Сцена 38: Тени и свет (Финал)

∞ 🜛🝀🝕 ∞ За дверью лаборатории Сойера было тихо. Слишком тихо. Пьер стоял в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и сжимал в пальцах сигарету, которую так и не закурил. Левый глаз дёргался с такой частотой, что ему казалось — если бы кто-то сейчас посмотрел на него, то подумал бы, что у него нервный тик. Что, в общем-то, было правдой. — Это займёт несколько часов, — сказал Сойер перед тем, как закрыть за собой дверь. — Сиди тихо. Не стучи. Не дыши мне в замочную скважину. И, ради всего святого, не кури в коридоре — там датчики пожарной сигнализации. Пьер не курил. Он просто стоял, слушал, как за дверью иногда раздаются приглушённые звуки: гул оборудования, тихий голос Сойера, что-то бубнящего себе под нос, и иногда — негромкий, почти незаметный звон колокольчиков. Оливер был там. Сойер сказал, что он нужен — для стабилизации нейронных связей, или что-то в этом роде. Пьер не вникал. Он просто ждал. Ждать он умел. Он ждал годами. Ждал, когда Клара вернётся домой. Ждал, когда Поппи перестанет петь по ночам. Ждал, когда Сойер наконец сможет сделать то, что обещал. Но сейчас, стоя за этой стальной дверью, Пьер чувствовал себя так, будто его собственное сердце пересаживали без наркоза. Прошёл час. Или два. Он потерял счёт времени. Где-то в глубине фабрики гудели трубы, где-то на первом уровне смеялись дети, а здесь, в этом безмолвном коридоре, время застыло. За дверью раздался резкий, пронзительный звук — короткий писк, потом ещё один, и наступила тишина. А затем — шаги. Дверь открылась, и на пороге показался Сойер. Его халат был испачкан чем-то синим, волосы торчали во все стороны, а под глазами залегли тени — но улыбка у него была такая, что Пьер сразу понял: всё получилось. — Босс-Чеснок, — сказал учёный, и голос его звучал хрипло, но счастливо. — Заходи. Они… они ждут тебя. Пьер сделал шаг. Потом второй. Третий. Лаборатория была залита мягким, голубоватым светом. В центре комнаты стояло два кресла — большие, с ремнями, но ремни были расстёгнуты. В первом кресле сидела **Клара**. Она была прекрасна. Он помнил её прежнюю — ту, которую видел в камере, ту, что тянула к нему пластиковые руки. Но сейчас перед ним сидела женщина. Не кукла, не монстр, не тень прошлого. Женщина. С розовыми волосами, собранными в высокий хвост, с голубой лентой, с нежным, овальным лицом и зелёными глазами, которые сейчас, увидев его, наполнились слезами. Она поднялась. Медленно, неуверенно, будто училась ходить заново. Её платье — нежно-розовое, с топом в форме сердечка — мягко струилось при каждом движении. — Пьер… — прошептала она, и её голос — низкий, тёплый, с той самой хрипотцой, которую он так любил — прозвучал как музыка. — Ты здесь. Он шагнул к ней, не веря своим глазам. Не верил, что это правда. Что она стоит перед ним. Что она может говорить, двигаться, улыбаться той самой улыбкой. Он взял её за руки — тёплые, живые, с едва заметными швами на запястьях, и прижал к своим губам. — Клара, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Ты… ты… — Я здесь, — ответила она и обняла его. — Я здесь. И я не уйду. Пьер закрыл глаза, чувствуя, как её руки обвивают его плечи, как её волосы пахнут чем-то сладким, как сердце — её сердце, новое, механическое, но бьющееся — стучит в такт его собственному. Потом он услышал шаги. Он поднял голову и обернулся. Во втором кресле стояла **Поппи**. Высокая, стройная, с ярко-рыжими кудрявыми волосами, собранными в два хвоста с огромными синими бантами, с нежным, овальным лицом и россыпью веснушек на переносице. Большие синие глаза смотрели на него с тем же выражением, что и много лет назад, когда она была маленькой девочкой, которая верила, что дядя Пьер спасёт её. — Дядя Пьер, — сказала она, и голос её — тихий, чуть хрипловатый, с той же интонацией, что и тогда — прозвучал так, будто время остановилось. Она шагнула к нему. Плавно, почти танцующе. — Я выросла, — сказала она, и в её словах слышалась не грусть, а удивление. — Я не думала, что мне удастся. Пьер посмотрел на неё. На Клару. На Сойера, который стоял в стороне и вытирал слёзы рукавом халата. — Вы… вы обе здесь, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Вы обе живы. Настоящие. Я не верю… я не смею верить. — Верь, — сказала Клара, беря его за руку. — Мы здесь. И мы останемся. — Мы никуда не уйдём, — добавила Поппи, вставая по другую сторону. — Мы будем рядом. Всегда. Пьер перевёл взгляд с одной на другую, и слёзы, которые он сдерживал годы, наконец потекли по его щекам. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что вы есть. Они обняли его — Клара и Поппи, две женщины, две судьбы, две истории, которые он спас от тьмы. И в этот момент, в этой лаборатории, залитой голубым светом, он почувствовал, что всё было не зря. Сойер стоял в углу, улыбаясь как ребёнок. — Я же говорил, — сказал он, шмыгая носом. — Я гений. Даже утки признали. Пьер засмеялся — впервые за долгое время — и обнял его за плечи. — Ты гений, Сойер. Идиотский, безумный гений. Но гений. — Я знаю, — ответил учёный, утирая слёзы. — Ты мне это сто раз говорил. Колокольчики в углу тихо звякнули. Оливер вышел из тени, улыбаясь своей белой маской. — Мы теперь все вместе, — сказал он. — Настоящая семья. Пьер посмотрел на них — на Клару, на Поппи, на Сойера, на Оливера. И понял, что это правда. Семья. Не по крови. По выбору. По любви. По надежде, которую они не дали умереть. — Пойдёмте, — сказал он. — Домой. Они вышли в коридор. Смеясь. Плача. Держась за руки. А где-то внизу, на шестнадцатом уровне, Людвиг открыл красный глаз и прислушался к шагам. Он знал, что они были там. И знал, что теперь ему придётся ждать дольше. Но он не торопился. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Они смеются. Они держатся за руки, обнимаются, плачут от счастья, глядя друг на друга. Какое убожество. Внизу, в непроглядной тьме шестнадцатого уровня, Людвиг медленно открыл красный глаз. Он не видел их физически — стены были слишком толсты, а камеры давно отключены. Но он *чувствовал*. Каждую вибрацию, каждый шаг, каждую дрожь воздуха, которая доносилась до него через стальные перекрытия. Он ощущал их счастье, как запах гниющего мяса. — Какая трогательная комедия, — прошептал он в пустоту. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Снаружи, в маленьком садике за административным корпусом, Пьер сидел на старой деревянной скамье. Рядом, прижавшись к его плечу, сидела Клара. Её розовые волосы мягко переливались на солнце, а зелёные глаза — теперь тёплые, живые — смотрели на него с той же любовью, что и двадцать лет назад. — Ты не представляешь, как я скучала по этому, — тихо сказала она. — По солнцу. По ветру. По тому, как ты морщишься, когда затягиваешься сигаретой. — Я брошу, — пообещал Пьер, хотя они оба знали, что это неправда. — Не бросай, — улыбнулась Клара. — Ты без сигарет станешь совсем невыносимым. Пьер усмехнулся, обнял её за плечи и поцеловал в висок. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Они думают, что это навсегда. Что этот маленький кусочек рая никогда не кончится. Как наивно. Людвиг медленно провёл костяным пальцем по стене, оставляя на бетоне тонкую, извилистую царапину. — Я помню, как ты впервые поцеловал её, Пьер, — сказал он, обращаясь к пустоте. — Ты был таким неуклюжим. Щёки красные, руки трясутся. И ты думал, что никто не видит. А я видел. Я всегда видел. Красный глаз пульсировал в такт его словам, и в этой пульсации было что-то от старой, полузабытой обиды. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ На лужайке перед садиком бегали дети из приюта. Их голоса звенели колокольчиками, смех был таким же ярким, как летнее небо. Среди них выделялась Поппи — высокая, в синем платье, с рыжими кудрями и двумя огромными бантами. Она сидела на траве, и рядом с ней пристроилась Крафти Корн с альбомом в руках. — Рисуй меня, — говорила Поппи, подставляя лицо солнцу. — Только чтобы я была красивой. — Ты и так красивая, — отвечала единорожка, бережно касаясь бумаги карандашом. Поппи улыбнулась — той самой яркой, детской улыбкой, которая когда-то была потеряна в темноте камеры. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Она выросла. Стала высокой. Но в ней всё ещё видна та маленькая девочка, которая тянула ко мне руку и просила: «Дядя Эллиотт, можно я пойду к дяде Пьеру?». Я тогда не отпустил её. Я не хотел, чтобы она видела его. Людвиг почувствовал, как внутри, в том месте, где когда-то было сердце, шевельнулось что-то тёмное. Не боль. Не сожаление. Скорее, раздражение. — Ты не заслужила этой свободы, Поппи. Голос его звучал глухо. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ На спортивной площадке у забора Оливер ловил мяч, который ему кидал Кикин Чикен. Белые перчатки мелькали в воздухе, а колокольчики на поясе звенели в такт его смеху. Рядом, высоко на ветке старого тополя, сидел КэтНэп и наблюдал за ними сонным, но заинтересованным взглядом. — Ты слишком медленно ловишь, — лениво сказал кот. — Даже я мог бы поймать быстрее, а я сплю. — Я просто разминаюсь! — крикнул Оливер, ловя мяч и бросая его обратно Чикену. — Разминайся быстрее. У меня лаванда выдыхается от скуки. КэтНэп отвернулся, но на его морде промелькнула едва заметная, мягкая улыбка. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Ты всё ещё с ними, Оливер. Мой лучший эксперимент. Ты думаешь, что стал свободным. Но я вшил в твои суставы нечто, что ты даже не чувствуешь. Оно спит. Ждёт. Когда-нибудь я нажму на нужный рычаг, и ты вспомнишь, кто твой настоящий отец. Красный глаз расширился, и в его глубине мелькнул огонёк почти торжества. — Ты вернёшься ко мне, Оливер. Они все вернутся. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ На кухне ПиккиПигги вовсю гремела посудой. Запах ванили и корицы разносился по всему этажу, смешиваясь с детским смехом и гомоном голосов. Грейс Грин сидела за столом, попивая чай и слушая очередную историю Бобби о ментальном здоровье. — …и поэтому, — вещала Бобби, размахивая плюшевой подушкой, — нужно обниматься каждый день! Хотя бы по десять минут! Это улучшает циркуляцию энергии! — Я обнимаюсь с Пьером, — сказала Грейс с озорной улыбкой. — Но он почему-то всегда отмахивается. — Потому что он стеснительный, — засмеялась Пикки, разливая суп по тарелкам. — У него сердце — оно как пирог, снаружи твердое, а внутри мягкое и сладкое. — И дымящееся, — добавила Грейс. — Там полно сигарет. Все засмеялись. Даже Бобби, которая обычно не понимала шуток о сигаретах, заулыбалась. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Они говорят о нём, как о каком-то святом. Как о боге, спустившемся на фабрику. Но я знаю его лучше, чем они. Я знаю, сколько грязи на его руках. Сколько крови, сколько слёз. Он такой же, как я. Просто он умеет притворяться лучше. Людвиг медленно вытянул свою паучью лапу и коснулся стены, отделяющей его от мира. — Ты думаешь, что простил себя, Пьер? Ты думаешь, что эти объятия, этот смех, этот фальшивый рай искупят всё, что ты сделал? Или не сделал? — Он усмехнулся, и звук этот разнёсся по камере, как скрежет ржавых петель. — Ты не прощён. И никогда не будешь. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ В конце дня, когда солнце начало клониться к закату, вся семья собралась в большом зале первого уровня. Пьер стоял у окна, глядя на огни фабрики, которые зажигались одна за другой. Рядом с ним стояла Клара, держа его за руку. Поппи сидела на полу, обложившись рисунками Крафти. Оливер разговаривал с ДогДэем о дежурствах. КэтНэп лежал на подоконнике, прикрыв глаза, но не спал — он слушал, чувствовал. — Ты думаешь, это надолго? — тихо спросила Клара. Пьер повернулся к ней. Его левый глаз дёрнулся — он всегда дёргался, когда он волновался. — Не знаю, — честно ответил он. — Но я буду бороться за это. За каждый день, за каждый час. Клара улыбнулась и прижалась к нему. — Тогда я тоже буду бороться. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Они будут бороться. Они будут надеяться. Они будут строить свой маленький мир, думая, что он вечен. Но вечность — это я. Я — тень, которая всегда рядом. Я — прошлое, которое не уходит. Я — та тёмная нить, которая проходит сквозь все их улыбки, все их объятия, все их обещания. И когда они устанут, когда счастье станет слишком тяжелым, когда их мир начнёт трещать по швам… Я буду здесь. Я всегда здесь. Красный глаз медленно закрылся. Тьма шестнадцатого уровня снова сомкнулась вокруг Людвига, оставляя его наедине с мыслями, которые гнили в его сознании, как фрукт, забытый на солнце. — До встречи, Пьер, — прошептал он. — До встречи, моя семья. Тишина поглотила его слова. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ В зале первого уровня, под тёплым светом ламп, никто не услышал его шёпот. Но где-то в углу, за вентиляционной решёткой, КэтНэп чуть приоткрыл один глаз. Его уши дрогнули, улавливая едва заметный, почти неразличимый звук — нечто, похожее на далёкий, скребущийся шёпот. Он не знал, что это было. Но он знал: что-то изменилось. Что-то тёмное, что лежало внизу, снова проснулось. Кот зевнул, выпустил тонкую струйку лавандового пара и снова закрыл глаза. Он не собирался говорить об этом Пьеру. Не сейчас. Не в этот момент, когда его семья наконец-то была в сборе. Но он запомнил. Он всегда запоминал.