Сцена 8: Искусство ничегонеделания

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Пока Большой Босс в своём тихом кабинете наверху отважно сражался с драконами бюрократии и подписывал бесконечные счета на закупку сиропа и новых гидравлических дверей, КэтНэп занимался делом исключительной важности. Он страдал хернёй. Делал он это с присущим ему колоссальным размахом, грацией и непоколебимым достоинством. Искусство лени требовало полной самоотдачи. Сначала фиолетовый кот около получаса висел вниз головой на трубе горячего водоснабжения под потолком склада, лениво раскачивая хвостом и наблюдая за тем, как двое грузчиков пытаются закатить на платформу круглый контейнер. Контейнер не катился. Грузчики потели, ругались и поминали Уилсона. КэтНэпу было весело. Затем он плавно перетёк в вентиляцию над кухней, откуда совершенно бессовестно утащил хвостом одинокую сушку, оставленную кем-то на столе, и долго катал её лапой по тёмному воздуховоду, пока та не улетела в недра пищеблока. Поняв, что развлечения закончились, кот зевнул, потянулся так, что суставы выдали дробный щелчок, и не спеша двинулся в сторону жилого сектора «Улыбающихся Тварей». Пора было выполнить обещание, данное Боссу-Чесноку, и проверить, как проходит самое страшное наказание в истории фабрики. Приблизившись к вентиляционной решётке над игровой комнатой Бобби Беархаг, КэтНэп устроился поудобнее, положив морду на скрещенные лапы, и прикрыл глаза, превратившись в едва заметную фиолетовую тень. Из комнаты снизу доносился мерный, уютный стук фарфоровых чашек и непрекращающийся, унылый заичий вздох. На ковре, посреди надувных замков и мягких подушек, стоял маленький пластиковый столик, за которым и происходило действо. Бобби Беархаг выглядела внушительно. Очень внушительно. В банде Critters она по праву занимала третье место по росту, уступая лишь самому КэтНэпу и ещё одному приятелю, и уж точно ни капли не уступала Хагги Вагги по своей мощной, плотной комплекции. Это была огромная, невероятно широкая в плечах алая медведица. Под густым, мягким ярко-красным мехом скрывался такой внушительный объём плотных, сильных мышц, что её милые, пухлые лапы казались способными без труда согнуть рельс. Круглая добродушная мордашка с большими доверчивыми глазами и аккуратным носом-сердечком источала абсолютное, безграничное дружелюбие. Она была воплощением нежности и тепла, но её богатырское телосложение заставляло относиться к этим «обнимашкам» с лёгким трепетом. Прямо сейчас Бобби, аккуратно придерживая двумя массивными пальцами крошечную розовую чашечку, с упоением вещала: — ...и понимаешь, Хоппи, ментальное здоровье — это как хрупкий цветок! Если его не поливать взаимной поддержкой и крепкими, тёплыми, затяжными объятиями от тридцати секунд и дольше, то лепестки нашей души начинают увядать, а внутренний баланс... Ой, смотри, какая классная синяя кастрюля на полке стоит! Интересно, а если в неё налить кисель, он будет невкусным? Наверное, вкусным, если добавить малину. О чём это я? Ах, да! Душевное равновесие! Хоппи Хопскотч сидела напротив неё, подперев голову лапами. Её длинные зелёные уши уныло свисали до самого пола, а атлетичные ноги, которые ещё час назад несли её со скоростью звука, сейчас совершали мелкие, нервные подёргивания. Зелёная попрыгунья выглядела так, будто её заперли в камере с сухим законом. — Бобби... Пожалуйста... — жалобно прошептала Хоппи, умоляюще глядя на подругу. — Мы пьём этот липовый чай уже сорок минут. Мои мышцы атрофируются. Мой соревновательный дух умирает. Давай хотя бы поприседаем? Ну разок? Ну сто раз? — Никаких приседаний, Хоппи, у нас час душевного покоя! — ласково, но непреклонно отрезала алая медведица, на секунду отвлекшись на пролетавшую мимо пылинку. Она проводила её долгим, заворожённым взглядом, моргнула и снова улыбнулась. — Пьер сказал, что тебе нужно заземлиться. Вот мы и заземляемся! Налей себе ещё чаю. Кстати, ты знала, что у Пьера сегодня пиджак новый? Серый такой, красивый. Как думаешь, если я обниму его со всей силы, пиджак помнётся? Наверное, помнётся. Жалко. Но обнять всё равно надо... В вентиляции над их головами раздалось тихое, приглушённое фырканье. КэтНэп лениво ухмыльнулся, наблюдая, как Хоппи при слове «обниму» испуганно сжалась в стуле, прекрасно зная сокрушительную мощь любви Бобби Беархаг. Страдания Хоппи были прекрасны, чай Бобби — ароматен, а день на фабрике, вопреки всему, катился к своему ленивому вечеру. КэтНэп закрыл глаза и окончательно провалился в дремоту, решив, что свой долг перед Боссом-Чесноком он выполнил на все сто процентов. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ — КЭТНЭП, ТВОЮ НАЛЕВО, А НУ ХВАТИТ ДРЫХНУТЬ И ДРЕССИРОВАТЬ СВОИХ ХРАПОВЫХ ПАУКОВ! Резкий, звонкий и полный праведного гнева возглас Хоппи ворвался в сонное царство кота, словно внезапный будильник. КэтНэп вздрогнул, его длинные уши дёрнулись, а вечная полуулыбка на мгновение превратилась в озадаченное «оу». Он лениво приоткрыл один тёмный глаз и обнаружил, что зелёная попрыгунья стоит прямо под вентиляционной решёткой, уперев лапы в свои атлетичные бока и яростно буравя потолок взглядом. — Я же вижу твой фиолетовый хвост, котяра несчастный! — продолжала возмущаться Хоппи, смешно дёргая носом от избытка эмоций. — Ты обещал Пьеру присматривать за мной, а сам просто устроился на VIP-местах и ловишь кайф от моих страданий! Спускайся давай, или я сейчас запущу в эту трубу стул! Нам как раз Бобби лекцию про подавленный гнев читает! Бобби Беархаг, сидевшая за столиком, согласно и очень весело закивала, её огромная круглая морда так и светилась неподдельной радостью от того, что компания расширяется. — Да-да, КэтНэп, спускайся! — ласково прогудела алая медведица, взмахнув массивной лапой, которой без труда могла бы уложить взрослого аллигатора. — У меня как раз остывают черничные тарталетки! Ой, кстати, о чернике... Вы знали, что у неё сок синий, прямо как Хагги? Интересно, если Хагги выпьет много черничного сока, он станет ещё синее? Наверное, нет. Или да? О чём это я? Ах, да, КэтНэп, вылезай, мы будем говорить о важности тактильного контакта в условиях стресса! КэтНэп глубоко, сокрушительно вздохнул. Его тактическое отступление в мир снов было вероломно сорвано. С поразительной, змеиной плавностью он перевернулся на живот, протиснулся сквозь решётку воздуховода и бесшумно, словно пролитый фиолетовый сироп, соскользнул вниз, приземлившись на мягкий ковёр прямо между девочками. — Ну зачем так кричать, Хоппи? — лениво промурлыкал кот, сладко потягивая длинные передние лапы и шутливо щурясь от яркого света игровой комнаты. — У меня от твоего ультразвука едва весь газ из системы не выветрился. Ты разрушаешь мою внутреннюю экосистему. — Нашу экосистему сейчас разрушит Бобби, если продолжит кормить меня историями про ментальное здоровье! — шёпотом пожаловалась Хоппи, ухватив кота за длинное фиолетовое ухо и притягивая к себе. — Сделай что-нибудь, Босс-Сон! Ты же у нас главный по успокоению. Пусти ей своего лавандового дыма, пусть она вздремнёт часок, а я хоть ноги разомну! Полвека тебе обязана буду! КэтНэп лениво покосился на Хоппи, затем на Бобби, которая уже тянулась к огромному фарфоровому чайнику своими мощными, рельефными руками, готовая налить фиолетовому гостю бадью липового отвара. — Ну-у-у нет, — КэтНэп шутливо фыркнул хвостом, высвобождая ухо из лап зайчихи. — Пьер просил, чтобы ты заземлилась. Так что сиди и впитывай любовь, прыгучая. А я, пожалуй, составлю вам компанию. От чая с тарталетками ещё ни один приличный кот не отказывался. Тем более, у меня сегодня... исключительно созерцательное настроение. Хоппи трагически уронила голову на стол, издав глухой стон, а Бобби радостно захлопала в ладоши, отчего по комнате пронеслась неслабая взрывная волна тёплого воздуха. Наказание Хоппи продолжалось, но теперь — под чутким, ленивым и весьма ехидным надзором фиолетового кота. Пока Хоппи продолжала тихонько страдать, уныло ковыряя лапой черничную тарталетку, а Бобби шумно и радостно рассказывала очередную историю, внезапно отвлекшись на форму проплывающего за окном облака, КэтНэп замер. Он сидел на мягком пуфике, лениво прижимая к себе чашку с остывающим чаем, но его сонный, полуприкрытый взгляд внезапно стал абсолютно стеклянным. Мурлыканье в его груди оборвалось, сменившись едва уловимым, глухим скрежетом. Он невольно провалился туда, куда возвращаться никогда не хотелось. В прошлое. Тогда это место было совершенно иным. Не было ни ярких игрушек, ни весёлого смеха, ни этого тёплого света в игровых комнатах. КэтНэп помнил пронизывающий до костей, омерзительный холод стерильных одиночных камер. Помнил абсолютное, леденящее душу пренебрежение старого руководства — и к живым игрушкам, которых держали за безликий расходный материал, и к рядовому персоналу, за людей вообще не считавшемуся. В тех тёмных коридорах пахло только страхом, гнилью и безысходностью. Боль. Бесконечная, выламывающая суставы боль от чудовищных экспериментов. И смерть, которая тогда казалась единственным надёжным избавлением от кошмара. Кот едва уловимо нахмурился, и его длинный фиолетовый хвост нервно дёрнулся, едва не смахнув пластиковую посуду со стола. В тех обрывках воспоминаний, среди серых стен старой лаборатории, мелькал и Сойер. КэтНэп точно знал, что этот безумный учёный с его дурацкими утками и неуместным энтузиазмом тогда тоже был здесь. Но вот каким именно он был... Кот почему-то никак не мог вспомнить. По какой-то странной, пугающей причине в памяти зияла глухая, неестественная пустота, словно кто-то намеренно стёр или замазал этот образ чёрной тушью. Вместо привычного, громкого и наглого Харли Сойера в воспоминаниях КэтНэпа стояла лишь безликая тень. Тень с невероятно уставшими, залёгшими в глубоких глазницах глазами и какой-то рваной, нервной, почти испуганной улыбкой. Кем он был тогда? На чьей стороне стоял? Кот не помнил. — Эй, КэтНэп, ты чего, заснул с открытыми глазами? Нам уже бояться или ты просто завис? — бойкий голос Хоппи заставил фиолетового гиганта резко встряхнуть головой. Мрачные тени прошлого мгновенно рассеялись, уступая место тёплому свету игровой комнаты. КэтНэп лениво моргнул, возвращая на морду свою привычную, безмятежную полуулыбку, и сделал медленный глоток из чашки. — Всё в порядке, прыгучая, — тихо промурлыкал кот, обведя девочек расслабленным взглядом. — Просто задумался о том, что чай у Бобби сегодня... снотворно прекрасен. Он решил оставить эти мысли при себе. Фабрика изменилась, Пьер вытащил их из того ада, и это было единственным, что сейчас имело значение. А прошлое... прошлое пусть остаётся в темноте нижних ярусов. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Бобби тем временем уже вовсю увлеклась новой темой, активно жестикулируя своими мощными алыми лапами и объясняя Хоппи, почему пуговицы на подушках обязательно должны быть круглыми, а не квадратными, ведь «острые углы ранят ауру дружелюбия». Зелёная зайчиха лишь тихонько стукалась лбом о край пластикового стола, издавая ритмичные звуки капитуляции. КэтНэп слушал этот девичий щебет лишь вторым ухом, окончательно отгородившись от суеты внешнего мира. Его сонный, подёрнутый дымчатой поволокой взгляд скользил по весёлым рисункам на стенах, но мысли унеслись совсем к другому существу. К Пьеру. В груди фиолетового кота снова зародилось и плавно потекло по жилам густое, ленивое мурлыканье, но в этот раз оно было наполнено совершенно особой, глубокой и молчаливой нежностью. КэтНэп редко проявлял бурные эмоции — статус самого тихого и загадочного обитателя сектора обзывал держать марку, — но внутри себя он бережно, словно драгоценные блестящие камушки, перебирал каждый момент, связанный с их Большим Боссом. Он вспомнил их самую первую встречу. Тот день, когда старый мир рухнул, а на пороге его ледяной камеры вместо садистов в белых халатах появился этот невысокий, безупречно одетый человек с вечно подёргивающимся левым глазом. Пьер тогда выглядел ужасно уставшим, от него за версту пахло табачным дымом и дорогим одеколоном, но в его серых глазах не было ни капли страха перед огромным фиолетовым монстром. Только глухая, тяжёлая решимость. КэтНэп помнил, как Пьер спокойно подошёл, проигнорировав предупреждающее рычание, и протянул ему руку — не с транквилизатором, не с шокером, а просто так. Человек человеку. Или человек коту. КэтНэп вспомнил, как Пьер часами сидел в чертёжном отделе, лично переписывая конфигурации их тел, вычёркивая из медицинских протоколов Людвига пункты, приносящие боль, и заменяя их на то, что сделает Улыбающихся Тварей сильнее, крепче и... счастливее. Пьер никогда не требовал за это благодарности. Он вообще ненавидел сантименты. Он мог прийти в сектор, ворчать на раскиданные игрушки, угрожать Сойеру шваброй, обещать заменить лавандовый газ КэтНэпа на дешёвый освежитель, но... Кот вспомнил, как Пьер иногда приходил к нему в темноту вентиляционных ярусов посреди ночи, когда фабрика затихала. Директор просто садился на металлический выступ, устало опираясь спиной о стену, закуривал свою неизменную сигарету и молчал. А КэтНэп так же молча сползал к нему из темноты, устраивался огромным фиолетовым воротником вокруг его плеч и тихонько грел своего Босса-Чеснока, слушая мерный, успокаивающий стук его человеческого сердца. Пьер в такие моменты засыпал всего на полчаса, но кот знал: эти полчаса были единственным временем, когда директор не думал о грузе ответственности, давившем на его плечи. Пьер вытащил их из ада. Он подарил им этот дом, этот глупый, весёлый, абсурдный мир, где Хоппи может бегать наперегонки с ветром, а Бобби — бесконечно поить всех липовым чаем. Он стал для них центром вселенной. Их личным, ворчливым, но самым надёжным защитником. — Эй, КэтНэп! — Хоппи внезапно ткнула кота лапой в бок, бесцеремонно вырывая его из плена тёплых воспоминаний. — Ты опять завис! Бобби спрашивает, какой пирог тебе больше нравится — с черникой или с карамелью? Ответь ей, а то она сейчас начнёт печь оба, и мы отсюда до следующего вторника не уйдём! КэтНэп плавно моргнул, возвращаясь в реальность игровой комнаты. На его хищной морде снова расцвела ленивая, вальяжная полуулыбка, а хвост с полумесяцем мягко обвился вокруг стула. — Мне нравится тот, который не нужно жевать, прыгучая, — лениво промурлыкал кот, переводя взгляд на Бобби. — Но ради мира во всём мире... давайте выберем черничный. В цвет моих глаз. И в цвет сиропа, который Пьер сегодня пообещал Хагги. Бобби восторженно всплеснула лапами, тут же забыв про квадратные пуговицы, а КэтНэп тихонько прикрыл глаза, мысленно пожелав Пьеру удачи с его бумагами. В конце концов, пока Босс-Чеснок на вершине этой фабрики держит оборону — они все в полной безопасности.