Сцена 29: Живое лицо

∞ 🜛🝀🝕 ∞ На следующий день — а это был четверг, потому что по четвергам Пикки пекла пирог с вишней, а Грейс устраивала «внезапные проверки чистоты» — Оливер снова пришёл в кабинет Пьера. Но на этот раз он не прятался за дверью. Он влетел. Буквально. — Дядя Пьер! Дядя Пьер! — колокольчики звенели как пожарная тревога. — Смотрите! Смотрите! Пьер поднял голову от очередного отчёта. Левый глаз дёрнулся привычным рефлексом. — Оливер, что слу… Он замолчал. Потому что маска Оливера улыбалась. Не той нарисованной, широкой, фарфоровой улыбкой, которая была вшита в дизайн. А настоящей. Живой. Уголки губ приподнялись, щёки чуть округлились, а золотистые глаза на чёрной склере сияли таким счастьем, что у Пьера на секунду перехватило дыхание. — Сойер сделал! — выпалил Оливер, подбегая к столу. Его белые перчатки сжимали край столешницы, а плащ за спиной колыхался, как флаг на ветру. — Теперь я могу менять лицо! Ну, не полностью, но… смотрите! Он нахмурился. Белая маска послушно сложила брови к переносице. Улыбка исчезла, сменившись обеспокоенным выражением. Потом он изобразил удивление — брови взлетели вверх, глаза расширились. Потом грусть — уголки губ опустились, и вся его кукольная мордашка вытянулась. — Это… — Пьер потёр переносицу, скрывая улыбку. — Это Сойер придумал? — Ага! — из-за двери высунулась лохматая голова учёного. Сойер был похож на одуванчик, который только что пережил ураган. — Я встроил микромимические актуаторы под фарфоровый слой! Они управляются напрямую от его эмоционального центра! Теперь он может выражать чувства как человек! Ну, почти как человек. На десять процентов. Ладно, на пять. Но это прорыв, Босс-Чеснок! Пьер посмотрел на Оливера. Тот снова улыбался — широко, открыто, и эта улыбка была настоящей. — Ты доволен? — спросил директор. — Очень, — ответил Оливер, и голос его дрожал от счастья. — Я никогда не мог улыбаться. Ну, то есть, улыбка всегда была, но она была… мёртвой. А теперь я могу показывать, что чувствую. Спасибо, дядя Пьер. Спасибо, Сойер. — Не реви, — буркнул Пьер, хотя в его собственных глазах блеснуло что-то подозрительно влажное. — А то колокольчики промокнут. — Они не промокают, — серьёзно сказал Сойер. — Я покрыл их специальным нано-составом от утиной слюны. Пьер закатил глаза. В этот момент за вентиляционной решёткой на потолке что-то зашевелилось. Тень. Фиолетовая, длинная, с полуприкрытыми глазами и хвостом-полумесяцем. КэтНэп. Он висел вниз головой, обхватив трубу задними лапами, и смотрел на Оливера. Не как на угрозу. Не как на врага. А как на новенького. — Мур-р, — раздалось сверху. — А это кто у нас такой нарядный? Оливер поднял голову. Увидел кота. На его белой маске отразилось удивление — настоящее, живое. — Это… КэтНэп? — спросил он у Пьера. — Он самый, — вздохнул директор. — Не обращай внимания. Он следит за всеми новыми лицами. Территориальный инстинкт. — Не слежу, — лениво отозвался кот, спускаясь на пол с бесшумной грацией. — Изучаю. Ты, кстати, выглядишь… не страшно. Даже симпатично. Для куклы. Оливер смутился. Его белая маска чуть порозовела — Сойер, похоже, добавил и эту функцию. — Спасибо, — сказал он. КэтНэп обошёл его кругом, хвост с полумесяцем лениво покачивался. — Колокольчики — это перебор, — заметил он. — Но в целом… Пьер, одобряю. Можно оставить. — Я не спрашивал твоего одобрения, — отрезал Пьер. — А я дал, — кот зевнул и, не прощаясь, взобрался обратно в вентиляцию. Оливер проводил его взглядом. — Он всегда такой? — Всегда, — ответил Пьер и Сойер хором. Наступила тишина. Потом Оливер снова улыбнулся — той самой новой, живой улыбкой — и сказал: — Мне здесь нравится. Пьер посмотрел на него. На Сойера, который сиял как начищенный пятак. На решётку вентиляции, откуда доносилось тихое, успокаивающее мурлыканье. — Ненормальный цирк, — повторил он свою любимую фразу, но голос его был мягким. Он взял ручку и вернулся к отчётам. Оливер сел на стул, положил руки в белых перчатках на колени и просто сидел, улыбаясь. Счастливый. Живой. Настоящий. Колокольчики на поясе тихо звенели в такт его дыханию. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Оливер смотрел на Пьера, не отводя взгляда. Он сидел на стуле, положив руки в белых перчатках на колени, и смотрел. Не нагло, не требовательно. Тихо. Почти незаметно. Но — не отрываясь. Пьер писал. Что-то подчёркивал в бумагах, хмурился, иногда затягивался сигаретой. Левый глаз дёргался. Пальцы чуть дрожали от усталости. И Оливер ловил каждое движение. Каждую морщинку на лбу. Каждый выдох. Ему не нужно было ничего. Не нужно, чтобы Пьер смотрел в ответ. Не нужно, чтобы говорил ласковые слова. Просто быть рядом. Видеть. Слышать. Знать, что этот человек — здесь. Не за стеклом. Не в коридоре, где шаги затихают слишком быстро. А здесь. Рядом. Дышит тем же воздухом, пахнущим табаком и старыми бумагами. Оливер не умел объяснить это чувство. Оно было похоже на голод, но не еды. На жажду, но не воды. На желание забиться в угол и смотреть, смотреть, смотреть, пока веки не сомкнутся сами. Пьер был его якорем. Его точкой опоры. Тем, кто вытащил из темноты и сказал: «Живи». И Оливер жил. Каждый новый день — ради того, чтобы увидеть этот серый костюм, услышать этот усталый голос, почувствовать запах дыма. Это было не важно. Это было всё. — Ты чего застыл? — спросил Пьер, не поднимая головы. Тон был обычным — ворчливым, усталым. Но Оливер слышал в нём то, что другие, возможно, не замечали. Лёгкую, почти незаметную мягкость. — Ничего, — ответил Оливер, и его белая маска чуть дрогнула в улыбке. — Просто сижу. — Сиди, — разрешил Пьер. — Только не дыши на меня. Твой парфюм от Сойера — это «озон и ваниль», да? Голова болит. — Не парфюм, — обиженно сказал Оливер. — Это смазка для суставов. — Тем более. Оливер замолчал. Но не отвел взгляда. Он смотрел, как Пьер переворачивает страницу. Как трет переносицу. Как прикуривает новую сигарету от старой — экономя спички, хотя спички были казённые. Как на мгновение закрывает глаза, и на его лице появляется то самое выражение — усталое, сломленное, но не сдающееся. — Дядя Пьер? — тихо позвал Оливер. — М? — Я рад, что вы есть. Пьер замер. Ручка застыла в воздухе. Он поднял голову и посмотрел на Оливера — в эти золотистые глаза на чёрной склере, в эту улыбку, которая была настоящей, живой, человеческой. — Глупости, — сказал он, но голос его чуть охрип. — Радоваться надо жизни. Не мне. — Вы — моя жизнь, — просто ответил Оливер. Без пафоса. Без сантиментов. Как факт. Пьер отвернулся. Левый глаз дёрнулся. Он что-то буркнул про отчёты и прикурил ещё одну сигарету, хотя предыдущая только что догорела. Оливер продолжал смотреть. В тишине кабинета, под мерное тиканье часов и тихий звон колокольчиков, это не казалось странным. Это казалось правильным. Он был здесь. Пьер был здесь. И этого — одного этого — хватало, чтобы белая маска не переставала улыбаться. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ КэтНэп не ушёл. Он притаился за вентиляционной решёткой, свернувшись в тугой фиолетовый клубок, и смотрел. Не на Пьера — на Оливера. Сначала кот думал, что новенький просто любопытный. Ну, кукла. Ну, нарядная. Ну, умеет улыбаться. Подумаешь. КэтНэп видел на фабрике и не таких чудиков. Но чем дольше Оливер сидел в кабинете, тем сильнее кота начинало раздражать что-то неуловимое. Взгляд. Не тот взгляд, которым смотрят на начальника. Не почтительный, не робкий. Другой. Голодный. Оливер смотрел на Пьера так, будто боялся, что если отвернётся — тот исчезнет. Растает. Испарится в облаке сигаретного дыма. КэтНэп знал этот взгляд. Потому что иногда ловил его в зеркале. В отражении своих собственных тёмных, полуприкрытых глаз. — Дядя Пьер? — голос Оливера был тихим, почти нежным. — Я рад, что вы есть. — Глупости, — ответил Пьер. — Радоваться надо жизни. Не мне. — Вы — моя жизнь. КэтНэп замер. Хвост с полумесяцем перестал покачиваться. В груди что-то кольнуло — острое, неприятное. Не боль. Что-то другое. Он не хотел это называть, но слово само полезло в голову. Ревность. Глупо. Смешно. Кот — и ревность. Он не собственник, он просто… наблюдает. Всегда наблюдал. Следил за Пьером, охранял его сон, царапал стены, когда кто-то слишком долго задерживался в кабинете. Это была его территория. Его Босс-Чеснок. А теперь явился этот. В белых перчатках и колокольчиках. И смотрит. Требует. Хочет быть частью жизни Пьера. Не просто частью — всей жизнью. КэтНэп выпустил струйку лавандового пара. Он делал это всегда, когда злился. Пар был гуще обычного — фиолетовый, почти чёрный. Оливер не слышал. Не видел. Он был слишком поглощён Пьером. — Вы — моя жизнь, — сказал он, и в его голосе не было и тени кокетства. Только правда. Сухая, абсолютная, как лезвие. Пьер отвернулся, буркнул что-то про отчёты. Но КэтНэп заметил, как дрогнули его пальцы, когда он взял ручку. Как он закурил новую сигарету, даже не потушив старую. Он смущён, — понял кот. — Он не знает, что с этим делать. А этот… этот пользуется. Оливер улыбнулся. Белая маска отразила живую, тёплую улыбку, и КэтНэпу захотелось зашипеть. — Вы не ответили, дядя Пьер, — тихо сказал Оливер. — На что? — Пьер не поднял головы. — Я сказал, что вы — моя жизнь. А вы сказали «глупости». Разве это ответ? Пьер замер. Медленно поднял взгляд. В серых глазах мелькнуло что-то — усталость, растерянность, может быть, страх. — Оливер, — начал он, но не закончил. КэтНэп понял, что больше не может просто смотреть. Он бесшумно сполз с трубы, просунул лапу между прутьев решётки и легонько толкнул её. Решётка жалобно скрипнула. Оба — и Пьер, и Оливер — подняли головы. — КэтНэп, — Пьер нахмурился. — Ты ещё здесь? — Здесь, — лениво отозвался кот, высовывая морду из вентиляции. Его глаза были полуприкрыты, но в них читалось нечто большее, чем обычная сонность. — Решил проверить, не нужна ли помощь с… новеньким. — Я не новенький, — тихо сказал Оливер. — Я Оливер. — А я КэтНэп, — кот прищурился. — Знаю. — Он спрыгнул на пол, бесшумно, как падающий лист. Подошёл к Оливеру, обошёл его кругом, демонстративно потягиваясь. — Ты слишком близко сидишь к столу. Мешаешь Боссу работать. Оливер смутился. Его белая маска чуть порозовела. — Я не мешаю. Я просто… сижу. — Сидеть можно в коридоре, — КэтНэп зевнул, показав острые зубы. — Или в своей комнате. Или в лаборатории Сойера, где тебе самое место. — КэтНэп, — предупреждающе сказал Пьер. — Что? — кот повернул к нему морду, и его тёмные глаза на секунду стали серьёзными. — Я забочусь о твоём здоровье. У тебя и так глаз дёргается. А если этот будет пялиться на тебя ещё час — у тебя начнётся нервный тик. Или ещё что. Оливер опустил голову. Его белые перчатки сжались на коленях. — Извините, дядя Пьер, — прошептал он. — Я не хотел… я просто… я рад, что вы есть. Я больше не буду. КэтНэп почувствовал укол совести. Совсем маленький, как комариный. Но он заставил себя не отводить взгляд. — Не извиняйся, — буркнул он. — Просто… имей в виду. У Босса и без тебя полно забот. А если тебе нужна компания — иди к Сойеру. Он всегда рад. — КэтНэп, — Пьер встал, поправил пиджак. — Хватит. Оливер, оставайся, если хочешь. Кот, займись своими делами. — Мои дела — это смотреть за порядком, — кот фыркнул, но послушно попятился к вентиляции. — Ладно, я посплю. Но если что — я здесь. Он забрался на трубу, свернулся клубком и прикрыл глаза. Но не уснул. Он смотрел. Через щель решётки. Следил. За Оливером. Который смотрел на Пьера. Слишком пристально. Слишком требовательно. Слишком… влажно. Это не должно продолжаться, — подумал КэтНэп. — Он не один. Я не один. А этот… этот хочет забрать его целиком. Но вслух он ничего не сказал. Только выпустил струйку лавандового пара, такую тонкую, что никто бы не заметил. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ КэтНэп видел всё. Как Оливер сидел, прижимая руки в белых перчатках к коленям. Как его плащ красиво стелился по стулу. Как колокольчики замирали, когда он задерживал дыхание — механика, непривычка, Сойер обещал наладить. И как золотистые глаза на чёрной склере не отрывались от Пьера. Потом Пьер отвернулся. Всего на секунду. Потянулся к полке за новой папкой, повернулся спиной к столу. И в эту секунду Оливер поднял голову. Медленно. Плавно. И посмотрел прямо на вентиляционную решётку. Прямо в тёмные, прищуренные глаза КэтНэпа. И улыбнулся. Не той широкой, радостной улыбкой, которой он встречал новое тело. Не смущённой, когда извинялся перед Пьером. Другой. Тонкой. Едва заметной. Уголки губ приподнялись чуть-чуть, но этого хватило, чтобы КэтНэп оскалился в ответ — инстинктивно, сжав когти на трубе. В глазах Оливера что-то блеснуло. Золото стало ярче, насыщеннее, почти агрессивным. И в этом блеске читалось нечто, от чего у кота шерсть встала дыбом. Победа. Не громкая, не хвастливая. Тихая. Как будто Оливер говорил: «Видишь? Он выбрал меня. Я здесь. А ты — в вентиляции». КэтНэп замер, перестав дышать. В груди закипало знакомое, тягучее чувство — не ярость, не обида. Уязвлённое самолюбие? Он не знал. Он вообще не любил копаться в своих чувствах. Но сейчас ему хотелось спрыгнуть вниз, подойти к этой нарядной кукле и прошипеть: «Не обольщайся». Но Пьер повернулся. Папка легла на стол. Директор сел, поправил галстук. Взгляд его скользнул по Оливеру, по вентиляции, снова вернулся к бумагам. — Всё в порядке? — спросил Пьер, не поднимая головы. — Всё отлично, дядя Пьер, — ответил Оливер, и голос его был таким же мягким, как прежде. Никакого намёка на победную усмешку. Только теплота и преданность. КэтНэп видел, как улыбка Оливера снова стала прежней — счастливой, детской. Но в уголках этих губ, в том, как быстро маска сменила выражение, кот почувствовал подвох. Актёр, — подумал КэтНэп. — Он умеет притворяться. Может, даже лучше, чем я. Он медленно выпустил когти, впиваясь ими в металл трубы. Не больно. Просто чтобы не зашипеть вслух. — Я пойду, — негромко сказал кот, свешиваясь из вентиляции. — Надоело здесь. Спать хочу. — Давно пора, — отозвался Пьер, не глядя. Оливер поднял голову и помахал КэтНэпу рукой в белой перчатке. Дружелюбно. Невинно. — Приятных снов, КэтНэп. — Мур-р, — только и ответил кот, скрываясь в темноте. Но он не пошёл спать. Он притаился в соседнем воздуховоде, за следующим поворотом. Там, где его не было видно, но он всё ещё мог слышать тихий звон колокольчиков и ровный голос Пьера. — Ты сегодня какой-то оживлённый, — заметил директор. — Я просто счастлив, — ответил Оливер. — Счастлив, что вы здесь. Что я здесь. Что мы вместе. КэтНэп зажмурился. Вместе, — повторил он про себя. — Ничего. Посмотрим, как ты запоешь, когда он устанет от твоей улыбки. Он не верил в то, что говорил. Но верить во что-то было необходимо. Иначе оставалось только признать: этот новенький, нарядный, с золотыми глазами и колокольчиками, отвоёвывает место, которое КэтНэп считал своим. И делает это с улыбкой на лице.