Сцена 32: Тёплый свет из прошлого

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Клара сидела в темноте. Не в той, что была вокруг неё — бетон, сталь, тусклый свет аварийных ламп. В другой. Внутренней. Там, где время текло иначе, где не было пластиковых рук и пустых глаз-блюдец. Там, где она была человеком. Она закрыла глаза — пластиковые веки сомкнулись с тихим щелчком — и позволила себе провалиться в прошлое. Утро. Солнце пробивается сквозь кружевные занавески, ложится жёлтыми пятнами на деревянный пол. Кухня пахнет кофе и тостами. За окном чирикают воробьи, и кто-то за стеной включает радио — старую, хриплую песню, которую они оба любили. — Пьер, ты опять не завтракал, — говорит она, уперев руки в бока. Он сидит за столом, уткнувшись в газету, и делает вид, что не слышит. Но она знает: слышит. Просто делает вид, потому что не хочет признавать, что она права. — Я выпью кофе на работе, — бормочет он, переворачивая страницу. — Кофе не завтрак. Садись и ешь. Он вздыхает, откладывает газету, смотрит на неё с притворной обречённостью. Левый глаз дёргается — он всегда дёргался по утрам, когда он не выспался. — Ты слишком строга со мной, Клара. — Кто-то должен о тебе заботиться. Ты сам на это не способен. Он улыбается. Той самой улыбкой — краешком губ, с чуть прищуренными глазами. Она видела эту улыбку каждый день, но каждый раз внутри что-то трепетало. — Ты — лучшее, что случилось со мной, — говорит он, и в голосе нет ни капли иронии. — Ешь, — отвечает она, пряча смущение. Клара открыла глаза. Темнота камеры не исчезла. Но тепло воспоминаний всё ещё согревало её пластиковое тело. Она помнила их дом. Небольшой, старый, с трещинами на потолке и скрипучими половицами. Они купили его почти сразу после свадьбы — без кредитов, без наследства, просто потому что оба умели считать деньги. Пьер тогда только начинал свой путь в бизнесе, она работала в маленькой бухгалтерской фирме. Вечера проводили на кухне, пили чай и обсуждали планы. Мечтали. — Когда-нибудь у нас будет дом с садом, — говорила она, обводя пальцем край кружки. — И ребёнок. И собака. Большая, лохматая. — И лошадь, — добавлял он с усмешкой. — И лошадь, — соглашалась она. — Почему нет? Он не смеялся над её мечтами. Никогда. Он кивал, рисовал в блокноте какие-то свои схемы и прикидывал бюджет. Он был практичным, даже слишком. Но ради неё готов был рискнуть. — Мы сделаем это, Клара. Всё. Обещаю. Он держал слово. Всегда держал. До того дня, когда всё рухнуло. Клара провела рукой по стеклу — тонкая, пластиковая рука, которая когда-то была тёплой и живой. Она помнила, как они держались за руки, гуляя по вечернему городу. Как он прикасался к её лицу, когда думал, что она спит. Как шептал её имя во сне. — Пьер, — прошептала она в пустоту. — Ты всё ещё там? Ты всё ещё помнишь? Ответа не было. Только гул вентиляции и далёкий, едва уловимый звон колокольчиков откуда-то сверху. Но Клара знала: он помнит. Он не забыл. Иначе зачем бы он приходил? Зачем сидел на полу в её камере, молчал, курил и смотрел на неё так, будто хотел сказать что-то, но не мог? Она улыбнулась. Пластиковые губы изогнулись, но в этой улыбке было больше боли, чем радости. — Я подожду, — тихо сказала она. — Я всегда жду. Ты знаешь. Она снова закрыла глаза. Перед ней возникла картина — солнечный свет, кружевные занавески, чашка кофе на столе. И Пьер. Молодой, улыбающийся, с дёргающимся глазом. — Хорошо, — сказала она ему — той, из прошлого. — Я поем. Только не смотри на меня так. Он рассмеялся. Она слышала этот смех — чистый, тёплый, без примеси усталости. Клара прижала руку к груди, туда, где раньше билось сердце. Моторчик гудел ровно, механически. Но она знала: где-то глубоко, внутри этого пластикового тела, ещё теплится та самая искра. Любовь. Которая не гаснет, даже когда всё остальное превращается в пепел. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда. Даже сейчас. Тьма не ответила. Но Клара чувствовала: где-то там, наверху, в кабинете с зелёной лампой и полной пепельницей, Пьер вздрогнул. Как будто услышал. Она улыбнулась и закрыла глаза, позволяя теплу воспоминаний окутать её, как одеяло.