгляд на черный автомобиль Хидана, стоящий в тени деревьев. Её трясло. От холода, от злости и от осознания того, что они снова опоздали на шаг. — Оцепление не снимать, — бросила она Сасори через плечо. — Жду полный отчет у себя на столе к восьми утра. И если пресса пронюхает о «викторианском стиле» раньше времени — я лично спущу шкуру с дежурного офицера. Сакура сорвала перчатки и пошла к машине, стараясь не хромать. Она еще не знала, что этот труп станет последней каплей для Вашингтона, и завтра её личный ад пополнится человеком из прошлого, которого она боялась увидеть больше, чем любого маньяка. Туман сгустился, превращая Центральный парк в вязкое серое марево. Силуэты полицейских у фонтана казались призраками, а красно-синие отблески мигалок тонули в сырости, не в силах пробить ночную темень. Хидан вышел из машины, лениво поправляя воротник кашемирового пальто. Щелкнула дорогая зажигалка, и огонек на мгновение высветил его резкие, хищные черты лица. Он глубоко затянулся, выпуская струю дыма в холодный воздух, и направился к Сакуре. Вид у него был злее черта — выдернуть элитного адвоката из постели в такой момент было сродни преступлению. — Опять он? — хрипло спросил он, останавливаясь в шаге от нее. В его голосе сквозило раздражение, смешанное с плохо скрываемым отвращением к окружающей обстановке. — Да, — коротко бросила Сакура. Она лихорадочно стянула латексные перчатки и прислонилась спиной к влажному металлу черного седана. Холод машины просочился сквозь куртку, но это было ничто по сравнению с внутренним ознобом, который начинал бить её тело. — Это не хорошо, Сакура. Совсем не хорошо, — Хидан подошел вплотную, обдавая её запахом дорогого табака и парфюма. — «Post» завтра снова раздует эту хрень до небес. Они сделают из тебя козла отпущения, если ты не дашь им голову этого ублюдка на блюде. Он сократил расстояние, бесцеремонно прижав её за талию к себе. Его ладонь, горячая и властная, легла на её бедро, прямо поверх плотной ткани карго. — Опять нога? — его голос стал тише, приобретая опасные вкрадчивые нотки. — Да, — Сакура прикрыла глаза, чувствуя, как пульсация в кости становится невыносимой. — Харуно, я не против тебе помогать. Я могу замять любые косяки в суде, могу купить молчание половины департамента, но пора уже бороться с этой проблемой, — он начал медленно растирать её кожу через штанину, пытаясь разогнать кровь в поврежденной мышце. — Ты же понимаешь, что если кто-то из твоих «ищеек» заметит, как ты глотаешь колеса горстями, твоя карьера закончится быстрее, чем этот серийник выберет следующую шмотку для своей куклы. Сакура дернула плечом, пытаясь отстраниться, но Хидан лишь крепче сжал пальцы на её талии. На улице было сыро, туман опустился на парк плотным саваном, изолируя их от остального мира. — Ты слишком напряжена, — прошептал он ей в самые губы. — Тебе нужно расслабиться, или ты просто сломаешься на следующем повороте. Поехали домой. Сасори справится. Ты сделала всё, что могла в этом морге под открытым небом. Сакура посмотрела на него — успешный, циничный, уверенный в своей безнаказанности. Он был её анестезией, такой же временной и опасной, как те таблетки в её кармане. — Я не могу просто уехать, Хидан. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу эти чертовы платья, — она наконец оттолкнула его руку и потянулась к дверце машины. — Заводи. Мне нужно в штаб. Я должна проверить камеры с 42-й улицы до того, как их перезапишут. Хидан лишь хмыкнул, бросая окурок на мокрый асфальт. Он знал, что спорить с ней сейчас бесполезно, но он также знал, что завтра утром, когда действие адреналина пройдет, она сама приползет к нему за очередной дозой покоя. Дверь «Мерседеса» захлопнулась, отсекая звуки полицейских раций и шелест дождя. В салоне воцарилась стерильная, дорогая тишина, нарушаемая лишь тихим рокотом двигателя. Сакура откинулась на кожаное сиденье и прикрыла глаза. Боль в бедре больше не пульсировала — она выла, разрывая нервные окончания каленым железом. Ее пальцы, все еще хранившие тальковый налет от латексных перчаток, нырнули в потайной карман куртки. Щелчок пластиковой крышки прозвучал в тишине машины как гром. — Опять? — голос Хидана был сухим и резким. Сакура не ответила. Она быстро вытряхнула на ладонь маленькую белую таблетку. Она знала этот рельеф на ощупь. Без воды, привычным движением она закинула её в рот и сглотнула, чувствуя горький привкус химикатов на корне языка. Хидан не тронулся с места. Его руки сжались на руле так, что кожа на костяшках натянулась. Он медленно повернул голову к ней, и в его глазах, обычно полных циничного блеска, проступила настоящая, неприкрытая ярость. — Сакура, я серьезно. Завязывай жрать эту дрянь, — он буквально выплюнул эти слова. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я помогаю тебе скрывать это, потому что мне нравится смотреть, как ты превращаешься в гребаную торчащую куклу? — Это просто обезболивающее, Хидан, — хрипло ответила она, не открывая глаз. — У меня работа. У меня труп в парке. Мне нужно стоять на ногах, а не скулить в углу от боли. — Это оксикодон, Харуно! Ты жрешь его уже полгода! — Хидан сорвался на крик, ударив ладонью по рулю. — Ты капитан ФБР, черт возьми! Если тебя поймают на проверке, я не смогу тебя вытащить. Никто не сможет. Ты вылетишь со службы со свистом, и это в лучшем случае. В худшем — ты сдохнешь от передоза в туалете штаба, пока твой «Машинист» будет упаковывать очередную жертву. Сакура наконец открыла глаза. Зрачки уже начали сужаться под действием препарата, взгляд становился стеклянным, отстраненным. — Тебе-то что? Ты же любишь плохих девочек, — она попыталась усмехнуться, но губы её почти не слушались. — Ты сам по локоть в дерьме, Хидан. Твои клиенты — мразь, которую я сажаю. Не строй из себя святого. Хидан резко потянулся к ней, перехватывая её лицо одной рукой, заставляя смотреть прямо на него. — Я не святой, и ты это знаешь. Но я хочу, чтобы ты была живой. И чтобы ты соображала, что делаешь. Эта дрянь сожрет твой мозг раньше, чем ты найдешь своего маньяка. Если я еще раз увижу этот пузырек... я сам сдам тебя внутренним расследованиям. Клянусь, Сакура. Он резко отпустил её и переключил передачу. Машина сорвалась с места, вылетая с парковой аллеи на Пятую авеню. Сакура молчала, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло. Боль отступала, превращаясь в тупой, далекий гул. Ей было плевать на угрозы Хидана. Ей было плевать на «Post». Сейчас ей просто нужно было добраться до штаба и зарыться в отчеты, пока этот искусственный покой не закончился. Она не знала, что в десяти милях отсюда, в терминале аэропорта имени Кеннеди, мужчина с холодными черными глазами уже проходит паспортный контроль. В его сумке лежит приказ об инспекции отдела убийств Нью-Йорка. И он — единственный человек в мире, от которого Сакура не сможет скрыть ни свою боль, ни свою тайну. Мерседес мягко затормозил у высокого здания из стекла и бетона. Свет фонарей отражался в тонированных стеклах, скрывая салон от случайных прохожих. Хидан не глушил мотор, вибрация дорогого двигателя ощущалась всем телом, успокаивая взвинченные нервы. — Тебя ждать? — спросил он, повернувшись к Сакуре. Его взгляд всё еще был тяжелым, полным невысказанных предостережений. — Нет, я останусь на работе. Нужно разгрести это дерьмо до летучки, — Сакура потянулась за сумкой, чувствуя, как таблетка наконец-то «встала»: боль в бедре отошла на задний план, сменившись приятной ватной легкостью. — Не бушуй только, Харуно, — прохрипел Хидан, притягивая её за затылок к себе. Его дыхание обожгло губы. — Твой гнев — плохой советчик, особенно под кайфом. — Ничего не могу обещать, — ухмыльнулась она. В её глазах промелькнул тот самый дерзкий огонек, который когда-то заставил элитного адвоката потерять голову. Она вовлекла его в короткий, но жадный поцелуй, пробуя на вкус привкус его сигарет. — Хватит, иначе ты никуда не пойдешь, — выдохнул мужчина, крепко сжимая её талию, словно пытаясь удержать от падения в бездну, в которую она так стремилась. Сакура лишь снова ухмыльнулась, высвобождаясь из его хватки. Она вышла из машины, помахала ему сквозь пассажирское стекло и, не оборачиваясь, скрылась за массивными дверями штаба ФБР на Федерал-Плаза. Внутри штаба пахло озоном, старым кофе и дешевым моющим средством. Сакура вошла первой, чеканя шаг по линолеуму. Ночная смена проводила её короткими кивками — «Железную Харуно» уважали и побаивались. Она сразу направилась в аналитический отдел. — Дайте мне сетку камер вокруг парка за последние три часа, — бросила она дежурному технику, даже не снимая куртку. Она знала, что делает это зря. Она знала это наперед, нутром чувствовала, что там будет пусто. Но гребаный протокол диктовал свои условия: отчет должен быть безупречным. Сакура полчаса всматривалась в мерцающие мониторы, прокручивая зернистые кадры. Ничего. Никто не тащит через тротуар даже пьяную девицу, не говоря уже о теле в викторианском платье. «Машинист» был тенью, призраком, который знал все слепые зоны камер города. Тяжело выдохнув, Сакура направилась к себе. Она зашла в кабинет, на двери которого тускло поблескивала табличка: «Начальник отдела расследований убийств — С. Харуно». Она упала в кресло, откинув голову на спинку. Тишина кабинета давила на уши. Перед глазами всё еще стояли кадры с камер — бесконечные пустые улицы, мокрый асфальт и тишина. — Ну же, ублюдок, ты не мог просто материализоваться у фонтана, — прошептала она, открывая ноутбук. На столе стояла остывшая кружка кофе с плавающей пенкой. Сакура взяла её, сделала глоток, поморщилась от горечи и снова уставилась в отчеты. Ей нужно было зацепиться хоть за что-то, пока оксикодон держал её в этом странном состоянии кристальной ясности и полного безразличия к собственной боли. Она не заметила, как Сасори вошел в кабинет, держа в руках стопку свежих распечаток. Его лицо было бледнее обычного. — Сакура, — тихо позвал он. — У нас гости. Прямо из Вашингтона. И они не стали ждать утра. Сакура медленно подняла взгляд от монитора. В её голове прозвучал тревожный звоночек, который обычно предвещал катастрофу. Сакура медленно подняла взгляд от монитора. В голове зашумело — то ли от усталости, то ли от того, что оксикодоновый покой начал давать трещину. Сасори стоял в дверном проеме, не решаясь войти. Его обычно бесстрастное лицо сейчас напоминало маску из плохо застывшего гипса. — «Сюрприз»? — Сакура криво ухмыльнулась, откидываясь на спинку кресла. — Что, комиссар решил лично привезти мне пончики за тридцатый труп? — Нет, Сакура, — Сасори качнул головой, и в его голосе прорезалась нотка, которой она никогда раньше не слышала. Тревога. — Это Вашингтон. Спецаудитор из Министерства. Он уже в конференц-зале. Сказал, что аудит начнется с этой минуты, а не с девяти утра. Сакура замерла. Внутри всё похолодело, вытесняя искусственное тепло таблеток. Она знала, что за ней придут — слишком много жертв, слишком мало ответов. Но прийти в три часа ночи, когда кровь на асфальте парка еще не просохла... это был жест силы. Чистое доминирование. Она встала, чувствуя, как бедро предательски немеет. Поправила кобуру на поясе, резко провела ладонями по лицу, пытаясь стереть следы бессонницы, и вышла из кабинета. Конференц-зал штаба был залит бездушным флуоресцентным светом. Сакура толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь, на ходу бросая куртку ФБР на один из стульев. — Послушайте, офисный планктон из округа Колумбия, у меня была длинная ночь, и если вы хотите... Слова застряли у неё в горле. Воздух в комнате будто мгновенно выкачали мощным насосом. У панорамного окна, спиной к ней, стоял мужчина. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-синем костюме, который стоил больше, чем весь её отдел мог заработать за месяц. Он медленно обернулся, и Сакура почувствовала, как земля уходит из-под ног. Саске Учиха. Его лицо не изменилось — те же острые, аристократичные черты, тот же холодный, препарирующий взгляд черных глаз. Но в этом взгляде теперь было нечто новое: лед высшей власти. Её ударило током. Прошлое, которое она так тщательно замуровывала в себе четыре года, вырвалось наружу сокрушительной волной. Перед глазами замелькали кадры: их общая квартира в Куантико, запах его кожи по утрам, его голос, обещавший, что они будут лучшей командой в истории Бюро. И тот день, когда он просто собрал вещи, выбрав карьеру в Вашингтоне вместо «нас». Боль в бедре вспыхнула с новой силой, словно напоминая: он уехал, когда она была на пике, а вернулся, когда она стала поломанной тенью самой себя. Она почувствовала себя голой под его взглядом. Он видел её взъерошенные волосы, её расширенные зрачки, её дрожащие пальцы. Когда дверь распахнулась, и он увидел Сакуру, его внутренний контроль на долю секунды дал сбой. Он ожидал увидеть «Стальную Харуно» — легенду Нью-Йорка, но перед ним стояла женщина, от которой исходил запах опасного надлома. Его прошиб гнев, холодный и чистый. Он увидел её тактическую майку, её грязные ботинки и этот характерный блеск в глазах, который он, как опытный следователь, узнал мгновенно. Она пахла дождем, дешевым кофе и... химией. Ему захотелось схватить её за плечи и встряхнуть, выбить из неё эту новую, чужую Сакуру, но вместо этого он лишь сильнее сжал в руках кожаную папку. Он почувствовал болезненный укол триумфа и горечи одновременно: она всё еще была самой красивой женщиной в его жизни, но теперь она была его целью. — Сакура, — его голос прозвучал низко, вибрирующим баритоном, от которого у неё поползли мурашки по коже. — Ты выглядишь... неважно. — А ты выглядишь как человек, который ошибся городом, Саске, — она скрестила руки на груди, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — Что ты здесь делаешь? Саске сделал шаг вперед, входя в круг света. Его аура заполнила всё пространство, вытесняя из головы Сакуры мысли о «Машинисте». — Я здесь, чтобы спасти этот отдел от профнепригодности, — он положил папку на стол и раскрыл её. — Тридцать жертв, Харуно. Это не статистика, это капитуляция. Вашингтон прислал меня, чтобы решить: стоит ли тебе продолжать носить этот значок, или пришло время сдать его... вместе с рецептурными препаратами, которыми ты так увлеклась. Сакура застыла. Он знал. Он понял всё за первые пять секунд. Сакура почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд, вытесняя остатки химического тепла. Она сделала глубокий вдох, заставляя свои зрачки сфокусироваться на его безупречном узле галстука. Сделала над собой усилие — и выпрямилась, игнорируя вспышку боли в бедре. Её лицо превратилось в непроницаемую маску начальника отдела. Сталь вернулась в голос, хотя внутри всё кричало от несправедливости: он стоял перед ней — идеальный, пахнущий успехом и дорогим офисом Вашингтона, пока она задыхалась от запаха мокрого асфальта и чужой смерти. — Конечно, я устала. С людьми такое случается, Учиха. Особенно когда они спят по три часа в сутки, — она намеренно выделила его фамилию, возводя между ними невидимую стену субординации. В голове вихрем пронеслись желания: отчаянно хотелось курить, еще сильнее — разрыдаться прямо здесь, на глазах у этого инквизитора, а лучше всего — врезать ему по этой аристократичной челюсти, чтобы стереть это выражение ледяного превосходства. — Но ладно, — Сакура сделала шаг к длинному столу заседаний, не сводя с него глаз. — Что вы хотите сказать нам в три часа ночи? Что такого экстренного произошло в Министерстве, что не могло подождать до девяти утра, когда моя команда будет на месте в полном составе? Саске не шелохнулся. Он лишь чуть сильнее сжал пальцы на краях своей кожаной папки, и Сакура заметила, как на его челюсти на мгновение перекатился желвак. Этот переход на «вы» ударил по нему — она видела это по тому, как потемнели его глаза. Она официально вычеркнула их общее прошлое из этой комнаты. — В девять утра, госпожа начальник отдела, ваши тридцать жертв превратятся в тридцать одну, если мы не изменим стратегию прямо сейчас, — Саске произнес это тихо, но его голос заполнил каждый угол зала. — Ваша усталость — это риск для Бюро. Ваша команда работает вслепую, а город требует крови. Я здесь не для того, чтобы ждать пересменки. Он бросил на стол стопку фотографий с места преступления в парке, которые он, очевидно, уже успел получить по внутренним каналам. — Вы топчетесь на месте, Харуно. Вашингтон считает, что вы слишком эмоционально вовлечены в это дело. Или... — он сделал паузу, медленно сокращая расстояние между ними, пока между ними не остался лишь метр наэлектризованного воздуха, — или вы просто потеряли хватку. Сакура почувствовала, как её кулаки сжались сами собой. Его близость обжигала. Она видела каждую ворсинку на его пиджаке, чувствовала его дыхание. Ей было больно. Больно видеть его таким — недосягаемым и правым в своей жестокости, пока она медленно идет ко дну. — Моя хватка — это последнее, о чем вам стоит беспокоиться, господин аудитор, — прошипела она, глядя ему прямо в глаза. — Если это всё, я вернусь к отчетам. Моя смена еще не закончена. — Ваша смена теперь не закончится никогда, пока я не решу иначе, — отрезал Саске, и в его голосе проскользнула та самая собственническая нотка, от которой у Сакуры когда-то подкашивались ноги. Сакура поднялась, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Она выдержала его препарирующий взгляд, не позволив ни единому мускулу на лице дрогнуть. — Как скажете, Учиха, — чеканя каждое слово, произнесла она. Она развернулась на каблуках и вышла из комнаты, намеренно задев его грудь взмахом своих длинных розовых волос. Этот жест был единственным оружием, которое она могла себе позволить — мимолетный запах её шампуня, напоминание о том, кем они были друг для друга до того, как он стал «инквизитором», а она — «проблемой». Сердце бешено колотилось, отдавая пульсацией в висках. Сакура шла по коридору с максимально серьезным лицом, кивая встречным патрульным, но как только дверь дамской уборной захлопнулась, её прорвало. Она закрыла лицо руками и тяжело осела на закрытую крышку унитаза. Ноги просто отказали, колено задрожало от перенапряжения. Это было чертовски несправедливо. Так не должно было быть. Весь её мир, который она по крупицам восстанавливала четыре года, рухнул от одного звука его голоса. Она сидела в тесной кабинке, содрогаясь от беззвучных рыданий, кусая губы, чтобы никто снаружи не услышал её слабость. Перед глазами, как заевшая пленка, крутились воспоминания: утреннее солнце в их первой квартире, запах свежего кофе и его редкая, предназначенная только ей улыбка. Она помнила завистливые взгляды девушек в академии — никто не понимал, почему «ледяной принц» Учиха выбрал именно её. А потом... потом была пустота. Он просто уехал, оставив в её груди рваную дыру, которую она безуспешно пыталась заштопать карьерными достижениями и химическим спокойствием. Сакура выдохнула, пытаясь унять дрожь. Она дотянулась до форточки, с трудом открыла её и закурила, пуская дым в предрассветное небо Нью-Йорка. Слезы всё еще катились по щекам, оставляя соленые дорожки на коже. — Ты не сломаешь меня, Саске, — прошептала она в пустоту, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Уже поздно. Она вспомнила о Хидане. Да, у неё есть Хидан. Элитный адвокат, который знает, как играть грязно. Если Учиха хочет войны по протоколу, она покажет ему, что Нью-Йорк живет по другим законам. Хидан не оставит это просто так. У него есть связи, у него есть зубы, и он вцепится в глотку любому, кто посягнет на его территорию. Сакура достала из кармана зеркальце. Глаза покраснели, но взгляд становился всё более осмысленным и злым. Боль в бедре притупилась, сменившись холодной яростью. Она поправила макияж, скрывая следы минутной слабости. Она не даст ему учуять запах своей боли. Больше нет. Теперь в этом здании два хищника, и она не собиралась становиться добычей. Сакура вошла в свой кабинет и, не включая свет, опустилась в кресло. Она просидела так, глядя в одну точку, добрых пять минут. Сознание просто «выпало» из реальности. Она не спала почти сутки: сначала работа не давала, потом — Хидан, потом — чертов «Машинист», а теперь это... Саске. Присутствие Учихи в здании ощущалось физически, как повышенное атмосферное давление, от которого закладывало уши. Она потерла лицо ладонями, заставляя себя вернуться в рабочее состояние. Нужно было собрать волю в кулак, пока оксикодоновый туман окончательно не рассеялся, оставив её один на один с болью и призраками прошлого. Тишину разорвал виброзвонок телефона. На экране высветилось имя Хидана. Сакура выдохнула, чувствуя странное облегчение — голос из её «настоящей» жизни был сейчас необходим как кислород. — Я уже еду в офис, — раздался в трубке бодрый, чуть хрипловатый голос адвоката. — Привезти тебе нормальный завтрак и кофе, чтобы ты не пила те помои из аппарата? Я серьезно, Сакура, то, что вы там называете кофе, должно быть запрещено Женевской конвенцией. Сакура невольно прикрыла глаза, слушая его ворчание. В этом был весь Хидан — шумный, самоуверенный и чертовски преданный своим привычкам. — Если тебе не трудно... — хрипло отозвалась она, прочищая горло. — Сможешь взять кофе и для Темари? Пожалуйста. Она знала, что её вторая лучшая оперативница и подруга сейчас наверняка торчит в архиве или у мониторов, и порция нормального кофе — единственное, что удержит её от того, чтобы не пристрелить кого-нибудь из стажеров. — Конечно, детка. Для твоих цепных псов мне ничего не жалко. Если надо, я тебе весь ресторан привезу прямо к дверям штаба, только скажи, — в его голосе послышалась улыбка, та самая, наглая и собственническая. — Ты как? Голос совсем сел. Тот пиджак из Вашингтона сильно портит тебе кровь? Сакура сжала телефон крепче. Ей хотелось сказать: «Он меня уничтожает одним своим видом», но вместо этого она выдавила подобие усмешки. — Дурак... — тихо произнесла она, и в этом слове было больше тепла, чем она планировала показать. — Просто устала. Очень много бумаг. — Я скоро буду. Минут через сорок, — тон Хидана стал серьезнее. — Держись там, Харуно. Ты — хозяйка этого города, а не какой-то залетный аудитор. Скоро увидимся. Сакура отложила телефон и посмотрела в окно. Небо над Манхэттеном начало светлеть, приобретая грязновато-розовый оттенок. Она знала, что через сорок минут в холле штаба столкнутся два поезда: её любовник-адвокат, который не признает авторитетов, и её бывший, который и есть олицетворение авторитета. И она была эпицентром этого столкновения. Хидан вошел в штаб на Федерал-Плаза так, будто это здание принадлежало ему по праву собственности. Уверенный шаг, дорогой парфюм и пакеты из лучшей кофейни Манхэттена — он выглядел слишком ярко для этого серого, пропахшего бессонницей утра. Первой он встретил Темари. Блондинка сидела за заваленным бумагами столом, её глаза были красными от многочасового изучения графиков движения метро. — Сакура в кабинете? — бросил Хидан, выставляя пакеты перед ней. — Да. И тебе привет. За кофе отдельное спасибо, — Темари с наслаждением вдохнула аромат арабики, на мгновение прикрыв глаза. — Должна быть у себя, я не видела, чтобы она выходила последние полчаса. Но осторожнее, она сегодня на взводе. Хидан лишь усмехнулся и направился к двери с табличкой начальника отдела. Он вошел без стука и замер, засунув руки в карманы брюк. Картина была почти сюрреалистичной: «Железная Харуно», которую боялись все преступники города, спала прямо в кресле. Её голова тяжело покоилась на кулаке, а розовые волосы разметались по столу, закрывая часть разложенных рапортов. — Харуно, — тихо позвал он, чтобы она не испугалась от резкого звука. Сакура вздрогнула и резко открыла глаза. Секунду её взгляд был абсолютно дезориентирован. — Я делаю отчет... — машинально пробормотала она, тут же хватаясь за бумаги и пытаясь придать лицу рабочее выражение. — Сасори, проверь... — Точно, — перебил её Хидан, подходя ближе. — Делаешь отчет во сне. Я оставил всё у Темари. Еду на работу, но решил заскочить посмотреть, как ты тут. И, как вижу, не зря. Сакура окончательно проснулась, потирая виски. В голове гудело, а во рту был неприятный привкус лекарств и кофеина. — Я спала, да? — она подняла на него усталый взгляд. — Да, детка, — Хидан как-то по-доброму усмехнулся, глядя на её взъерошенный вид. В этой минутной слабости она казалась ему гораздо ближе, чем в своем бронированном образе капитана ФБР. Сакура медленно поднялась из-за стола. Боль в бедре после неудобной позы отозвалась тупым нытьем, но сейчас ей было всё равно. Она сделала шаг к Хидану и просто прижалась к нему, утыкаясь лбом в его плечо. Ей нужно было почувствовать что-то реальное, что-то, что не связано с тридцатью трупами и черными глазами Саске Учихи. Хидан на мгновение замер от такой редкой нежности, а затем крепко обнял её, запуская пальцы в её волосы. — Эй, ты совсем расклеилась, — прошептал он, вдыхая её запах. — Ты же знаешь, я могу забрать тебя отсюда прямо сейчас. Плевать на Бюро, плевать на аудит. — Нет, — глухо ответила она, не отстраняясь. — Я не могу уйти. Только не сейчас. Она стояла в его объятиях, закрыв глаза, и на мгновение ей показалось, что она в безопасности. Но тишину кабинета прервал резкий, уверенный стук в дверь. Сакура вздрогнула и отстранилась, поправляя рубашку. Дверь распахнулась без приглашения. На пороге стоял Саске. Его взгляд мгновенно зафиксировал всё: близость Хидана, припухшие после сна глаза Сакуры и ту самую домашнюю, интимную атмосферу, которой в этих стенах быть не должно. — Капитан Харуно, — голос Саске был холодным, как арктический лед. — Я не знал, что в регламент ФБР теперь включены утренние объятия с гражданскими лицами в рабочее время. Сакура резко отстранилась от Хидана, чувствуя, как остатки сна мгновенно испаряются, сменяясь ледяным оцепенением. Она поправила воротник рубашки, пытаясь вернуть себе маску профессионализма, но предательский румянец все равно выступил на скулах. Саске стоял в дверном проеме, заполнив собой все пространство. Его взгляд, острый как скальпель, медленно переместился с Сакуры на Хидана. Он не знал этого человека, но инстинкты, отточенные годами оперативной работы, вопили о том, что этот мужчина здесь лишний. И слишком... свой. Хидан не шелохнулся. Он медленно убрал руки в карманы брюк и обернулся, окидывая незваного гостя наглым, оценивающим взглядом. — Капитан Харуно, — голос Саске прозвучал низко и сухо. — Я не знал, что в регламент ФБР теперь включены утренние объятия с гражданскими лицами в рабочее время. Тем более в кабинете начальника отдела. Внутри у Саске что-то болезненно кольнуло. Это не было просто профессиональным недовольством. Это было древнее, собственническое чувство, которое он считал давно похороненным. Видеть чужие руки на талии Сакуры — той самой Сакуры, которую он когда-то знал до последнего вздоха — оказалось физически трудно. Хидан усмехнулся, и эта усмешка не сулила ничего доброго. Он сделал шаг вперед, загораживая Сакуру собой. — А ты, должно быть, тот самый «сюрприз» из Вашингтона? — Хидан проговорил это с ленцой, растягивая слова. — Слушай, парень, здесь Нью-Йорк. У нас тут свои правила гостеприимства. И если Сакуре нужно пять минут покоя перед тем, как разгребать ваше министерское дерьмо, она их получит. — Хидан, не надо... — тихо предостерегла Сакура, коснувшись его локтя. Саске едва заметно сузил глаза. «Хидан». Имя прозвучало слишком интимно. Он перевел взгляд на Сакуру, игнорируя адвоката, будто тот был деталью интерьера. — Харуно, через десять минут я жду вас в конференц-зале с полным отчетом по «Машинисту». И я надеюсь, что к этому времени посторонние лица покинут режимный объект. Если, конечно, вы не хотите, чтобы я внес в рапорт пункт о нарушении протокола безопасности. — Посторонние лица? — Хидан рассмеялся, но глаза его оставались холодными. — Я элитный адвокат этого города, приятель. Я знаю это здание лучше, чем ты свою должностную инструкцию. Сакура работает на износ, пока вы там в округе Колумбия полируете свои кресла. Так что поумерь тон. Напряжение в кабинете стало почти осязаемым. Сакура стояла между ними, чувствуя, как её разрывает на части. С одной стороны — Хидан, её опора, её нынешняя жизнь, человек, который видел её слабость. С другой — Саске. Её прошлое, её боль и единственный человек, чей суд для неё всё еще имел значение. — Господин Учиха, — Сакура намеренно выделила фамилию, дистанцируясь. — Мой гость уже уходит. Через десять минут я буду готова к докладу. Саске на мгновение задержал на ней взгляд. Он видел её бледность, видел, как она едва заметно переносит вес на правую ногу, щадя больное бедро. Его гнев сменился горьким разочарованием. — Десять минут, Харуно. Ни секундой больше, — отрезал он. Развернувшись на каблуках, Саске вышел, не удостоив Хидана даже кивком. Хидан обернулся к Сакуре, его лицо было сердитым. — Кто этот чистоплюй, Сакура? От него за версту несет высокомерием. Ты не говорила, что аудитор — такой заносчивый ублюдок. Сакура опустилась в кресло, чувствуя, как силы окончательно её покидают. — Это Саске Учиха, Хидан. И он не просто аудитор. Он... лучший в своем деле. Пожалуйста, просто поезжай на работу. Мне нужно подготовиться. Хидан посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но промолчал. Он чувствовал, что между этими двумя только что промелькнула искра, которую не опишет ни один юридический кодекс. — Ладно. Кофе у Темари. Если этот павлин будет сильно давить — звони. Я быстро напомню ему, чьи интересы я представляю в этом городе. Хидан коротко поцеловал её в висок и вышел. Сакура осталась одна. В тишине кабинета она открыла ящик стола и посмотрела на заветный пузырек с таблетками. Ей нужно было выйти в тот зал через десять минут. И ей нужно было не сломаться под взглядом черных глаз, которые видели её насквозь.