Сцена 30: Красное платье и тихий звон

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Поппи сидела на полу своей камеры, прижав колени к груди, и смотрела на дверь. Она всегда смотрела на дверь. Даже когда не ждала никого. Просто потому, что больше смотреть было не на что. Стены — белые, потолок — белый, пол — серый. Единственное цветное пятно в этой стерильной клетке — она сама. Красное платье. Красные банты. Красные щёки, нарисованные когда-то давно, ещё при Людвиге. Сегодня она ждала. Вчера приходил Оливер. Поппи не сразу узнала его. Из камеры пятнадцатого уровня доносились слухи — Прототип, паук, монстр. Она боялась его. Но когда дверь открылась, и на пороге появилась высокая тонкая фигура в чёрно-белом, с колокольчиками и белой маской… Поппи замерла. — Привет, Поппи, — сказал он, и голос был не механическим. Живым. Почти человеческим. — Я Оливер. Ты помнишь меня? Она не ответила. Просто смотрела. На его золотые глаза, на чёрную склеру, на улыбку, которая менялась — сейчас была робкой, чуть виноватой. Он умел улыбаться. По-настоящему. — Ты изменился, — наконец прошептала она. — Спасибо Пьеру, — Оливер осторожно сел на пол, не приближаясь, чтобы не напугать. — И Сойеру. Я теперь… другой. Он рассказывал. Про новое тело, про то, как Сойер пришивал суставы, подбирал колокольчики, спорил с утками. Про Пьера, который принёс печенье и сказал, что оно «приемлемо». Про КэтНэпа, который шипел из вентиляции. Оливер смеялся, рассказывая, а Поппи слушала. И чем дольше слушала, тем теплее становилось у неё в груди. Там, где вместо сердца гудел маленький моторчик. — Дядя Пьер разрешил мне навестить тебя, — сказал Оливер под конец. — Сказал, что ты одна. Что тебе нужно… не быть одной. Поппи тогда не ответила. Просто опустила голову, спрятав лицо в коленях. Но после того, как Оливер ушёл — колокольчики звенели долго, даже когда он скрылся за лифтом, — она не спала. Думала. Оливер вырвался. Он больше не паук. Он может ходить, говорить, улыбаться. И он пришёл к ней. Не забыл. Не побоялся. — Значит, и я могу? — прошептала Поппи в пустоту. — Меня тоже можно… переделать? Сделать такой, как он? Она не знала ответа. Но впервые за много лет внутри затеплилось что-то, похожее на надежду. Маленький огонёк, который не задувал даже холод камеры. Потом она подумала о Пьере. Оливер говорил о нём с таким теплом. «Дядя Пьер пришёл», «дядя Пьер разрешил», «дядя Пьер принёс печенье». Поппи помнила Пьера. Того, кто покупал ей мороженое. Того, кто читал сказки на ночь. Того, кто не успел. Она не злилась. Она просто ждала. Все эти годы — ждала. — Может, он и для меня что-нибудь сделает? — спросила она у своих красных туфелек. Туфельки молчали. Поппи встала, подошла к стеклу, за которым была темнота, и прижала ладонь к холодной поверхности. — Дядя Пьер, — тихо сказала она. — Я тоже хочу жить. По-настоящему. Не только петь колыбельные. Из динамиков в камере раздался тихий шум — система вентиляции ожила. И Поппи показалось, что где-то далеко, очень далеко, звенят колокольчики. Или ей просто хотелось верить. Она улыбнулась. Первый раз за долгое время. Не механически, не потому что так вшито в протоколы. А потому что внутри, в маленьком моторчике, зародилась надежда. Оливер смог. Значит, и она сможет. Или хотя бы попробует. Поппи отошла от стекла, села на пол, обхватила колени и закрыла глаза. В голове крутилась старая колыбельная, которую она пела каждую ночь. Но сегодня она звучала иначе. Не как прощание. Как обещание. «Спи, моя радость, усни…» — Я не буду спать, — прошептала Поппи. — Я буду ждать. Как Оливер. И однажды дядя Пьер придёт и скажет: «Поппи, теперь твоя очередь». Она верила в это. Потому что верить было не во что больше.