Часть 30. Пробуждение в пустоте

Свет был не мягким золотистым сиянием ночника в палате Саске. Он был хирургически белым, холодным и режущим, как скальпель. Первое, что почувствовала Сакура — это не тепло руки Саске на своём бедре, а жуткую, липкую сухость во рту и фантомное ощущение трубки в горле, которая ещё секунду назад мешала дышать. Она попыталась пошевелить рукой, чтобы коснуться его плеча, но рука была тяжелой, словно налитая свинцом, и привязана фиксирующим ремнём к поручню кровати. — Очнулась... Черт возьми, она очнулась! — голос был знакомым, но в нем не было нежности Саске. В нем был хриплый, прокуренный цинизм и неприкрытая паника. Сакура с трудом разлепила веки. Перед глазами всё плыло, но постепенно сфокусировалось на мужчине, сидевшем в кресле у её кровати. Это был Хидан. Его кашемировое пальто было брошено на стул, рубашка измята, а под глазами залегли такие тени, будто он сам провел эти три месяца в аду. — Х... — она попыталась произнести его имя, но из горла вырвался лишь хрип. — Молчи, Харуно. Тебе только что трубку вытащили, — Хидан подался вперед, в его взгляде была смесь облегчения и ярости. — Ты была в отключке три месяца. Опиоидная кома. Мы тебя чуть не потеряли в ту ночь в штабе. Организм просто сдался. Как только ты вышла с машины, рухнула на землю. Сакура замерла. В её голове всё еще крутились кадры: госпиталь, раненый Саске, его татуировки, текила, Итачи, уютный пентхаус... Это было так ярко. Так осязаемо. Она всё еще чувствовала фантомное давление кожаного чокера на шее. — Где... Саске? — выдохнула она, глядя на Хидана с надеждой, которая гасла с каждой секундой. — И... позови Карин. Где Карин? Хидан замер. Его лицо на мгновение стало каменным, а затем он издал короткий, горький смешок, который больно ударил по нервам. — Карин? Кто это, Сакура? Твоя воображаемая подружка? — он покачал головой. — У тебя в отделе только Темари и Сасори. Больше никого нет. А Саске... Саске Учиха — это инспектор из Вашингтона. Он приехал через два дня после того, как тебя привезли сюда в коме. Мир Сакуры рухнул. Всё, что она прожила — их поцелуй, спасение из плена, Итачи, даже Пейн — всё это было лишь галлюцинацией, вызванной химическим коктейлем в её мозгу. В реальности не было никакой Карин, не было теплой семьи Учих. — Он ни разу не зашел к тебе, — безжалостно продолжал Хидан. — Он сейчас разносит твой отдел в щепки, копается в твоих грязных отчетах и подписывает приказы об увольнении Сасори и Темари за то, что они покрывали твою зависимость. Ты бредила им всё это время. Шептала его имя. А он даже не прислал цветов. Добро пожаловать назад, Капитан. Сакура зажмурилась, и из её груди вырвался страшный, надрывный вой. Она выла от осознания того, что всё пошло прахом. Не было никакой Мэй, не было её отца, не было удушения леской и того вечера, когда они с Саске якобы съехались. Всё это время она просто гнила в больничной койке, пока её жизнь уничтожали. — Темари... Позови Темари! Мне нужна она! — кричала она сквозь слезы, дергаясь в ремнях. — И дело... Дело Машиниста! Где он?! — Успокойся! — Хидан схватил её за плечи, пытаясь удержать. — Учиха закрыл дело Машиниста два месяца назад. Он нашел его без твоей помощи. Сейчас он просто перерывает твой отдел, вычищая всё подчистую. Ты для него — позор ведомства, Сакура. Наркоманка в коме, которая провалила главное следствие своей жизни. Сакура затихла, глядя в пустой потолок. Реальность была ледяной. В ней не было любви, не было напарника, не было спасения. Был только холодный инспектор Учиха, который методично стирал её имя из истории ФБР. Дверь палаты открылась, пропуская Темари. Она вошла, всё ещё одетая в свой неизменный форменный пиджак, но выглядела так, будто не спала несколько недель. Увидев Сакуру — бледную, мечущуюся в больничных ремнях, с безумным взглядом — Темари замерла на пороге. Она никогда, за все годы совместной службы, не видела своего капитана в таком состоянии. Сакура Харуно всегда была сталью, а сейчас перед ней лежало разбитое стекло. — Вон, — хрипло бросила Темари Хидану, даже не глядя в его сторону. — Выйди отсюда. Живо. Хидан, помедлив секунду и бросив последний тяжелый взгляд на Сакуру, вышел, плотно закрыв дверь. Темари тут же бросилась к кровати, хватая Сакуру за дрожащие руки. — Сакура... боже, Сакура, тише, ты здесь, ты вернулась, — шептала она, но Сакура вцепилась в её ладони с такой силой, что костяшки побелели. — Скажи... скажи, что я всё ещё сплю, Темари! — голос Сакуры сорвался на крик, переходящий в надрывный хрип. — Саске... мы ведь вместе? Мы ведь в одной квартире, на пятьдесят втором этаже? Скажи мне! Карин... рыжая, доктор, она ведь здесь, в медблоке? Где она, Темари?! Где она?! Сакура закричала, и этот звук, полный первобытной боли, заставил Темари содрогнуться. По лицу офицера, всегда такой суровой и сдержанной, покатились слезы. Она в шоке смотрела на свою подругу, не понимая, в каком аду та провела эти три месяца. — Сакура, тише... — Темари плакала, пытаясь обнять её, но Сакура отбивалась, моля об ответах. — Итачи! Итачи Учиха, его брат! Он ведь приходил в штаб, мы пили текилу! — Сакура рыдала навзрыд, захлебываясь слезами. — Пейн! Где Пейн со своими шутками? Темари, не молчи! Скажи, что это правда! Скажи, что та пещера, змея... что это было по-настоящему! Не молчи, умоляю тебя! Темари крепко прижала её голову к своей груди, захлебываясь собственными слезами. Ей было невыносимо больно произносить эти слова, разрушая последние крохи иллюзорного счастья подруги. — Сакура... милая... — голос Темари дрожал. — Нет никакого Пейна. В нашем отделе только я и Сасори. Итачи Учиха... он политик в Вашингтоне, мы никогда не видели его вживую. И никакой Карин... у нас в штабе нет и никогда не было рыжего доктора. Сакура застыла. Весь мир, в котором она жила последние три месяца — мир, где её любили, где её защищали, где она была частью великой семьи — рассыпался в прах. — А Саске? — шепот Сакуры был едва слышен за гулом аппаратов. Темари на мгновение замолчала, вытирая слезы рукавом. — Саске Учиха... он приехал из Министерства два месяца назад. Он инспектор, Сакура. Холодный, расчетливый... Он закрыл дело Машиниста за три недели. Он... он даже не спрашивал о тебе. Он просто пришел и забрал твои дела. Он сейчас в Федерал-Плаза, Сакура. И он ждет твоего официального пробуждения только для того, чтобы забрать твой жетон. Сакура закрыла глаза и завыла — тихо, по-звериному, уткнувшись в плечо Темари. Эта реальность была настоящей пыткой. Каторгой, из которой не было выхода. Всё, что согревало её душу в коме, оказалось ядом. Дверь палаты открылась не с тем мягким звуком, к которому она привыкла в своих снах. Это был резкий, сухой щелчок металла о металл. Сакура замерла, её пальцы судорожно сжали простыню. Сердце, ещё минуту назад бешено колотившееся в груди, казалось, остановилось совсем. В дверном проеме стоял он. Тот же рост, тот же разворот плеч, те же иссиня-черные волосы. Но на нем не было больничной пижамы или мягкого домашнего свитера. На нем был идеально подогнанный темно-серый костюм-тройка, белоснежная рубашка и галстук, затянутый так туго, что это казалось физическим воплощением его отстраненности. Саске Учиха. Живой. Настоящий. Но бесконечно далекий. Сакура смотрела на него, и в её глазах плескалось безумие пополам с надеждой. Она искала на его лице хоть тень той нежности, которую видела в коме. Искала бинты, искала татуировку, которую он якобы прятал... Но кожа его шеи была чистой и холодной, как мрамор. — Саске... — выдохнула она, и этот звук больше походил на предсмертный хрип. Он не подошел. Он остался стоять у порога, держа в руках тонкую кожаную папку. Его взгляд был ледяным, пронизывающим насквозь — взгляд инспектора, смотрящего на бракованный инструмент. — Капитан Харуно, — его голос ударил по ней сильнее, чем физическая боль. В нем не было ни капли тепла. — Официальный отчет подтвердил ваше возвращение в сознание. Я здесь, чтобы закрыть формальности. Сакура почувствовала, как по лицу потекли обжигающие слезы. Она начала мелко дрожать. — Мне... мне всё это снилось? — закричала она, захлебываясь рыданиями. — Саске, умоляю, скажи... Мне всё это снилось?! Ты не попадал в аварию? Тебя не расстреливали в том порту? Саске слегка нахмурился, в его глазах промелькнуло мимолетное недоумение, которое тут же сменилось жестким пренебрежением. — Какая авария, Сакура? Я был в Вашингтоне последние три года. Ты бредишь. Последствия оксикодона оказались серьезнее, чем предполагали врачи. Сакура закрыла лицо руками, и из её груди вырвался стон, полный невыносимой, первобытной муки. Правда обрушилась на неё, раздавливая остатки души. Всё, что было между ними в последние месяцы — их совместная жизнь, пентхаус, поддержка Итачи, нежные прикосновения в темноте — всё это было лишь галлюцинацией. Идеальной картинкой, которую её умирающий мозг выстроил на руинах их реального прошлого. Правдой была только пещера. Правда — это та змея на первом курсе и разбитый сервиз Микото. Правда — это то, что они расстались пять лет назад в Куантико, и с тех пор она не видела его ни разу. — Мы... мы не вместе? — прошептала она, глядя на него сквозь пелену слез, надеясь на чудо. Саске посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах не было жалости — только глубокое, профессиональное разочарование. — Мы не вместе уже пять лет, Сакура. И судя по твоему нынешнему состоянию и этому позорному инциденту в штабе... это было самым правильным решением в моей жизни. Он шагнул к кровати и положил папку на тумбочку — прямо туда, где в её сне стоял стакан с текилой и лежала записка от него. — Здесь приказ о твоем отстранении и лишении жетона. Подпишешь, когда тремор в руках пройдет. Бюро не нужны наркозависимые капитаны с галлюцинациями. Он развернулся, чтобы уйти. В палате стало так холодно, что Сакура почувствовала, как замерзает кровь в жилах. Саске Учиха, мужчина, за которым она шла бы в ад, только что сам столкнул её в него, даже не оглянувшись. Она осталась одна в белой стерильной пустоте, с осознанием того, что её единственное счастье было всего лишь побочным эффектом передозировки. Крик Сакуры был настолько громким и отчаянным, что, казалось, в палате должны были лопнуть стёкла. Это был не просто плач — это был звук ломающейся человеческой души. Она металась по кровати, вцепляясь ногтями в стерильные простыни, а перед её глазами всё ещё стоял тот — «её» Саске, который гладил её по волосам и обещал, что всё будет хорошо. — Змея! — закричала она, захлёбываясь воздухом. — Саске! Змея! Я боюсь змей! Пожалуйста... сними её с меня! Код красный, Учиха! Саске, уже коснувшийся ручки двери, замер. Его спина напряглась, а пальцы на ручке сжались так, что побелели костяшки. Этот шифр — «код красный» — и упоминание змеи... Это было то единственное, что связывало их настоящих. То единственное, что не было плодом воображения. Он медленно обернулся. Его лицо оставалось маской холодного безразличия, но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Он смотрел, как женщина, которую он когда-то знал как самого сильного оперативника курса, превратилась в исступлённо кричащую тень. — Хватит, Сакура, — его голос прозвучал резко, как щелчок бича. — В этой комнате нет змей. Здесь только ты, твоя зависимость и последствия твоих решений. — Она на мне! — Сакура не слышала его. Она снова была в той тёмной яме, где пять лет назад началось их общее «навсегда», которое закончилось сегодня в этом белом кафеле. — Ты обещал... Ты обещал, что никогда больше не оставишь меня в темноте! Саске сделал один шаг к кровати. Всего один, но в нём было столько подавленной ярости и боли, что Сакура на мгновение затихла, глядя на него широко раскрытыми, полными слёз глазами. — То, что произошло в пещере, осталось в пещере, Харуно, — процедил он сквозь зубы. — Я вытащил тебя тогда. Я пытался вытаскивать тебя сотни раз после. Но из этой ямы я тебя вытаскивать не буду. Ты сама в неё залезла, когда выбрала таблетки вместо реальности. Он посмотрел на её дрожащие руки, на след от катетера. — Тебе страшно? — в его голосе прорезалась жестокая, ледяная ирония. — Мне тоже было страшно, когда я приехал в Нью-Йорк и узнал, что капитан элитного отдела валяется в коме из-за передозировки. Но в отличие от твоего сна, здесь нет героев. Здесь только руины. Сакура смотрела на него и видела не инспектора. Она видела того самого Саске, который пять лет назад в Куантико сказал ей, что чувства — это слабость. Теперь он доказывал это на практике, методично уничтожая её своим присутствием. — Уходи... — прошептала она, закрывая лицо руками. Её голос внезапно стал безжизненным. — Уходи, инспектор Учиха. Если здесь нет змей... значит, здесь нет и тебя. Саске ничего не ответил. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь с сухим, окончательным стуком. Сакура осталась одна. Она свернулась калачиком на кровати, обхватив себя руками, и начала тихо раскачиваться из стороны в сторону. Она больше не кричала. Она просто повторяла про себя, как мантру: «Здесь нет змей. Здесь нет Саске. Здесь нет ничего». Спустя неделю Сакура вернулась в Федерал-Плаза. Она шла по коридорам штаба, и каждый её шаг отдавался гулким эхом в стерильной тишине. Она держалась вызывающе гордо: спина прямая, взгляд ледяной, подбородок вздёрнут вверх. Но эта гордость была лишь тонкой коркой льда над бездной. За этот неделю она похудела ещё сильнее — скулы стали острыми, как бритвы, а ключицы болезненно выпирали под тканью тёмного жакета. Уговоры Хидана съесть хоть что-нибудь не работали; еда казалась ей пеплом, а вода — желчью. Она жила на одном адреналине и чистой, концентрированной боли. Когда она вошла в свой бывший кабинет, рука невольно дрогнула, потянувшись к дверной ручке. Внутри было пусто. На её столе не было кип отчетов, не было любимой кружки, которую в её сне якобы подарил Сасори. Стояла только одна большая картонная коробка. Сакура закрыла за собой дверь и тишина кабинета обрушилась на неё всей своей тяжестью. Она сделала шаг, другой... и вдруг ноги просто отказали. Она рухнула на колени прямо посреди комнаты, не в силах больше выносить этот спектакль. Фантомная боль в бедре вспыхнула с такой силой, будто в кость ввернули раскалённый болт. Она схватилась за ногу, сжимая ткань штанов, но это не помогало. Это была боль не тела, а памяти. — Мамочка, помоги мне... — сорвалось с её губ вместе с первым всхлипом. — Пожалуйста, кто-нибудь, скажите, что это неправда... Она уткнулась лицом в холодный пол, заходясь в немом крике. — Это неправда! — шептала она, захлёбываясь слезами. — Я ведь засыпала с ним... Я чувствовала его руку! Я чувствовала запах его шеи в бинтах! Мы сошлись... мы были вместе! Я сплю... Боже, я снова сплю, спасите меня хоть кто-нибудь! Вытащите меня из этого кошмара обратно к нему! Она начала судорожно рыться в картонной коробке, надеясь найти хоть что-то, что подтвердило бы её сон. Но там были только сухие документы, старый жетон и запасные ключи. Никакого чокера. Никаких записок от «С.У.». Никаких следов жизни, которой она так дорожила три месяца. Сакура была сломана. Полностью, до самого основания. В этом пустом кабинете больше не было капитана Харуно. Была только тень девушки, которая предпочла бы умереть в той коме, лишь бы не просыпаться в мире, где Саске Учиха смотрит на неё с брезгливостью. Она сжалась в комок на полу, баюкая свою больную ногу, и в этот момент она была похожа на ту самую жертву Машиниста — брошенную, растоптанную и упакованную в картонную коробку забвения. — Спасите меня... — в последний раз выдохнула она, прежде чем тишина окончательно поглотила её слова. Саске стоял по ту сторону двери, и его ладонь почти касалась матового стекла. Он пришел сюда, чтобы забрать последний отчет, который якобы «затерялся» в столе Харуно, но на самом деле он просто не мог не прийти. Он хотел убедиться, что она ушла. Ушла из его ведомства, из его жизни, из его головы. Но то, что он услышал, заставило его замереть, превратившись в изваяние. Сквозь тонкую перегородку доносился не плач. Это был вой раненого зверя, перемежающийся сбивчивым, безумным шепотом. Он слышал каждое слово. Слышал, как она звала мать, как умоляла вернуть её в сон, как твердила о запахе его шеи и о том, что они были счастливы. Его лицо, обычно непроницаемое, пошло пятнами. Каждое «спасите меня» Сакуры вонзалось ему под ребра глубже, чем любой нож в подворотнях Куантико. Он закрыл глаза, и на мгновение перед ним всплыл образ той Сакуры, которую он знал пять лет назад — дерзкой, сильной, готовой перегрызть глотку любому за свою правду. А теперь она лежала там, на холодном линолеуме, и умоляла о смерти как о единственном избавлении от реальности, в которой его нет рядом. Саске медленно нажал на ручку. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, пропуская полоску света в полумрак кабинета. Он увидел её — маленькую, сжавшуюся в комок среди разбросанных бумаг и пустых коробок. Она выглядела такой хрупкой, что казалось, одно резкое слово окончательно рассыплет её в пыль. Его инстинкт, тот самый, из пещеры, кричал: «Зайди! Подними её! Вытащи!». Но холодный рассудок инспектора, взращенный годами одиночества и амбиций, ставил подножку. Если он зайдет сейчас, если обнимет её — он подтвердит её галлюцинацию. Он даст ей надежду, которая убьет её еще быстрее, когда он снова уйдет. — Ты сама выбрала этот сон, Сакура, — прошептал он так тихо, что только он сам мог это слышать. Его пальцы соскользнули с ручки. Он не вошел. Он не мог позволить себе стать её «лекарством», потому что знал — он и есть её самый главный яд. Саске развернулся и пошел прочь по длинному коридору. Его шаги были тяжелыми, чеканными, заглушающими её тихие мольбы за дверью. Он шел к лифту, а в голове набатом стучала одна и та же мысль: она помнит его запах. Она создала целый мир, чтобы просто быть с ним. Когда двери лифта закрылись, Саске ударил кулаком в металлическую стенку, оставляя вмятину. Он остался холодным инспектором. Но в этот момент он ненавидел себя больше, чем всех преступников Нью-Йорка вместе взятых. А в кабинете Сакура наконец затихла. Она нащупала в коробке свой старый жетон, прижала его к губам и закрыла глаза. Фантомная боль в бедре утихла, сменившись ледяным онемением. Вечерние сумерки медленно заползли в кабинет, окрашивая пустые стены в мертвенно-серый цвет. Сакура так и не поднялась. Она лежала на полу, прижавшись щекой к холодному линолеуму, а её левое бедро разрывало от боли. Казалось, кто-то вогнал в старую рану калёный стальной штырь и медленно проворачивает его, дробя кость в крошку. Она больше не плакала — слёз не осталось. Из её груди вырывался только рваный, сухой хрип. — Помереть... — прохрипела она, глядя в пустоту под столом. — Я знаю... я всё знаю. Саске. Если ты ненавидишь меня здесь, в этом холодном кафельном аду... значит, мне здесь не место. Она судорожно втянула носом воздух, который казался ей пропитанным пылью и забвением. В её затуманенном сознании билась только одна мысль: Там он любил её. Там он касался её кожи с нежностью. Там они были семьёй. И если реальность — это лишь приговор инспектора Учихи, то она выбирает казнь. — Я вернусь к тебе... — шептала она, и её пальцы начали лихорадочно скрести по полу. — В вечный сон. В тот золотистый свет. Мы будем счастливы, Саске... ты просто подожди. Я сейчас. Превозмогая вспышки боли в ноге, она поползла к тумбочке, которую ещё не успели вывезти. Она знала — в дальнем углу нижнего ящика, за фальшпанелью, всегда лежал «запас на крайний случай». Она сама спрятала его туда полгода назад, когда Машинист забрал двадцать пятую жертву. Её пальцы дрожали, ногти цеплялись за дерево, сдирая лак. Наконец, панель поддалась с сухим треском. — Нашла... — Сакура издала звук, похожий на безумный смешок. На свет показался небольшой оранжевый пузырек. Почти полный. Оксикодон. Её билет в один конец до пентхауса на пятьдесят втором этаже. Её личное приглашение на ужин к Микото. Она трясущимися руками открутила крышку. Таблетки глухо застучали, высыпаясь прямо на пол. Сакура смотрела на них как на высшую милость. — Ещё немного, Учиха... — она сгребла несколько белых кругляшков ладонью, поднося их к губам. — Ещё один шаг, и ты снова обнимешь меня. Ты ведь не прогонишь меня оттуда? Там ты другой... Там ты мой. Она закинула таблетки в рот, глотая их одну за другой, даже не чувствуя горечи. В её глазах, расширенных и остекленевших, отражались огни ночного Нью-Йорка, который когда-то принадлежал ей, а теперь становился лишь фоном для её финального ухода. Фантомная боль начала медленно отступать, сменяясь знакомой, губительной теплотой. Сакура привалилась спиной к коробке со своими вещами и закрыла глаза, ожидая, когда двери её иллюзорного рая снова распахнутся. Тишина в коридорах Федерал-Плаза стала почти осязаемой. Темари, которая весь вечер не находила себе места, всё-таки не выдержала. Она знала, что Сакура пошла за вещами, но часа на сборы — это было слишком даже для разбитого сердца. — Сакура? Ты еще здесь? — негромко спросила Темари, толкая дверь кабинета. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь холодным светом уличных фонарей. Сакура сидела на полу, прислонившись спиной к коробке. Её голова была неестественно запрокинута, а на губах застыла слабая, почти блаженная улыбка. Рядом на линолеуме валялся пустой оранжевый пузырек и несколько рассыпанных белых таблеток. — Эй, хватит... Ты что, решила вздремнуть прямо тут? — Темари попыталась улыбнуться, хотя внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Вставай, Сакура. Поедем ко мне, я сделаю чай. Она подошла ближе и мягко коснулась плеча подруги. Мир Темари рухнул в ту же секунду. Сквозь ткань жакета она почувствовала не живое тепло, а леденящий, могильный холод. Темари резко отдернула руку, будто обжегшись об этот мороз. — Нет... нет-нет-нет, Сакура! — Темари упала на колени, хватая её за лицо. Кожа была белой, как дорогой фарфор, и абсолютно безжизненной. — Дыши! Слышишь меня?! Сакура, дыши, черт тебя дери! Темари судорожно приложила пальцы к шее подруги, ища пульс. Тишина. В ответ была только оглушительная тишина. Зрачки Сакуры, едва видимые в полумраке, превратились в крошечные точки — верный признак того, что она всё-таки ушла туда, где боль больше не имела власти. — Помогите! Врача! Сюда, живо! — истошный, нечеловеческий крик Темари разорвал тишину этажа, отражаясь от стеклянных перегородок и пустых рабочих столов. Она начала судорожно делать непрямой массаж сердца, нажимая на грудную клетку Сакуры со всей силы, рыдая и выкрикивая её имя. — Ты не можешь! Не смей уходить! Сакура! На крик сбежались дежурные агенты и охрана. В дверях кабинета замер Саске, который еще не успел покинуть здание. Он смотрел на эту сцену, и его лицо медленно превращалось в маску ужаса. Кожаная папка выпала из его рук, рассыпая приказы об увольнении по полу. Сакура Харуно, его «лучший напарник » и его «самая большая ошибка», лежала в центре своего бывшего кабинета — холодная, неподвижная и наконец-то счастливая в своем вечном, искусственном раю. Кабинет превратился в хаос. Свет ламп ударил по глазам, вырывая из тени страшную картину: Темари, сорвавшая голос, ритмично давит на грудную клетку Сакуры, а Сасори, влетевший следом, пытается вдуть воздух в её безжизненные легкие. — Разряд! — крикнул кто-то из подоспевших медиков. Саске не помнил, как он оказался в центре комнаты. Он просто стоял там, глядя, как тело Сакуры выгибается от удара током. Один раз. Второй. Монитор, принесенный врачами, продолжал тянуть ровную, бесконечную ноту, которая резала слух хуже любого крика. — Еще раз! Заряжай! — командовал парамедик. Саске оттолкнул кого-то плечом. Его лицо было бледнее, чем у неё. Он опустился на колени прямо в грязь, в рассыпанные таблетки, и схватил её за холодную, безвольную руку. — Дыши, Сакура... — прохрипел он, и это было не приказание инспектора. Это была мольба человека, который понял, что опоздал на целую жизнь. — Ты же хотела к нему? Дыши! Третий разряд сотряс её тело. Тишина в комнате стала вакуумной. И вдруг — слабый, захлебывающийся звук. Рваный вдох, похожий на хруст ломающегося льда. Монитор пискнул один раз, другой. Неровно, слабо, но живой ритм вернулся. — Есть! Ритм пошел! — выдохнул врач, вытирая пот со лба. — Кислород, быстро! Медики суетились, подготавливая носилки, но Саске не отпускал её. Он подхватил её, приподнимая и усаживая к себе на колени, прижимая её голову к своему плечу. Ему было плевать на протоколы, на свидетелей, на свою репутацию. Сакура медленно, с нечеловеческим трудом приоткрыла глаза. Её взгляд был расфокусированным, остекленевшим. Она не видела Федерал-Плаза, не видела плачущую Темари. Для неё в этот момент реальность и сон окончательно слились в одну серую дымку. Она почувствовала тепло его тела, запах дорогого парфюма, смешанный с тем самым знакомым ароматом, который преследовал её в коме. Её пальцы, всё еще ледяные, едва заметно шевельнулись, коснувшись его лацкана. Она прильнула к нему, и в этой тишине, пока врачи на секунду замерли, она выдохнула — так тихо, что услышать мог только он один: — Мой Саске… В этом шепоте была вся её боль, вся её любовь и всё её безумие. Для неё не было инспектора Учихи. Был только он — тот, кто ждал её в золотистом свете её грез. Саске вздрогнул. Он почувствовал, как её дыхание — слабое, пропитанное горечью лекарств — коснулось его шеи. Его рука судорожно сжала её плечо. Он хотел сказать ей, что он здесь, но слова застряли в горле комом раскаленного свинца. Он не мог сказать ей правду, потому что правда убивала её. Но и лгать он больше не имел права. Она снова закрыла глаза, погружаясь в забытье, но на этот раз её лицо было спокойным. Она нашла то, ради чего вернулась с того света. Даже если это был лишь миг на коленях у человека, который собирался её уничтожить. — Давление падает! 80 на 40 и продолжает снижаться! — крикнул парамедик, лихорадочно переключая датчики. — Она на грани, мы её не довезем по пробкам! Срочно вызывайте вертолёт на крышу, прямо сейчас! В штабе Федерал-Плаза поднялся невообразимый шум. Агенты бегали по коридорам, координируя посадку на вертолётной площадке. Но в самом кабинете время словно застыло в одной жуткой точке. Саске сидел на полу, не шевелясь, прижимая Сакуру к себе. Она была в глубокой отключке, но её пальцы — побелевшие, сведенные судорогой — мертвой хваткой вцепились в лацкан его дорогого серого пиджака. Она не отпускала его даже без сознания, словно этот кусок ткани был единственным якорем, удерживающим её душу от окончательного падения в бездну. — Нужно вводить её в искусственную кому, — скомандовал врач, подготавливая шприц. — Мозг не справляется, он выжигает сам себя. Если не отключим её сейчас — она сгорит. Темари стояла рядом, закрыв рот руками, и смотрела на эту сцену с ужасом. Она видела ледяного инспектора Учиху, который еще утром казался ей машиной для уничтожения карьер, и видела свою подругу, которая шептала ему «мой Саске». — Откуда... — прошептала Темари, и её голос дрогнул. — Откуда она знает вас, инспектор? Она даже не знала, что вас пришлют сюда. Но она... она цепляется за вас так, будто вы — всё, что у неё осталось. Агенты в дверях переглядывались, перешептываясь. Никто не понимал, что происходит. Для всех Саске Учиха был чужаком из Вашингтона, грозным ревизором. Но то, как Сакура Харуно — всегда такая отстраненная и жесткая — звала его в бреду, ломало все логические схемы. Саске не ответил. Он смотрел на её бледное лицо, на капли пота на лбу и на то, как её рука непроизвольно сжимает его пиджак при каждой вспышке боли. Он чувствовал, как внутри него что-то с треском рвется. Эта женщина создала в своем умирающем мозгу целую вселенную, где он был её спасителем, её мужем, её миром. Она знала его не по документам. Она знала его кожей, сердцем, самой сутью, которую он так старательно прятал от всех. — Готовьте вертолёт, — наконец произнес Саске. Его голос был странным — тихим, но в нем вибрировала такая сила, что медики невольно ускорились. — Я полечу с ней. — Но, господин инспектор, протокол... — начал было один из агентов. Саске поднял на него взгляд. В его глазах не было льда — там была тьма, готовая поглотить любого, кто встанет на пути. — Плевать на протокол. Она не отпускает. Он осторожно подхватил её на руки вместе с капельницами, не пытаясь разжать её пальцы на своем лацкане. Он нес её к лифту на крышу, чувствуя её слабое, прерывистое дыхание. В небе над Манхэттеном уже рокотали лопасти вертолёта. Сакура Харуно уходила в свою вторую кому, унося с собой тайну о мире, которого никогда не было, но который стал для неё единственной правдой. А Саске Учиха впервые в жизни не знал, как быть инспектором, когда на его руках умирает единственная женщина, которая увидела его настоящего даже сквозь пелену наркотического сна. Вертолет разрезал лопастями ночное небо над Гудзоном. Саске сидел напротив носилок, не сводя глаз с бледного лица Сакуры, на которое была надета кислородная маска. Её пальцы наконец расслабились, выпустив его лацкан, но теперь он сам сжимал её руку так, будто боялся, что она растворится в воздухе. Правда, которую он скрывал от всех и даже от самого себя, выжигала его изнутри. Он любил её. Все эти пять лет в Вашингтоне он не жил — он функционировал, методично выстраивая карьеру, чтобы однажды обрести достаточно власти и вернуться за ней. Но он опоздал. Пока он ждал идеального момента, она медленно умирала от боли, гася её оксикодоном и трехлетней связью с Хиданом — мужчиной, которого Саске ненавидел бы до смерти, если бы знал, что тот касался её кожи. — Состояние стабилизировано, — перекрывая гул двигателя, крикнул врач. — Но в Нью-Йорке её ждет либо тюрьма, либо принудительное лечение под надзором Бюро. Её карьера окончена. Саске посмотрел на огни Таймс-сквер, пролетающие внизу. Нью-Йорк забрал у неё всё: жетон, достоинство, здоровье. Здесь она была «павшим капитаном», наркоманкой в коме. — Она не останется в Нью-Йорке, — голос Саске прозвучал холоднее ночного неба. — Готовьте документы на её перевод в закрытый медицинский центр Министерства в Вашингтоне. Под мою личную ответственность. — Но, господин инспектор, это выходит за рамки ваших полномочий... Саске наконец поднял взгляд на врача. В этом взгляде была вся мощь рода Учих и та самая беспощадная власть, которую он копил годами. — Я сам — эти полномочия. Оформляйте её как свидетеля под государственной защитой. Для всего мира Сакуры Харуно больше не существует. Внутренне он уже принял решение. Теперь она принадлежала ему. Полностью. Без жетона, без друзей, без Хидана, о котором он еще непременно узнает и чью жизнь разрушит позже. Он забирал её в свой мир — золотую клетку Вашингтона, где он будет её врачом, её надзирателем и её единственной связью с реальностью. Сакура хотела вернуться к «своему Саске» во сне, но вместо этого проснется в плену у настоящего Саске, который не собирался её отпускать, даже если для этого придется держать её на антидепрессантах и за закрытыми дверями. — Ты проснешься, Сакура, — прошептал он, наклонившись к её уху. — И в этот раз ты будешь смотреть только на меня. Даже если будешь меня за это ненавидеть. Вертолет взял курс на юг. Нью-Йорк исчезал за горизонтом, унося с собой обломки её прошлой жизни. Впереди был Вашингтон — город, где у Саске Учихи была абсолютная власть и где Сакура Харуно должна была стать его самым масштабным и тайным проектом по восстановлению. Продолжение следует…