X: Последни танец

17 лет, день одиннадцатый Она вернулась на рассвете. Болота встретили её тишиной — неестественной, пустой. Не стреляли баллисты, не кричали люди, не горели шатры. Только дым стелился над трясиной, и пахло гарью, кровью и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Магия, — поняла Каллигон. — Много мёртвой магии. Она летела низко, над самыми кочками, прячась в тумане. Сердце колотилось где-то в горле. «Серебро, пожалуйста, только не…» Она нашла его на том же островке. Он был жив. Он стоял — шатаясь, но стоял. Крыло висело кровавым лоскутом, из бока торчало три болта, один глаз заплыл от удара. Но он стоял. И смотрел на неё. — Ты вернулась, — прошептал он. Губы потрескались, голос сел. — Я всегда возвращаюсь. — Каллигон приземлилась рядом, прижалась к нему, вдохнула его запах — пот, гной, страх и жизнь. Жизнь, которая всё ещё теплилась. — Что здесь случилось? Где армия? — Ушла, — сказал Серебро. — Не вся. Большая часть. Осталось… может быть, двести. — Почему они ушли? — Ты. — Он посмотрел на неё мутным глазом. — Они думали, что ты сбежала за подмогой. Побоялись, что вернёшься с армией драконов. Решили отступить и перегруппироваться. — Но я не нашла никого. — Они не знают. — Серебро качнулся, и Каллигон подхватила его плечом. — Я сказал им, что ты повела стаю с юга. Что через три дня они будут здесь. Командир поверил. Испугался. — Ты солгал людям. — Ты научила. — Он попытался улыбнуться — вышло криво и больно. — Они ушли. Но они вернутся. Как только поймут, что никто не идёт. — Мы уйдём раньше. — Куда? — Серебро закрыл глаза. — Каллигон, я не могу лететь. Моё крыло… его, наверное, придётся оторвать. Я не потяну дальше. — Я понесу тебя. — Ты сама еле стоишь. — Я сказала — понесу. Она не знала, как это сделает. Но она сделает. Потому что другого выхода не было. --- 17 лет, день двенадцатый Они двинулись на закате. Каллигон взвалила Серебро на спину — он был тяжелее, чем она думала. Почти взрослый самец, с широкими плечами и длинными крыльями. Она шла пешком — лететь не могла, слишком большой груз. Шла по пояс в воде, по колено в грязи, карабкалась на кочки, сползала в трясину. Серебро молчал. Только иногда стонал, когда она делала резкое движение, и сжимал когти на её шее. — Мы дойдём, — повторяла Каллигон. — Мы дойдём, Серебро. — Я знаю, — шептал он. — Ты же синяя. На второй день пути они наткнулись на засаду. Тридцать человек. Оставшихся, тех, кто не ушёл с армией. Они ждали на сухом берегу, с баллистами и цепями. Командир — молодой, с горящими глазами — улыбался, когда Каллигон вышла из тумана. — Синяя, — сказал он. — А мы уж думали, ты сбежала. — Я не бегаю, — ответила Каллигон. — Я просто выбираю, кого убить первым. Она ссадила Серебро на землю — осторожно, почти нежно. Повернулась к отряду. Расправила крылья — израненные, грязные, но всё ещё огромные. — Серебро, не двигайся. — Ты не справишься одна, — прохрипел он. — Я всегда одна. — Она шагнула вперёд. — И я всегда справляюсь. Это была не драка. Это была резня. Каллигон двигалась так быстро, что люди не успевали выстрелить. Она не использовала гипноз — не было времени. Когти, зубы, хвост — и тот, что остался. Она рвала цепи, ломала баллисты, выдирала магические печати прямо из рук. Кровь заливала болото. Крики тонули в чавканье трясины. Когда всё кончилось, она стояла по колено в телах. Тридцать человек. Тридцать смертей. Она не считала — они сами сложились в памяти чёрными пятнами. Она повернулась к Серебру. Он смотрел на неё — с ужасом. Не перед людьми. Перед ней. — Не смотри так, — сказала Каллигон. — Я всё ещё я. — Ты… ты улыбалась, — прошептал он. — Когда убивала последнего. Ты улыбалась. Каллигон подняла лапу, коснулась морды. И правда — губы раздвинуты в оскале, зубы в крови. — Это не улыбка, — сказала она. — Это боль. Она не знала, верит ли он. Сама она не верила. --- 17 лет, день пятнадцатый Она вытащила его. Четыре дня. Сто двадцать миль. Сквозь болота, через реки, по горам. Каллигон не спала. Не ела. Только шла, тащила, падала, вставала — и снова шла. На пятнадцатый день они добрались до пещеры — той самой, где когда-то прятался старый виверн. Он был пуст. Старик ушёл или умер — Каллигон не знала. Она уложила Серебро на сухую траву, облизала его раны, напоила из лужи. Сама легла рядом и провалилась в сон без снов. Она проспала сутки. Проснулась от того, что Серебро тычется носом в щеку. — Ты жива, — сказал он. — Как видишь. — Ты спасла меня. — Ты спас меня раньше. Мы в расчёте. Серебро посмотрел на неё долгим взглядом. Его глаз больше не заплывал — открылся, чистый, серебряный. — Каллигон, — сказал он. — Что мы будем делать теперь? Армия вернётся. Они не остановятся. Гильдия не остановится. Люди не остановятся. — Я знаю. — Мы не можем бежать вечно. — Я знаю, Серебро. Она села, посмотрела на выход из пещеры. Там, за камнями, светило солнце. Там был мир, который никогда не примет их. Там были люди, которые убьют их при первой возможности. — Есть один способ, — сказала Каллигон. — Какой? — Исчезнуть. Не бежать — исчезнуть. Стать мифом. Легендой. Тем, во что перестают верить. — Как? — Перестать убивать. Совсем. Уйти так глубоко в горы, где нет ни одного человека. Ждать. Может быть, через сто лет люди забудут о нас. Может быть, через двести. А может быть, и нет. — А если не забудут? — Тогда мы умрём старыми и свободными. В своей пещере. Не в клетке. Серебро молчал долго. Потом кивнул — как всегда, когда соглашался. — Хорошо, — сказал он. — Давай исчезнем. --- 17 лет, месяц третий Они ушли в самые высокие горы. Туда, где снег не тает даже летом. Где нет троп, нет деревень, нет даже зверей — только камни, ветер и тишина. Они нашли старую нору — глубокую, тёплую, пахнущую древностью. Кто-то жил здесь раньше, давно, до людей. Может быть, драконы. Может быть, кто-то ещё. Каллигон обнюхала каждый угол. Ничего опасного. Только мох, каменная крошка и вековая пыль. — Это наш дом, — сказала она. — Навсегда? — спросил Серебро. — Навсегда. Он хромал — крыло так и не восстановилось до конца. Летал плохо, только на короткие расстояния. Но он был жив. Он был здесь. И это было главное. Каллигон легла у входа, положила голову на лапы и стала смотреть на закат. Красный. Как кровь. Как огонь. Как всё, что она оставила внизу. Но в этом красном она больше не видела смерти. Только свет. — Серебро, — позвала она. — Мм? — Спасибо, что не ушёл. Он подошёл, лёг рядом, прижался боком. Его чешуя была холодной — в горах всегда холодно — но внутри теплилось что-то живое. — Спасибо, что вернулась, — ответил он. Они смотрели на закат, и ветер уносил их запах вниз, к людям. Люди уже шептались: синяя виверна исчезла. Может быть, умерла. Может быть, улетела на край света. Никто не знал правды. Никто, кроме них. --- Год спустя. 18 лет Каллигон сидела на скале и смотрела на восток. Там, далеко внизу, горели огни. Города. Деревни. Жизнь, которая шла без неё. — Ты скучаешь? — спросил Серебро. Он сидел рядом, почти не хромая. Крыло зажило, но летать он так и не научился снова — только планировал с горы в долину. — Нет, — сказала Каллигон. — Я устала скучать. — О чём? — О том, чего не вернуть. Они замолчали. Где-то далеко прокричала птица. Ветер принёс запах сосен и — чуть-чуть — железа. Но очень далеко. Не здесь. — Каллигон, — сказал Серебро. — Ты счастлива? Она подумала. Вспомнила мать, Когтя, Грома, Гуннара, всех, кого убила и кто убил. Вспомнила синее пламя, которое жгло не только тела — память. Вспомнила ночи, когда плакала во сне, и дни, когда не хотела просыпаться. И всё равно — сейчас, здесь, с Серебром, на холодной скале, под звёздами — она почувствовала что-то тёплое в груди. — Наверное, — сказала она. — Настолько, насколько это возможно для такой, как я. Серебро кивнул. Прижался сильнее. — Тогда я тоже счастлив, — сказал он. Они сидели так до рассвета. А когда взошло солнце — большое, золотое, тёплое — Каллигон закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Не бояться. Не планировать. Не вспоминать. Просто дышать. И этого было достаточно.